24

Пятиклассники шли домой после уроков.

— Ох, и здорово же получилось! — восторгался маленький Отмахов, поворачиваясь то к Володе, то к Диме. — Столярка — точно живая: шевельнулась, заскрипела и по-ошла! Я думал, она взлетит!

— Тише ты сумной своей! — сказал Дима. — Да-а! Башка у Сени варит. Земли-то, правда, сколько бурунов навалили!

— Мы-то с тобой нисколько, — сказал Веня. — Вот Володя со своим отрядом…

— «Мы-то, мы-то»! Скажи спасибо, что дров дяде Яше навозили. И хватит игрушечками заниматься. Столярка, дрова! Октябрь вот уже кончается… Что, Володя, молчишь?

— Да я хоть завтра, — быстро заговорил Володя. — Столярку и без меня оштукатурят. И внутри — подумаешь, приборка! Для девчонок работа. Говорю, хоть завтра.

— Вот и ладно. — Затем Дима с безразличным видом спросил: — С Нинкой-то… из-за чего поругались?

— Так, из-за ничего! Я ей плохого ничего не сделал… Какую-то ерунду наплела. — Володя говорил все с большей запальчивостью. — А уж нажаловалась — не прощу! Утром приходит Любовь Васильевна — прямо к отцу в кабинет. Слышу, громко разговаривают, а о чем, не пойму. Я из своей комнаты несколько раз выбегал, будто попить. Три кружки воды выпил, пока понял: про меня. «Я докажу, уж лучше по-доброму», — это Любовь Васильевна отцу. И гусеницей обозвала, только не понял, отца или меня. И почему гусеницей? Вот уж зверь нашелся! Да мне теперь все равно…

— Я тебе говорил, Володя: с девчонками не дружи! — сказал Дима. — Разве сравнить с нами! Такие капризы разведут, так тебя профыркают! Их только за косы дергать, чтобы визжали.

— Нина не такая, это не Тамара, — внезапно сказал Вени, — и не Лиза. Лиза любит пореветь, чтобы ее пожалели, а сама линейку за спиной держит.

Володя молчал. Если бы кто знал, как хотелось ему, чтобы Нина попросила у него, как прежде, стиралку или карандаш, и как он волнуется, когда ее вызывают к доске!

Мальчики вышли на приисковую площадь. Они остановились у дощатого заплота. Там, за заплотом, — приисковая контора, продснаб, клуб.

— Давайте в аммоналку! — предложил Дима: ему, как всегда, не хотелось домой. — Там обговорим все. И день назначим.

— Не могу я сейчас, — ответил Володя, — дело есть…

«Надо к Нине зайти; все же глупо получилось!»

— А мне ужин надо приготовить, — ответил Веня. — Дядя Яша после ночной смены сразу на охоту ушел, должен вот-вот воротиться.

Дима недовольно повел носом и вдруг, заглянув в пролом заплота, сказал:

— Что это народ в клуб валит? Митинг, что ли? Может, сводка новая? А ну за мной!

Мальчики проскользнули в полутемный зал.

На сцене громоздились черные и белые овчины — от них шел острый и приятный дух; навалом лежали грубошерстные серые катанки и изжелта-белые чесанки; пестрой горой высились свитеры, фуфайки, джемперы, в другой горе — телогрейки и ватные брюки черного и стального цвета. В разных местах лежали грудами носки.

— Больше нашего набрали… — заговорил было Веня.

— Тихо ты, Свист! — сердито сказал Дима. — Помалкивай!

За столом, покрытом красной скатертью, сидели Бобылков и Карякина.

Бобылков, принимая от пожилого, в черной спецовке рабочего какие-то вещи, говорил:

— Терентьев Аким Карпович, слесарь-ремонтник, беспартийный — полушубок новый и бурки справные. Записали? Так, Аким, — пропел Бобылков, — не подвел старую гвардию!

— Точно: гвардия старая, а полушубок новый, — ответил Аким Карпович. Он повернулся боком и показал ребятам черный ус, приподнявшийся в улыбке.

— Правильно, правильно, — согласился Бобылков и как-то аппетитно, вкусно похлопал по полушубку ладонью.

— Все, Аким Карпович, — сказала Карякина. — Иди ужинай.

Слесарь повернулся, чтобы идти. В это время одним прыжком выскочил на сцену Сеня Чугунок. Он чуть не столкнулся с Акимом Карповичем.

— Осторожней, парень! — сказал тот, приостановился и удивленно спросил: — А ты зачем пожаловал? Ты что, в комиссии состоишь?

— Зачем — в комиссии? — весело и зычно ответил Чугунок. — Ну-ка, Любовь Васильевна, записывай побыстрее товарища Металликова, а то, вы же знаете, мне в вечернюю, драгу запускать.

Он вынул из бумажного свертка разовую фланелевую рубашку и развернул ее.

— Новая, раз только и надеванная. Ловите! — Он перебросил рубашку Карякиной.

— Без фокусов, Сеня, никак не можешь! — Карякина подхватила рубашку на лету. — Рубашка подходящая, теплая… Записывать?

Бобылков посмотрел на рубашку, розово сверкнувшую под лампочкой, потом перевел взгляд на Сеню и открыл рот, собираясь что-то сказать.

Тяжелая рука слесаря вдруг легла на руку Карякиной; слышно было, как хрустнул, сломавшись, грифель карандаша.

— Любовь Васильевна, не принимайте. И ты, Сеня, погоди.

Чугунок уже пошел было к краю сцены, но тут повернулся к слесарю:

— Что за шутки, Аким Карпович? Или вы не видели рубашку? Так посмотрите… очки наденьте. — Он схватил со стола рубашку, снова развернул и поднес к лицу пожилого слесаря. — Говорят вам, рубашка раз только и надеванная.

— Правильно, позавчера по ордеру получил! — подтвердил начальник продснаба.

Слесарь подошел к Чугунку вплотную, протянул руку, но, вместо того чтобы взять рубашку, быстрым движением прикоснулся к пуговицам наглухо застегнутой телогрейки. Она распахнулась, обнажив на секунду коричневое, плотное, мускулистое тело. Чей-то вздох раздался в зале. Дима оглянулся, но никого не увидел в темноте, только смутны ряды стульев и неясно очерченные колонны. Дима снова взглянул на сцену: Чугунок бросил рубашку на стол, с силой оттолкнул слесаря и быстро застегнул телогрейку.

— Последняя у него рубашка эта! — сказал слесарь. — Вот что!

Карякина взяла рубашку и протянула Чугунку.

Тот отступил на шаг и заложил руки за спину.

— Возьмите, — сказал Бобылков. — Не лишняя она у вас. По ордеру дали, потому что с вами случай такой произошел… Последнюю рубашку не возьмем.

— Последняя? Да, последняя! — крикнул Чугунок. — А жизнь у бойца не последняя? Она ему что — лишняя? Ее снова не наживешь. Я-то рубашку наживу. А вы… вы… бюрократы!

Молчание показалось ребятам долгим.

— Я вас прошу, я вас очень прошу, — сказал Сеня.

— Ну что ж, давай, чертушка! — сказала Карякина. — Может, эта рубашка кому-то счастье принесет.

Загрузка...