На лесных тропинках

ПЕСНЯ БОЛЬШОГО ОНЕГО

Солнце скатилось за игольчатую зубчатку Оштинского кряжа, а мы с Григорием Ефимовичем все еще сидим на старом валуне подле большого Онего и нам не хочется покидать это место. Воздух чистый, вокруг свежо и просторно. Над нашими головами с хворканьем, легко шумя крыльями, пролетает вальдшнеп, утиный косяк со свистом проносится к большой протоке Кобыльего озера. В маленьком болотце закудрявили журавли. Далеко в синем небе одна за другой вспыхивают звезды. Григорий Ефимович часто поднимает к глазам бинокль и всматривается в даль озера, туда, где впадает Вытегра-река. Что он там видит? Чего ожидает? А озеро спокойное, будто зеркальный поднос, и луна отражается в нем.

— Эх, браток, — вздыхает Ефимович, поворачиваясь ко мне. Глаза у него теплые, карие, светятся, искорки в меня кидают. — За свою-то жизнь я много объездил, и уж по правде сказать хватил хорошего, а еще больше худого, но от воды никогда не бегал, прикипел к ней. Был я на батюшке Амуре, плавал по Лене от истоков до устья, рыбачил на Байкале, и, честно признаюсь ни одна вода так не притягивала меня к себе, как эта, онежская.

— А что ты в воде-то нашел хорошего? — спросил я его.

Григорий Ефимович сразу вспыхнул, загорелся и глаза округлились:

— Тебе трудно понять, — заговорил он, — ты рыбак любитель, пять дней весла сушишь и только на шестой выезжаешь в озеро и рыбачишь на червячка. Тоже наживка… одна потеха.

— Отдых, а не потеха, — возражаю я.

— Может быть, для тебя и так, а для меня… — Он поднимается с валуна, большой, высокий да широкий в плечах, ставит ногу на серый камень, глядит на озеро, а там пусто. Голубеет вода, кое-где означается легкая рябь. Пока Григорий Ефимович обозревает даль озера, я думаю, с чего же мне начать песню про большое Онего? Может быть, с белых берез, что так плотно прижались подле воды на узком перешейке Петровского канала и Онего? Может, сказать о черемухе, так щедро рассыпанной по всему побережью? Черемуха вся в цвету, и кажется, что по берегам только что пробежала первая снежная пороша, покрыла белым пуховичком лиственный лес. Днем, когда налетает ветер, белые пушинки срываются, падают в воду и плывут к береговой отмели.

Может быть, поведать о малых борах с бронзовыми мачтовыми сосенками? Там, на зеленой шубейке земли, не найдешь сучков и валежин, все прибрано, приглажено и по веснам оживает цветной ковер по-новому.

Двадцать лет я езжу рыбачить на Онежские луды, на маленькие озера подле Онеги, устаю и тут же отдыхаю, открывая тайники природы. В эту раннюю весну я впервые увидел диковинку наяву — серебряный косяк корюшки.

Григорий Ефимович круто спустился к озерному берегу, сложил ладошки губником и, как Соловей-разбойник, просвистел в них три раза.

Я принял этот посвист за шутку, смотрел на Онего, а оно весело, с азартом играло серебром разменным. «Почему? — думал я, — ведь ветра нет, ничто не шелохнет, не прозвенит». Потом, когда серебряная рябь стала видна простым глазом, я понял, что это идет большой косяк корюшки. Со скоростью пешехода косяк направлялся от устья реки Вытегры к Черным пескам. Когда он миновал Черные пески и вышел к тихому течению реки Мегра, свернул вправо и, поблескивая серебристыми брызгами, направился к Мегринской косе с верблюжьим горбом.

Причалил катер рыбзавода. За его кормой был большегрузный карбас. Он привез рыболовные снасти и семь рыбаков, семь онежских богатырей. Среди них оказался только один старый рыбак, у которого давненько морщины избороздили лицо, да и волосы были, что первый ленок. Заглавный рыбак Терентий вышел из карбаса, широким шагом подошел к Григорию Ефимовичу, без улыбки, но тепло проговорил:

— Спасибо за сигнал, — помолчал и разочарованно дополнил, — но зря вы беспокоились.

— Почему? — спросил Григорий Ефимович.

— Косяк корюшки идет не сюда, а к протоке Кобыльего озера, туда надо двигать.

— Успеем?

Терентий пожал плечами, на затылок сдвинул серую кепчонку, откинув башлык брезентового плаща, и повернулся к рыбакам:

— Как думают ребята?

— Надо ехать в протоку, — ответил старый рыбак Петрович. — Сейчас косяк огибает Новый мыс, скоро подойдет к Кобыльему, пора и нам.

Развернувшись в устье Мегры, катер рыбзавода взял направление к каналу, чтобы по его водам приплавить рыбаков к протоке Кобыльего озера. Мы с Григорием Ефимовичем, боясь отстать от быстроходного катера, решили миновать обводный канал.

Редчайшая, опьяняющая красота встретила нас у Кобыльего озера. Бугристые сопки, поросшие ровным сосняком, отделяли большое Онего от Кобыльего, выставив вперед три мыска, и они, будто часовые, сбежав к серой гальке, берегли покой. Перед мысами — полукруглые обрывы, сплошь переплетенные сухожильными корневищами сосен.

Сосновые боры, озера, заливные луга, цветущая черемуха, белые березы с опущенными зелеными ресницами, небольшой, но уютный домик рыбака у Кобыльего, протоки малые и большие, то вбегающие, то выбегающие из Онего — все это малости, а не главное, о чем мне хочется рассказать. Может быть, я неправ? Может быть, все это и есть главное? Много я встречал и провожал весен на берегах озер и рек, и каждая из них была непохожа на предыдущую. Прошлогодняя весна открылась звучной песней с веселым танцем журавлей и была холодна, что первый ледок. А эта? В ней свое, доброе тепло, которое она и раздаривает вокруг для того, чтобы скорей созрели живительные соки. В этой весне свои напевы, и я впервые услышал голос ночного соловья. В черемушнике он запел. Как запел!

От устья Мегры до Кобыльего озера четыре километра. Четыре километра красоты, от которой трудно отвести глаза. С высокого бугра видна деревенька Усть-Мегра Онежская — это база рыбаков. На ровном плато, прилизанном волнами, на языке, высунутом из реки Мегры и Онего, люди давно построили себе деревянные домики, ладные и просторные, жили в них, пахали поблизости неширокие поля, косили заливные луга, а главное ловили рыбу, много ловили. Ловушки у них были разные: корекод, гавра, тонкие сети и продольники, мережи и массельги, мутники и невода. Ловили сига и палью, лосося и форель, судака и щуку, леща и язя, корюшку и ряпушку, налима и даже стерлядь.

Сейчас на месте Мегры Онежской остались три домика и склады рыбзавода. В одном домике живет старый охотник, бакенщик Василий, или дедушка Вася, как его величают рыбаки, наезжающие по выходным из Вытегры. В другом домике — рыбацкий бригадир Терентий, а в третьем — кладовщик рыбзавода. Люди живут, не ощущают одиночества, поют песни, детишек нянчат, и с малолетства приучают их к воде. Я впервые этой весной попал у Онежского «Лукоморья» в рай земной, но не в сказке, а наяву, и без всяких домыслов и преувеличений. Я по-новому увидел неоглядный мир природы, хранящий в себе большой покой, несказанную радость и вольную мятежность.

В прошлом году на рыбалке подле Онего, в одной из проток Кобыльего, мы сидели с Григорием Ефимовичем и выуживали из протоки крупных горбатых окуней.

Вокруг было тихо, ни всплесков, ни волн, и нам казалось, что чистое без помаринок небо не обещает в скором времени ветра. Но мы ошиблись. Неожиданно поднялся ветер, да такой, что нашу лодчонку сорвало с якорей и бросило в густой тростник. Кое-как мы пробрались через тростник к берегу, вышли на бугор, спустились на мыс, и во всем буйстве увидели Онего. Оно дышало, вздымая свою могучую грудь выше сосновых борков. Волна кидалась к берегу и с шумом перекатывала камни, полируя их своим широким языком. Я не мог устоять на гальке, боясь, что прибой омоет меня, отошел и стал смотреть вдаль. Кроме белых гребней волн, я ничего не видел, но слышал, как Онего в ярости катит валы, и они поют величаво и грозно.

— Вот вам и песня, — подойдя ко мне, проговорил Григорий Ефимович. — Такую песню любо послушать, вековую, древнюю. Какая в ней силища!

А песня все ширилась и ширилась. Она доходила до нашего валуна, где мы сидели, с накатом волн. Над расшумевшейся водой неистово кричали чайки.

Подошел Терентий. Он весь вымок, с одежды стекала вода.

— Ты откуда, парень? — спросил его Григорий Ефимович.

Сбрасывая с плеч ватник, Терентий улыбнулся:

— Оттуда, — кивнул он на озеро.

— А лодка?

— А лодка где-то ныряет. Ништо, поныряет, да к берегу Онего пригонит, с пустой лодкой играть не будет.

И снова Терентий поведал нам о буйстве Онего:

— Тогда я еще юнцом был, но повадки озера уже знал. Отец заболел, вот я и выехал осматривать ловушки. Далеко, наверное, километров с десяток от берега. Когда выезжал, то Онего было спокойно. Думаю, все будет в порядке. Возьму из сеток рыбицу, вернусь с уловом…

До сеток оставалось не более километра, уже были видны отцовские приметины, и ни с того ни с сего забушевало Онего. Я смотрел на небо и видел, как черная туча падала прямо на воды. Поднялись волны, и мой карбас стало кидать из стороны в сторону, да так, что я еле успевал поворачивать его навстречу волне. Кое-как догреб до сеток. Ноги расставил пошире и начал выбирать сеть прямо в карбас. В ячеях полным-полно насовалось рыбы: крупные судаки, язи, лещи, даже форелины и лосось. Сетку выбрал в лодку, а впереди еще пять. Как назло ветер не утихал. Волна била в корму. Потеряв счет времени, весь мокрый, я все же снял сетки, а волны захлестывали лодку, она наполнялась водой. Взялся за ведро, стал вычерпывать воду. Потом меня отнесло волной, а куда — не знаю. Карбас терял плавучесть. Неожиданно он остановился накренившись. Я вышел из карбаса на песчаную гальку, но не устоял, сел прямо на сырой сыпучий песок, выругался, а сам подумал: как с волнами ни борись, а за матушку землю держись!

Перед началом заброски невода в воду рыбаки закурили и стали говорить о том, как лучше взять косяк корюшки, если он подойдет. Терентий и Григорий Ефимович все время смотрели вдаль, не появится ли косяк, не покажется ли серебристый бриз[1]. Но в протоке было спокойно. Косяка не было. Куда он повернул? Какой тропой пошел? Или, может, опустился ниже ко дну и там идет? Все может быть. Терентий развел руками, на лице беспокойство, озабоченность. Вдруг да рыбица повернет в глубь озера, тогда ищи ветра в поле.

— Малость подождем, посидим, поглядим, — сказал он рыбакам и позвал к себе Петровича.

Петрович по рыбной части большой знаток, более полстолетия промышляет рыбу в Онего и малых озерах, кормит людей. Рассказывают про него, что во время войны плохонькими ловушками занимался подледным ловом и кормил не только семьи фронтовиков в своей деревне Юкса, но и в достатке снабжал наши воинские части, стоявшие на Оштинском направлении. Когда Петрович сел на камень подле Терентия, тот его спросил:

— Бывало, дед, у тебя, чтоб не так, не этак, ни богу овечка, ни черту кочерыжка?

Петрович рассмеялся:

— Бывало, паренек, бывало. Иной раз рыбу ловишь, а гороховую похлебку варишь. Как-то за косяком ряпушки я гнался два дня, да обманула она меня. Только на третьи сутки увидел тот косяк, да опять потерял… Обманчивое наше дело и довольно трудное. Рыба сама не придет, ее искать надо. — Петрович посмотрел на Терентия, потом перевел свой взгляд на Григория Ефимовича, тихо проронил: — Волноваться рыбаку не положено. У нас ведь так: девяносто девять раз пусто, а в сотый — густо. Может, корюшка-то сейчас нам спинку покажет, а хвостик мы сами углядим.

— Это тоже бывает? — спросил Терентий.

— Бывает. Часто бывает. Ведь у рыбы свои законы и она их исполняет. Иной раз плавится поверху к тебе в торбу, а потом шмыг и нет ее, на дно улеглась. И коль подождешь с неводом обряжаться, снова поднимется. Вот уж тогда, братан, не зевай, подхватывай.

И как будто по «закону», упомянутому Петровичем, метрах в трехстах от берега ожила вода легким бризом. Терентий посмотрел на Григория Ефимовича, которому он доверял, как себе.

— Может, пора? — спросил он.

— Сам знаешь, не первогодок, — ответил Ефимович и подмигнул Терентию: — Я ж директор рыбзавода и наезжаю сюда потому, что люблю озеро.

А Терентий уважал Григория Ефимовича за то, что он никогда без надобности не вмешивался в его рыбацкие дела, полностью доверял ему.

Не отрывая бинокля от глаз, Терентий поднял руку, быстро повернулся к рыбакам:

— Двое мочи весла. Петрович на выброску невода!

Я посмотрел вперед и за первым стражем мыса Кобыльего озера, в большой бухте вторично увидел серебристый косяк корюшки. Она шла к протоке, чтобы, проскочив ее, остановиться подле тростниковых зарослей Кобыльего, а, может быть, махнуть и в Мегро-озеро, которое соединяется с Кобыльим широкой протокой.

Карбас удалился от берега метров на триста и «заглавный рыбак» Петрович стал выкидывать в воду пряжки большого невода. Вот уже взята в полукольцо полукилометровая прибрежная вода, триста метров невода обвели косяк и повернули его к отмели. Вот тут-то, оказавшись в окружении, корюшка заиграла серебром, и вода синими брызгами поднималась и опускалась, а большая луна положила свои лучи на воду бухточки, на серебряные блестки корюшки, с какой-то нежностью и спокойствием кинула на серую гальку длинные тени деревьев. Вечер был довольно тихий и теплый. Небо, далекое и синее, застыло в неподвижности.

Когда карбас причалил к берегу, рыбаки разбились на две группы, и, взявшись за крученые веревки, потянули невод. Кольцо поплавков суживалось, а корюшка билась, волновалась, стремилась под невод, чтобы уйти из ловушки. Но было ясно, что невод попал в удачу и корюшке выхода нет.

Я смотрел на рыбаков и думал, с чем бы сравнить их труд. Может быть, с работой шахтеров, которые постоянно, изо дня в день выдают из подземных кладовых «на гора» черное золото?

В первый запуск невода корюшки попало не так уж много, сотни полторы центнеров. Пустой карбас, который мы недавно приплавили к рыбакам, наполнился больше чем наполовину. Среди корюшки попались крупные язи, лещи и несколько судаков. Закидывают невод снова, и опять же по старой тоне. Я недоумеваю. Подхожу к Григорию Ефимовичу, спрашиваю:

— Почему заброс ведется в месте, по которому только что прошел невод?

Григорий Ефимович щурит добрые глаза:

— Рыбаки знают, что оставшаяся корюшка будет кружить в этом месте, искать ту, которую мы выловили.

И правда. Вторая тоня оказалась богаче. Карбас уже нагружен до отказа. Я спрашиваю:

— Сколько же вы за свою жизнь достали из Онего рыбы?

Терентий сдержанно ответил:

— Чудак! Разве можно все учесть.

В низине около лекшмозерского болотца прокудрявили зорю журавли. Стаи уток, вылетев из тростниковых зарослей, спешили в протоки на завтрак. На берегах от ветра шумели сосенки. Мы возвращались с путины в маленькую деревеньку.

Терентий стоял на палубе катера, скрестив руки на груди, и с неиссякаемым интересом рассматривал прионежский ландшафт, как будто видел его впервые. Я же, откровенно говоря, любовался им, сравнивая его с былинным богатырем Алешей Поповичем, и думал: «Не вывелись еще на земле Прионежской богатыри русские».

Рядом с ним стоял Григорий Ефимович. Видно было, что ему все тут нравилось, полюбилось. Когда катер выплыл на гладь Петровского канала, Григорий Ефимович высоко поднял голову и его глаза от удовольствия заискрились:

— Добро. Красиво. Просторно. Воздух чистый, а водица? Кажется, ее досыта не напиться.

Терентий и Григорий Ефимович сходны по характеру, только Терентий ниже ростом, но шире в плечах и малоразговорчив.

Много раз я видел их на рыбном промысле, людей смелого, спокойного характера. Мне нравилось в них решительно все, что бы они ни говорили, что бы ни делали. Нравилась в их работе полная независимость, манеры в движении, скупой, но довольно понятный разговор с оканьем.

В августе мы выехали на промысел к Черным пескам Онежского озера. Черные пески — древнее название, теперь уже устаревшее. Пески совсем не черные, а самые обыкновенные — серые, и только по вечерам в тихую погоду полоса мелководья от тростниковых зарослей светится голубизной. Пески находятся между устьем Вытегры и устьем Мегры, почти напротив озер Великого и Котечного.

Мы с Григорием Ефимовичем сидели в лодке, которая стояла на якорях в полукилометре от берега, у густого тростника-пуховика. Терентий в этот раз сам забрасывал невод, а когда он был подтащен к берегу, то из него молодой рыбак, которого Терентий называл Васюхой, извлек крупную стерлядь и уже размахнулся ею, чтобы головой рыбины ударить о борт. Всегда тихий, спокойный Терентий вскипел, задрожал, кинулся с кулаками на Васюху, неистово закричал:

— Не смей рыбину бить! Кидай ее в воду! Немедленно…

Окрик Терентия и вся его напружиненная фигура остановили рыбака. Васюха не ослушался, но с сомнением кинул стерлядь обратно в воду, сказав:

— Может, я эту в воду? — В руках он держал крупного судака и, не дожидаясь ответа от Терентия, как бы в отместку за крик, бросил и судака за борт карбаса, и встал перед Терентием, как будто ждал удара. Но тот пожал плечами, независимо улыбнулся и с горечью проговорил:

— Дураки только для себя пишут законы и по-своему их исполняют.

Эту перепалку рыбаков мы с Григорием Ефимовичем слышали, и он сказал:

— Однако жаль, что еще не все люди отчетливо понимают, что добро и что худо, и делают иногда худое, относя его к добрым намерениям, а жаль…

После, когда рыбаки сели у костра пить чай, Григорий Ефимович, как будто ничего не зная о брошенных стерляди и судаке, начал такой разговор:

— Много лет назад на большом Онего побывал крупный ученый ихтиолог по фамилии Кесслер. Он тогда утверждал, что появление в Онего стерляди — явление совершенно случайное, что стерлядь в озере жить не может. А другой ученый — Поляков, вопреки утверждению Кесслера, заявлял, что стерлядь в Онего была, есть и будет. Но ведь у нас сохранились потомки старых рыбаков, и они утверждают, что стерлядь попала в озеро из разбитого суденышка с мальками. Во времена наместника Олонецкого Тутолмина появилась стерлядь. Вот как она попала в озеро. Его превосходительство пожелало около Логмозера вырыть пруд, и заселить его мальками стерляди, сома, осетров. Судно, на котором были мальки, вышло из Санкт-Петербурга, в Онего попало в большой шторм, и около Ивановских островов было разбито вдребезги. Такая же участь постигла и другое суденышко, которое доставляло стерлядь уже взрослую, в подарок сосланной в Олонец царице Марфе Иоанновне. Однако стерлядь прижилась и ее стали вылавливать. В 1784—1789 годах стерляди стало так много, что она в ученых книгах о рыбе числилась наравне с сигом, которого в Онего прорва. Особенно богатым был улов в 1786 году. Потом стерлядь исчезла невесть куда, а через полсотни лет снова объявилась в озерах Великое и Котечное. В 1882 году рыбак из деревни Кузры поймал стерлядь весом в двенадцать фунтов и самолично, в живом виде, доставил ее в Петергоф императору Александру Третьему. В августе 1885 года отец Терентия поймал двенадцать стерлядей в устье Мегры. После этого она опять куда-то исчезла. Куда? Многие пытались найти стерляжью тропинку, но безуспешно. До 1969 года стерлядь в Онего никто не вылавливал и не видывал. А ведь она жила, питалась, а где хоронилась — опять для нас, рыбаков, потемки, и ни один ученый не мог в этом разобраться. И вот в прошлом году, в Вытегорском водохранилище, во время подледного лова, в наш невод попало около полсотни стерлядок, некрупных, и мы их опустили обратно в воду. Это уже есть рыба, и, как видно, она пришла в наши воды не в гости, а на постоянное жительство прописалась. На этот раз стерлядь пришла не в суденышках, а прямым путем с матушки Волги. Пусть Василий не обижается на Терентия. Он правильно поступил. Если Василий сегодня кинул обратно в воду одну стерлядь, то годиков через пять возьмет не одну, а сотню. Богатство голубых вод надо оберегать, приумножая его, мы облагораживаем самих себя, создаем запас рыбы для себя же.

— А ведь правда, — отозвался Петрович. — Раньше-то мы рыбу оберегали, мелочь совсем не брали.

— А теперь берут всякую. Поглядите, что делается вечером у Вытегорского водосброса. Сколько рыбаков, и все с сачками, а что они ловят? Тьфу, мелочишку. И зачем бы так-то, ведь крупной хватает! — добавил Василий. — Мне жаль снетка, который идет к нам из Белого озера, сколько его в пути истребляют. Задержать бы. Пусть в Онего идет и размножается.

Поднялся легкий ветерок, и Онего задышало глубже, стало сердиться. Косые волны обдавали карбас синими брызгами, и он качался на воде, словно детская зыбка.

Последняя тоня была тощая. Южный ветер гнал рыбицу к северному берегу. Однако это не напугало рыбаков. Терентий знал, что Онего не Волга, не Дон, не Днепр, где в штормы рыба жмется к берегам и ее легко вылавливают. Здесь она в ненастье уходит на глубинку, к островам, которых полно в Онего.

На этот раз мы рано возвратились с промысла. В избе у Терентия было тепло и приветливо. Хозяин, раздевшись, прошел в комнату к кровати, где спали его дети, поправил упавшее с них одеяло, улыбнулся с плохо скрытой радостью, а выйдя из горенки, не без гордости проговорил:

— Будущие рыбак и рыбачка, — снова улыбнулся. — У нас в семье уж так повелось: мой прадед, дед, отец были рыбаками, ну и я, стало быть, тоже в них удался. А мои дети? Тут, брат, понять надо! У них образование по рыбной части будет настоящее, не доморощенное. И рыбицу они будут вылавливать не сетками из «китайских ниток», из которых еще мой отец вязал снасти и в наследство оставил, а капроновой сетью будут ловить. В это я верю.

До чего хорошо, когда над тобой ясное солнышко греет, тело в истому кидает, и коль спрячется оно за вуалью небольших облаков, то сразу повеет прохладой, ароматом лесных цветов, да и певчие птицы веселей запоют.

После сытного завтрака, что сготовила жена Терентия, мы с Григорием Ефимовичем идем на улицу, садимся под березку, долго молча курим, думаем, мысленно выясняем, что пропустили во время путины, чего не доделали. Потом дремота одолевает нас, и мы растягиваемся на шелковой траве. Легко дышится, спокойно сердце бьется.

На обводном канале стрекочут моторы, шумит вода. Рыбаки, любители природы едут в мегринскую веселую бухту на отдых. Едут порыбачить, сварить уху на берегу и с удовольствием сесть в большое застолье с ложкой-долбленкой. В эти выходные дни маленькая Мегра Онежская попадает в полное окружение лодок с подвесными моторами разных конструкций.

Сколько это несет радости мегровчанам, сколько прелести увидят тысячи вытегорцев, вознесенцев в большом и тихом Онего.

Проснулся я раньше Григория Ефимовича, он еще крепко спал, разметав руки на мягкой траве, и, по всей вероятности, снились ему добрые сны. Солнце уже полыхало за голубым полушалком западной зубчатки лесного кряжа. Я сходил к каналу, помылся его водой и добрым вернулся к месту нашего отдыха. Григорий Ефимович, уже одетый, сидел на свежесрубленном пеньке большой ольшанины, доедал оставшуюся с вечера копченую форель.

— Не хочешь погрызть? — спросил он меня.

— Нет, не хочу.

— Тогда думай, где будем вечерять да зорьку встречать.

Я ему ничего на это не ответил, а он спросил:

— Видал ли ты, Григорий, весенний танец журавлей?

— Нет, не видывал.

Григорий Ефимович усмехнулся:

— Ты ж, парень, охотник, и не увидеть такое диво — стыдно.

— Нисколько не стыдно, ведь такие дива не каждому кажутся, — ответил я.

— Хочешь поглядеть?

— Очень.

Григорий Ефимович посмотрел на часы, на закат солнышка, заторопился, закричал:

— Скорей едем, едем!

— Куда?

— На танцы.

Я расхохотался от всей души, а он рассердился:

— Чудик ты вольнодумный, разве над таким дивом можно смеяться. Это ж кладезь ума и разума. Поехали!

Мы круто обрядили лодку, свалили в нее своя пожитки, взяли на пироги у Терентия крупной рыбы и отчалили от берега Мегры Онежской. А когда мотор взревел, я спросил Григория Ефимовича:

— До места танцплощадки далеко?

— Нет, туточки за перекатом, рукой подать.

Но перекат оказался в тридцать километров. Мы ехали по обводному каналу в направлении Вытегры, и я все ждал, когда капитан свернет лодку в кусточки, остановит мотор и скажет: «Приехали». Больше часа, на полном газу он гнал лодку, и только тогда, когда стал виден малый маяк, Григорий Ефимович сбавил ход, завернул в протоку, соединяющую канал с озером Котечное, повернулся ко мне, шепотом проговорил:

— Здесь, парень, здесь их танцплощадка.

С большими потугами мы добрались на веслах до Котечного и в густых зарослях ивняка правого берега остановились.

— Посидим, поглядим, как птица танцует, — сказал Григорий Ефимович, улыбнулся, погрозил мне пальцем: — Смотри, с птицей не заигрывай, ружье оставь в покое да и сам не вздумай вместе с ними вытанцовывать, — а потом, закурив, с ехидцей добавил: — Такое тебе еще не осмыслить, ты в таких делах не осведомлен.

Над протокой да и над тростником озера поднялся легкий туман, прикрывая собою водную гладь, как кисейной занавеской. Прямо перед нашими глазами была небольшая лужайка, да такая, что если корова ляжет на нее, то ей хвост протянуть некуда, в кусты угодит.

— Вот тут, на этой лужайке они будут вытанцовывать, — тихо проронил Григорий Ефимович.

— Гопака? — спросил я.

Косо посмотрел на меня старый рыбак, но промолчал, не уколол.

Рядом с нами на свободной от тресты водной глади, спокойно, не чувствуя постороннего взгляда, купалась стая уток, разговаривая на своем языке, ведомом только им одним. Григорий Ефимович был не охотник, в жизни ружья не имел, не стрелял из него, и теперь с безразличием смотрел на утиные забавы. А я? С детства с ружьем не расставался. Еще в девятьсот десятом году дед подарил мне ружье «Стромберг», которое я заряжал всегда со стула, а в лесу с кочки или с пенька, и стрелял с подставки из ольшанины. Сейчас рядом со мной, в лодке, стояло ружье полукрупповской стали «Ястреб», и, завидя уток, я, точно гончая собака, душой взлаивал, но для друга молчал. Он видел все это по моему лицу, подразнивал меня: мол, чего видишь, какого лешего не стрельнешь — утки-то к тебе на ствол вешаются и в кошевку сами просятся. И в самом деле, утки безбоязненно подплывали к нашей скрытой в кустах лодке.

— Тш-ш-ш-ш… — Услышал я шепот Григория Ефимовича. — Кажется, гости появляются.

Я посмотрел в небо и увидел девять крупных птиц. Это были журавли. Они без крика летали над луговиной и, очевидно, высматривали, нет ли кого поблизости. Потом, убедившись в безопасности, стали по очереди приземляться, а приземлившись, все сбились в одну кучу, образовав круг, и смотрели во все стороны.

Мы сидели в лодке, в густом ивняке, и нам через ветки была видна вся лужайка с журавлями, которые, ткнувшись хвостами друг к другу, стояли, молчали, не двигались. Журавки были от нашей лодки метрах в двадцати. Минут пять они стояли на месте, а потом один, по всей вероятности, их вожак, вышел первым из кучи, ясным и зычным голосом прокурлыкал два раза, этим давая остальным понять, что, мол, время начинать танец зари. Журавли сразу окружили вожака и стали ходить вокруг него поочередно, своим криком возвещая, что они начали танец.

Широко раскинув исполинские крылья, в самом центре стоял большой петух — журавль и все время выговаривал «кур-ли-кур-ли-кур-ли»… значит, спрашивал, не пора ли повеселее. Приняв сигнал вожака, остальные стали бегать вокруг него, задрав голову и распустив крылья, но ими они не махали, а держали в одинаковом положении, а нам, смотрящим из-за веток ивняка, казалось что на лужайке не журавли танец ведут, а распустился большой бутон лилии.

Потом вожак закрутился на одном месте, да так быстро, что я еле-еле успевал следить за ним, а потом круто встал, точно вкопанный, опустив клюв к земле, а остальные, соединившись в четыре пары, разбежались по мелким кусточкам и долго оттуда не появлялись. Призывный клич вожака снова вернул их на место, и новая кадриль началась. Сейчас они степенно ходили наперекрёст и каждый старался поклониться, поприветствовать друга с прилетом в родные края, а уж потом, сгрудившись, сомкнулись клювами в одной точке.

Долго танцевали журавли. Мы с Григорием Ефимовичем забыли счет времени, да надо признаться, чертовски захотелось курить. Я потянулся в карман за сигаретами, а Григорий Ефимович уже потихоньку курил. Однако дым от табака, пробиваясь сквозь ветки, сразу терялся в тумане, а на озере по-прежнему спокойно купались утки.

С наступлением темноты журавлиная стая растаяла. Куда они убежали, для нас осталось тайной. В воздух они не поднимались, очевидно, укрылись в кустах до утренней зари.

Мы вытолкнули лодку из зарослей и скоро вывели ее в протоку. Григорий Ефимович запустил мотор и повез меня не в Мегру Онежскую, а в ночную Вытегру.

На душе было так радостно, как нежен и радостен был весенний танец журавлей.