Николай Хайтов Барабанщик

После захвата здания общины партизанами в день вооруженного антифашистского восстания в Крушице состоялся всенародный митинг. Рассыльный куда-то делся, и некому было перед митингом бить в барабан, чтобы собрать народ. Тогда роль глашатая взял на себя сельский пастух бай Крыстю — бывший военный барабанщик. Люди видели, как он направился, стуча по булыжнику своей деревянной ногой, к сельской площади, и вскоре оттуда разнесся по селу торжественный и тревожный речитатив призыва к атаке. В наступившей после мертвой тишине прозвучал голос старого ветерана:

— Сообщается господам селянам…

Еще живы, кто помнит, как в те мгновения выглядел бай Крыстю — усы торчком, побледневшее лицо, горящие глаза, величественная фигура, хоть ростом бай Крыстю не вышел. Но никто не мог воспроизвести то ликование, с которым он провозгласил о падении капитализма. Сто валторн, гайд и скрипок, слитых воедино, не могли бы передать трепет его охрипшего от волнения голоса.

С тех пор барабан и барабанщик стали нераздельны, потому что на следующий день новый народный староста назначил бывшего пастуха бай Крыстю общинным глашатаем, и он надел мундир с высоким, отделанным галуном, воротником и неведомо откуда раздобытую им красноармейскую фуражку. Потертый ремень барабана новый глашатай заменил парадным офицерским ремнем. Бронзовые застежки он натер золой и уксусом, и они заблестели, как золотые; старые палочки он выбросил и заставил мастера Сулю, который делал веретена, сделать новые — из ясеня, с медными кольцами на шейке и серебряными шишечками наверху.

Новые обязанности ветеран выполнял ревностно. Новости день ото дня становились все интереснее, а глашатай становился все неистовей.

Когда 9 мая 1945 года пал Берлин, у бай Крыстю был такой вид, словно он только что спустился с крыши Рейхстага, на которой советский солдат водрузил красное знамя с серпом и молотом. Милиционер по этому случаю одолжил ему свою кожаную портупею, а красноармейская фуражка сидела на голове бай Крыстю так высоко, что казалось вот-вот улетит в голубое безоблачное небо. Глашатай ударил в барабан два раза, и еще два раза под окном Таню Бубары. Подумав, бай Крыстю ударил в барабан еще два раза, набив через длинные интервалы громовые звуки. Никогда на площади не раздавалось такое дружное и радостное «ура». Позднее говорили, что Бубара затрясся и опрометью бросился в подвал. Узнав об этом, бай Крыстю задумчиво покачал головой и попросил передать Таню, что бежать в подвал ему еще рано.

Если бы Бубара знал, что проведут национализацию, он бы не вылез из своего подвала. Что же касается бай Крыстю, то он не мог простить старосте, что его не включили в семерку, которая рано утром национализировала маслобойню Бубары.

— Одна моя нога — в фундаменте этой маслобойни, — сказал он старосте. — Я отдам и вторую ногу за то, чтобы ты разрешил мне ударить в барабан…

На этот раз у бай Крыстю не было времени облачаться в милицейскую портупею, он взял барабан, и по селу разнеслись тревожные звуки все того же призыва к атаке. Пока он бил в барабан, он совершенно не обращал внимания на своих юных почитателей — ребятишек, которые первыми примчались на площадь. Его взгляд был устремлен на двускатную крышу маслобойни Бубары, где реяло знамя бесшумной битвы, закончившейся утром этого декабрьского дня.

Таню не выдержал «атаки». На следующий день он отправился в город к своему зятю и уже не вернулся. Не мог видеть, как создается земледельческое хозяйство.

Бай Крыстю не подозревал, что на этот раз не он будет бить в барабан, а дома ему дадут истинный бой. Причиной послужило следующее простое обстоятельство: он хотел стать организатором первого трудово-кооперативного земледельческого хозяйства в селе Крушица, а его сын — нелюдимый увалень Стоилко — запротестовал, науськанный своим богатым тестем. Дело дошло до того, что бай Крыстю покинул крамольный дом и трое суток прожил во дворе, под домотканой дорожкой, натянутой на четыре кола. На четвертый день под напором общественности, которая подняла на смех Стоилко, тот попытался водворить старика в дом. Но старый ветеран заартачился, и тогда под оглушительный хохот соседей его внесли в дом вместе с дорожкой. На следующий день семья Глоговых в полном составе стала полноправным членом кооперативного земледельческого хозяйства «Красное знамя», а вечером того же дня старик оповестил селян о поступивших новых двадцати заявлениях. Его барабан призывал не к атаке, не к параду, а к пахоте — тяжелому и славному походу кооператоров в завтрашний день, который начинался в этот пасмурный декабрьский вечер. В истории этого похода летописцу следовало отвести целую главу «боевому» барабану бай Крыстю, «боевым» его прозвали после истории с хлопком.

Произошло это тихой спокойной осенью. На улицах царило обычное вечернее оживление, когда бай Крыстю явился на площадь в одной рубашке, простоволосый. Было видно, что он только что вернулся с поля. У любопытных не хватило времени на то, чтобы обсудить, что бы это означало — посыпались сокрушительные, быстрые удары без интервалов, не похожие на грациозную и торжественную барабанную дробь, которую обычно исторгал из своего барабана бай Крыстю. Фронтовики сразу смекнули, что это сигнал тревоги. Да и вид барабанщика, забывшего о своей куртке с галунами, свидетельствовал о необычности сообщения. Стал быстро собираться народ. Явился на площадь даже толстый неповоротливый буфетчик Лазар. Бай Крыстю продолжал бить в барабан, глядя на золотой от заката купол старой колокольни, когда дверь канцелярии кооперативного хозяйства открылась и на пороге показался Вичо — председатель кооперативного земледельческого хозяйства. Тогда бай Крыстю отбил заключительный такт и начал свое сообщение:

— Сообщается господам селянам, звеньевым, бригадирам, кооператорам и председателю кооператива, что хлопок в Старой впадине начал осыпаться и если его за два-три дня не собрать, ветер оденет в него голые ветки кустов на Милином холме.

Посиневший от негодования Вичо свирепо смотрел на глашатая, не одобряя этой самодеятельности, но бай Крыстю не дрогнул:

— Если не будут посланы бригады собирать хлопок, завтра вечером я буду бить в барабан под окнами околийского комитета, — заявил он.

Вичо не стал рисковать, и хлопок был моментально собран.

Во второй раз общинный глашатай и председатель «скрестили шпаги» из-за того, что бай Крыстю начал проявлять нетерпимость к действиям председателя и говорить об этом кооператорам. Вичо решил сделать бай Крыстю серьезное внушение, но тот прервал его:

— Когда наше кооперативное земледельческое хозяйство занималось землей, я всем был доволен. Но с некоторых пор мы забросили землю и занялись магазинами, изготовлением извести, кирпичей… Мы превратились в торгово-кооперативное вспомогательное хозяйство. Пусть люди нас рассудят, — обратился он к собравшимся односельчанам.

Староста вынужден был отчитать барабанщика за это своеволие, а Вичо решил вынести вопрос о нем на общее собрание кооператоров.

Неравная схватка показала, что бай Крыстю был уже не только глашатаем новой жизни, но и ее активным участником благодаря своему барабану и самобытному юмору — он сочинял стихотворные пародии типа вот этой:

Есть такой у нас сигнал —

Землю тракторист пахал

Мелко, быть убытку

Из-за лени Митко…

— Сообщается селянам, что Митко Бонин не работает как надо!

Такая острая хроника бай Крыстю вызывала горячий интерес. Что и говорить, некоторые сердились на него, но глашатай продолжал вытравливать темные пятна и регулярно передавал приказы и объявления с неповторимой артистичностью, не подозревая, что его дни, как глашатая, сочтены.

Беда свалилась на него внезапно. Случилось так, что рабочие, которые тянули в Крушицу водопровод, наткнулись на минеральный источник. Совет поспешил провозгласить село курортом и начать коренное благоустройство. Главную улицу расширили и покрыли асфальтом, на площади установили каменного длинноухого медведя. А в одну из пятниц рабочие вбили и столбы для радиофикации села. Бай Крыстю запомнил этот день, потому что точно в 11 часов председатель совета позвал его к себе в кабинет и сообщил, что решено отправить старого ветерана на пенсию… Новости теперь станут передавать по радио…

Разговор был кратким. Председатель даже не заметил влажных глаз старика, который молча повернулся и вышел, поскрипывая деревянной ногой. Если бы он даже хотел что-то сказать, то не смог бы — удар был таким неожиданным, обида была так глубока, что оглушила его.

С гребня волны, на которую он поднялся, бай Крыстю вдруг погрузился в спокойные, холодные пласты житейского моря, где не было ветра, куда не пробивался свет звезд. Потрясенный случившимся, бывший глашатай долго не выходил из своего дома. Люди пошумели, посудачили да и перестали. А тут и весна пришла с ее заботами.

Но однажды вечером, похоже, сердце бай Крыстю не выдержало, и он направился к площади в своем старом пастушьем плаще — поседевший, осунувшийся. Он прошел мимо общины, не поглядев в ту сторону, и сел на скамейку возле каменного медведя. Солнце скрылось за Голой грядой, на небе сияли розовые облака, а по земле уже ползли тени — предвестники вечера.

Бай Крыстю не успел поздороваться со своими старыми знакомыми, сидящими на скамейке, не успел сесть на свободное место рядом с ними, когда репродуктор чихнул и зазвучал вступительный марш, несколько заглушенный обычными помехами. После марша диктор сообщила программу и начала передавать сообщения сельсовета.

Бывший барабанщик сначала внимательно слушал бесстрастный голос диктора, но когда она сообщила о скором торжественном пуске водопровода, он беспокойно заерзал, его палка нервно забарабанила по булыжнику. Водопровод! В село впервые придет прохладная горная вода, весело зажурчит в кранах, а диктор сообщила эту необычайную радостную весть вялым, безразличным голосом, словно речь шла о разведении цыплят. Бай Крыстю забыл, что у него в руке сигарета, натянул на уши дрожащими руками колпак и быстро заковылял к дому, словно спешил гасить пожар.

С тех пор старый ветеран не выходил на улицу. Изредка только появлялся в саду, да и то после обеда, когда никто не проходил мимо их забора. Он садился на солнышке и сидел неподвижно, словно дремал, до тех пор, пока солнце не начинало клониться к закату. Он смотрел, как деловито снуют пчелы, вьют гнезда птицы, спешат по выбитым сельским дорогам в поле трактора, и ему становилось грустно от сознания, что лишь он ничего не делает. Даже букашки имели свои заботы, они катили лапками какие-то комочки, повсюду сновали вечно занятые муравьи, а он сидел и зазря отягощал землю своими шестьюдесятью тремя годами. Дни казались ему длинными, ночи — кошмарными. Он беспокойно ворочался в кровати. Слушал, как ветер носился по улицам, стучал по железной крыше пекарни, ему казалось, что это смерть притаилась в темноте, посмеивается в трубе, чтобы уйти утром, когда посветлеет окно. И снова наступал день, пустой и праздный. Ему опять оставалось только греть свою ревматичную ногу и считать букашек.

И зачем такая жизнь?

Однажды утром бай Крыстю разобрал стоявшие под навесом доски и отобрал из них штук десять самых сухих. Озадаченному Стоилко он объяснил, глядя в сторону:

— Если случится что-нибудь со мной, тебе не придется заботиться о гробе…

Вечером он вернулся к себе в комнату, и более не вышел из нее. Первые пару дней ни сноха, ни Стоилко не обратили внимания на это, но когда увидели, что он не встает с постели, испугались — то ли за него самого, то ли за его пенсию — и бросились за лекарствами. Они принесли целую гору таблеток, порошков, микстур, но все это пошло в печку — старик собрался отправиться на тот свет не окольными, а прямыми путями.

Наверно, это вскоре и случилось бы, не появись в доме старого ветерана Илия Дуйнов, начальник почтовой станции. Илия отличался веселым, приветливым нравом, страстно любил рыбалку и считал бай Крыстю своим лучшим другом, тем более, что бывший глашатай был опытным рыболовом.

Как-то после полудня Илия решил зайти к своему старому приятелю. Погожий июньский день заставил людей покинуть дома, и Верхняя слобода, где жил бай Крыстю, выглядела безжизненной. Никого не было и во дворе его дома, но, когда Илия вошел в калитку, то до его ушей долетело тихое постукивание, словно кто-то пересыпал фасоль из одного решета в другое. Начальник почты подошел к окну и понял, что странные звуки идут из дома. Он заглянул в окно и увидел барабанщика — он сидел на кровати с барабаном на коленях и палочками в руках. Телогрейка сползла с его острых худых плеч, глаза были прикрыты, но палочки двигались в его жилистых руках, выбивая тихие звуки походного марша. Илия, подождав пока затихнут удары, предупредительно покашлял и вошел в дом. Он не видел своего друга месяца два. Нет, это не бай Крыстю — жизнерадостный, с озорными глазами. Перед ним сидел невероятно состарившийся человек с пожелтевшей кожей, угасшими глазами и серыми свалявшимися волосами.

С первых же слов Илия понял, что старик простился не только с рыбалкой, но и жизнью… Он попытался заговорить с ним о его болезни, но бай Крыстю ни на что не пожаловался. Уходя, Илия уже все знал и без объяснений о болезни о том, как бороться с ней. Поэтому он направился не домой, а к почте. В голове у него уже созрел план спасения старика.

На следующий день почтальон принес домой бай Крыстю Глогову ставший позднее знаменитым приказ о его назначении на должность «оператора крушевской почтовой станции». Приказ содержал и один необычный, торжественно-патетический параграф о том, что бай Крыстю надлежит явиться завтра в 19 часов на работу в мундире, очках и с барабаном.

Прочитав приказ, бай Крыстю оперся на стену сидя на кровати и несколько минут сидел с закрытыми глазами. «В мундире, очках и с барабаном»… Этих слов было достаточно, чтобы вернуть его к жизни.

После ужина он закрылся в своей комнате. Сняв барабан, он принялся «настраивать» его. Кожа стала совсем сухой и надо было, чтобы она обмякла и приобрела ударную силу. Приведя в порядок барабан, бай Крыстю стал рыться в шкафу, под подушкой, в сундуке, пока не нашел две металлические прищепки. Он смочил водой усы и прижал их прищепками, чтобы они приобрели к утру «форму».

На этом подготовка к завтрашнему дню закончилась. Бай Крыстю погасил лампу и лег спать. Голова у него гудела от утомления, но на душе полегчало. В эту минуту он не думал, что его назначили не глашатаем, а оператором на почте, что пока он блаженно готовится ко сну, его приятель Илия ломает голову над тем, как сочетать радиотрансляцию с барабаном бай Крыстю.

На следующий день в шесть часов пятнадцать минут вечера новоиспеченный оператор спускался по дороге из Верхней слободы к центру села. Но скорее это был не спуск, а восхождение. Он медленно шествовал с барабаном в своей обшитой галуном куртке, с закрученными вверх усами. За ним бежала целая ватага ребятишек, с каждой минутой их становилось все больше. К ребятишкам вскоре присоединились и взрослые, которые поняли по парадному виду старика, что станут свидетелями чего-то необычного. Перед почтой бай Крыстю остановился. Из окошка выглянул Илия, он попросил старого ветерана войти внутрь, чтобы взять сообщение, которое тому предстояло зачитать. Селяне остались на улице, ожидая дальнейших событий. Прошло пять минут, глашатай не выходил, прошло десять минут — его все не было. С каждой минутой людей на площади становилось все больше. Почта находилась в том же здании, что и сельсовет.

Из дверей сельсовета вышел председатель, вынул часы, посмотрел на них — было без двух минут семь. Точно в семь часов, когда возбуждение толпы переросло в многоголосый ропот, из репродуктора радиоузла посыпались торжественные и стройные барабанные удары. Это была не та красивая и капризная барабанная дробь — импровизации бай Крыстю, которые так нравились ребятишкам, а мужественные, густые и равномерные удары, от которых по спинам поползли мурашки.

И самому барабанщику, который в эту минуту стоял перед микрофоном в операторской, тоже было не совсем по себе. Его побледневшее от волнения лицо было серьезным и сосредоточенным, как в те времена, когда его барабан поднимал в атаку бойцов. Правда, сейчас вокруг него не свистели пули, не гудела турецкая картечь, не падали раненые, не раздавалось оглушительное «ура», но зато на столе перед ним лежало написанное крупными буквами сообщение о начале строительства Белореченского водохранилища, о новой беспримерной битве, которую крушевцы совместными усилиями собирались дать своему извечному врагу — засухе. И бай Крыстю чувствовал себя сейчас и барабанщиком, и — простим ему это — главнокомандующим.

Загрузка...