Накануне измены

Эпилог. Ваня

— Папа, держи, — запищал Владислав и вцепился в ручки качели ещё сильнее, я усмехнулся, толкнул качель и услышал от сына звонкое: — Ура, я летаю, летаю, пап!

И ещё раз улыбнулся.

Прошло четыре года с момента, как мы должны были развестись с моей супругой.

Четыре не самых лёгких года, но однозначно одни из самых счастливых.

Когда я нашёл Даню в её съёмной квартире, заплаканную, зарёванную, трясущуюся, я только и мог шептать о том, что у нас все будет обязательно… И её тихий вопрос:

— Ну как же ты? Зачем ты.

Я только покачал головой.

Оказалось, что для меня важнее, чтобы она была счастлива, и только со временем до меня дошло понимание о том, что любишь не за что-то, а вопреки.

Как бы это сейчас вульгарно не звучало, я любил её вопреки тому, что у нас с ней были разные взгляды на семью. И отчасти это даже было хорошо. Потому что одинаковые частицы всегда отталкиваются. Одинаковые полюса магнита никогда не соединятся, всегда выпадает плюс на минус.

Даня была моим плюсом.

Я тогда качал её в руках, прижимал к себе. По-моему, мы даже упали в коридоре вместе: она со своим пледом в обнимку, а я с ней.

Я рассказывал ей о том, что у нас все будет обязательно хорошо. А она пищала о том, что поставили диагноз бесплодие, я рычал, говорил, что они все дураки и коновалы.

Через пару дней, когда эмоции поутихли, когда стало немного спокойнее, я сорвался и поехал в эту клинику к её врачу. И думал матом на эту женщину. Но недолго. Потому что она объяснила некоторые нюансы, и мне что-то даже отозвалось, нельзя приглашать в этот мир ребёнка, когда что-то не в порядке: без разницы с головой или с телом.

И поэтому началась долгая дорога к тому, чтобы Владислав в свои два с половиной. Качался на качелях.

Он картавил и не выговаривал все буквы, постоянно падал, он был таким офигенным, он был стопроцентно моим, моей плотью, кровью. Её — с её светлыми волосами и безумно грустными глазками, когда что-то не получалось, либо Влад чего-то не получал.

В то время, пока мы разбирались с нашим здоровьем, я разбирался со своей головой, и мой психотерапевт Тимофей Ильич сказал мне одну удивительную вещь.

— Иван, вы взрослый мужчина, что вы чувствуете, когда вы вспоминаете о своём детстве, о своей юности?

Я не хотел вспоминать, но именно в кабинете психолога я старался быть честным.

— Мне жаль, — тихо произнёс тогда я. — Мне жаль меня самого. Мне жаль, что я многого не увидел, я многого не понял. Знаете, был такой дебильный случай, когда в девятом классе все поехали смотреть какую-то пещеру со сталактитами. А меня не пустили, ну по той простой причине, что не было тогда денег. Или вот, например я очень хотел костюм-тройку на выпускной, но у меня были обычные брюки и рубашка.

— Иван… — Тимофей Ильич мягко улыбался и покачал головой. — Вы взрослый мужчина, сильный мужчина. Когда вы рассказываете про своё детство, то я вижу мальчика, у которого внутри сталь и как бы не старалось окружение, мир сломать эту сталь, они только сильнее её закаляли, но вы же взрослый, вы же можете взять этого мальчика, прижать к себе и отвезти в эту пещеру.

Я съездил с туристами в эту пещеру, купил себе костюм тройку. Научился играть на гитаре.

Чаще всего выходя от психолога, меня так трясло, что я делал нечто неосознанное, я садился в машину и ехал к матери, только не к своей, а к тёще.

Она открывала дверь, вздыхала, заламывала руки и причитала:

— Ванечка Ванечка, милый мой…

Я молча заходил в квартиру. Садился на диван, а тёща вокруг меня прыгала, обнимала, гладила по волосам. Один раз мне было настолько хреново, что я обнял ее, прижался к ней. И через боль, через какое-то непонятное состояние безнадёжности понял, что у меня по щекам потекли слезы.

Мама моей жены была той матерью, которая даёт ребёнку все. Именно поэтому у Дани было такое желание завести детей, у неё был хороший правильный пример перед глазами, у неё была нормальная адекватная, полная семья и моя тёща, которая своего ребёнка ценила, любила, обнимала, гладила по волосам и рассказывала, что он самый хороший, самый лучший, просто потому, что он её ребёнок, и тоже самое она делала со мной.

— Ванечка, ты самый лучший, ты самый честный, самый правильный, самый сильный, Вань.

Я не знал в курсе ли Даня о том, что я приезжал к её матери. Но я понимал одно, что на этом контрасте я не мог достучаться до собственной матери, поэтому минимизировал все общение с собственной семьёй. Нет, мне было не наплевать на них. Я помогал деньгами матери, но не в том количестве, в котором она привыкла. Я помогал старшей сестре, но уже не деньгами, а советами, а младшему брату помогал я тем, что иногда доезжал до него и бил.

Газетой, папкой с бумагами, всем, что под руку попадётся, потому что Витя не понимал слов. И мама злилась, звонила, рассказывала, какой я бесчувственный, какой я мелочный, но мне было на самом деле от этого даже не стыдно.

Я вдруг осознал, что сколько бы я не вложил в своих родных, они этого не оценят.

А Даня…

Да не очень переживала. Она часто замыкалась в себе.

Она очень сильно боялась и поэтому, когда на тесте появились заветные две полоски, пока меня не было дома, она собрала вещи и съехала.

Когда я догнал ее, она, вытирая слезы, произнесла:

— Ты, ты очень правильно поступил, что вытащил меня. Ты очень правильно поступил, что показал мне, что не все безнадёжно. Ну, я знаю, что дальше будет, ты сам рассказывал. Я не хочу, я не хочу, чтобы на третьем, на шестом месяце беременности, я узнала о том, что у тебя есть любовница. Давай лучше прекратим это сейчас, я не буду на тебя никак давить, ничего от тебя требовать и просить. Ты дал мне то, что я желала сильнее всего, но я не хочу, чтобы моё желание губило тебя.

Я был зол.

Я просто стоял и рычал:

— Сядь в машину!

Даня вздыхала, прижимала к груди маленький рюкзак и не знала, куда себя деть.

— Сядь в машину, я сказал!

И когда она оказалась на пассажирском сидении, я хлопнул дверью. И, обойдя тачку, залез на своё место.

— Это надо было придумать такое, — бурчал я по дороге домой, — столько пройти вместе, столько анализов сдать, таблеток сожрать столько. И она решила уйти.

— Ну я же знаю, что ты этого не хотел.

— Считай, я передумал, — оскалился я.

Даня качала головой, потому что не верила мне и тогда ночью я объяснял ей о том, что во что мы вкладываемся сильнее всего то и ценим мы потом больше всего.

В беременность я вложился больше чем на сто процентов.

Я ждал этого ребёнка, я ждал Владислава, моего мальчика со светлыми волосами, с глазами цвета льда, курносым носиком.

И Даня очень сильно опасалась, что произойдёт какая-то фатальность во время беременности.

И они случались: когда у Дани стало тянуть живот в первом триместре, когда у неё началась аллергия во втором триместре, когда наступили тренировочные схватки.

Я за этот год, пока ходила жена беременная, посидел на половину головы, но той фатальности, о которой думала моя супруга, не случилось и не случится никогда.

— Папа, забирай! — рассерженно выдохнул Владислав и я остановил качели. Вытащил сына, подкинул его на руках, услышал радостный визг.

— А теперь домой? — Спросил Влад и вцепился мне в шею.

Во всей моей истории была одна большая проплешина.

Недолюбленный ребёнок, так стремящийся к любви, настоящую любовь получит только когда у него появятся собственные дети, потому что любовь ребёнка она всегда безусловная, она всегда такая, что ты чувствуешь себя реально самым крутым в этом мире, и только благодаря своему сыну, я понял, что такое, когда любят не за что-то, а вопреки…