Наука и богословие. Введение

Две дисциплины

Наука — часть человеческой культуры, в свою очередь оказывающая влияние на эту культуру. Она контролируется соприкосновением с реальностью физического мира. Богословие — тоже часть человеческой культуры, и оно тоже оказывает ответное влияние на эту культуру. Контролирующий его фактор — соприкосновение с реальностью Бога. Общее между ними — поиск истинного понимания (наука) и попытка достичь знания через мотивированную веру (богословие). Однако между ними существует два разительных отличия.

Одно из них — в природе контролирующих факторов. Люди превосходят физический мир и могут подвергнуть его экспериментальным испытаниям. Бог превосходит человечество, и Он не может быть подвергнут экспериментальным испытаниям ни одним из своих созданий. Наука и богословие лежат на противоположных полюсах спектра рационального человеческого познания реальности. Научный полюс представлен сферой внеличного опыта, богословский — сферой восприятия трансперсонального (надличного). Между ними находятся такие области человеческого познания реальности, как эстетика и этика. Весь спектр изучения составляет богатую многоволоконную ткань человеческого знания, изучающего многоуровневую реальность мира нашего опыта. В конечном итоге все эти дисциплины должны найти точки соприкосновения и соединиться друг с другом. Обсуждение взаимодействия науки и богословия — лишь часть этого единого поиска общего понимания.

Второе отличие также имеет отношение к контрасту между внеличным и надличным, но заключается более в следствиях убеждений, чем в их содержании. В главе 1 мы отвергли прагматическое отношения к природе науки, но, без сомнения, именно научное понимание позволяет людям делать определенные вещи. Наука порождает технологию. Достаточно вспомнить лишь атомную энергию, информационные технологии и генную инженерию, чтобы увидеть, насколько наука расширила человеческие возможности по вмешательству в природу. Однако наука предоставляет нам возможности для действия, но не говорит, как следует пользоваться этими возможностями. Наука дарует нам знания, но не мудрость.

В религии убеждения неотделимы от практики, поскольку прямым следствием религиозного понимания будет определенный способ поведения. Мораль может быть отделена от религии (как показывает гуманистическая цельность атеистической этики), но неизбежным компонентом религиозной жизни будет мораль. Иисус сказал: «по плодам их узнаете их» (Мф 7:20). Хотя в главе 1 мы отвергли чисто опытно–экспрессивное понимание богословского подхода, но, все же, тот, кто утверждает, что Бог есть любовь, призван жить соответствующей жертвенной жизнью. «Кто говорит “Я люблю Бога”, а брата своего ненавидит, тот лжец» (1 Ин 4:20). Богословие ищет не только знания о божественной воле, но также мудрости, чтобы принимать верные решения и жить согласно благой и совершенной воле Бога.

Этические проблемы

В этой книге мы в основном коснулись интеллектуальных проблем, но значительная часть действительного взаимодействия между научным и богословским сообществом касается проблемы этического выбора. В заключение нам хотелось бы кратко охарактеризовать основные принципы такого взаимодействия. Развернутое обсуждение этих вопросов, включая рассмотрение иллюстративного материала и частные проблемы, потребуют еще одного тома.

Наука чрезвычайно увлекательна: аромат открытия усиливает интеллектуальный аппетит. Технология очень привлекательна: если что–то возможно сделать, то почему бы это не сделать? Необходимо поставить вопрос, действительно ли научная и технологическая деятельность безгранична или ей необходимо поставить какие–то рамки?

Говоря в терминах тех методов, которыми мы собираемся воспользоваться, широко признано, что существуют этические границы, которые нельзя переходить. Эксперименты на людях без их осознанного согласия и без первостепенной заботы о пользе каждого конкретного пациента могут расширить медицинские знания, но неприемлемы с точки зрения медицинской этики. Те, кто считает, что эксперименты над живыми животными позволительны, просто «покупают себе индульгенцию». Серьезность научной цели (выходящая за рамки простого любопытства), строгий контроль за причиняемой болью и сведение ее к минимуму, а также приемлемое соотношение между потерей животных и пользой для человека — все эти факторы должны быть учтены при решении, позволителен ли тот или иной эксперимент.

Таким образом, средства должны быть этичными. А цели? В отношении того, какие цели и достижения научных исследований позволительны, существует гораздо больший простор для дискуссий и, соответственно, для разногласий. Не все, что можно сделать, нужно делать. Технологический императив («Ну же, мы можем это сделать, так давайте же это сделаем!») должен сдерживаться моральным императивом («А все ли средства и цели этически приемлемы?»). Однако здесь необходимо различать науку и технологию.

Наука связана с прогрессом знания. Во–первых, сдержать этот прогресс сложно практически (если некое открытие не будет сделано в лаборатории А, его почти наверняка сделает лаборатория Б, находящаяся на том же пути). Во–вторых, непонятно, желательно или не желательно развитие знания самого по себе. Разумеется, знание — лучшее основание для решений, чем невежество. Для принятия решения, конечно, необходима еще и мудрость, но мы оспорили то, что мудрость находится за пределами, которые поставила себе наука, и что мудрость поэтому нужно искать где–то в другом месте. В ответ на это одобрение интеллектуального прогресса люди иногда отвечают, что существуют такие формы знания, которые по природе своей нежелательны. Например, если действительно существуют генетические причины, по которым различаются средние показатели физических сил или умственных способностей людей разных рас, то было бы лучше просто не знать об этом, иначе это приведет к формированию несправедливых стереотипов.

Технология имеет дело с тем, как что–то конкретно делается, и связана с последствиями этого, поэтому к ней легче применять этические ограничения.

Манипуляции с геномом человека могут привести к устранению определенных видов наследственных заболеваний. Однако сейчас существуют установленные по общему согласию ограничения, запрещающие генную терапию (вмешательство в генетический материал, при котором его последствия могут быть перенесены на будущие поколения, — по сравнению с соматической генной терапией, которая пытается исправить генные нарушения у конкретного человека без перенесения этих изменений дальше). Этот мораторий был введен частично из–за опасений по поводу безвредности такого вида терапии, поскольку ее последствия очень сложно предсказать, а частью — из–за существующего у некоторых людей ощущения, что генный материал, служащий носителем информации о человеке, имеет некую моральную ценность, и тайные манипуляции с ним запрещены. По тем же причинам внутриутробные эксперименты над оплодотворенными человеческими яйцеклетками были ограничены 40 днями до появления первичных полосок (которые свидетельствуют о признаках начала дифференциации клеток). Религия по–разному оценивает моральный статус неимплантированного зародыша, находящегося на ранней стадии развития, но существует широко разделяемое мнение, что он заслуживает глубокого этического уважения как, по крайней мере, потенциальная человеческая жизнь. Таким образом, научное и техническое сообщество признает, что не все, что может быть сделано, должно быть сделано.

Советы специалистов незаменимы при оценке потенциального успеха технических проектов. Только они способны оценить потенциальную пользу и потенциальный вред новых разработок. У специалистов есть моральные обязательства давать как можно более точные и правдивые советы, не скрывая возможных проблем и не преувеличивая возможные выгоды. С другой стороны, у общественности есть моральные обязательства прислушиваться к советам специалистов при условии, конечно, что эти советы даются в разумной и заслуживающей доверия манере. И все же специалисты не могут быть единственными судьями. У них совсем не обязательно столько же мудрости, сколько знаний. Они неизбежно оценивают все со своих собственных позиций, и предвкушение научного и технического открытия может не лучшим образом повлиять на этическую сторону решения. Специалисты должны быть готовы к серьезному диалогу с широкой общественностью и к ее вопросу о том, действительно ли то, что можно сделать, делать нужно.

Лосаламосовский проект по созданию первой ядерной бомбы, возможно, был выражением наивысшей концентрации научных способностей, применяемых для общих целей. Проблемы проектировки и конструирования были очень сложны и увлекательны. Научный директор, Роберт Оппенгеймер, сказал, что «эта научная деятельность была очень приятной». Многие впоследствии написали мемуары о жизни на этой горе в Нью–Мексико. Это было изолированное и самодостаточное сообщество как из–за соображений безопасности, так и из–за своего географического положения. Поразительно то, что эти высокоинтеллектуальные люди начали всерьез задаваться вопросом о том, что они делают, только когда они увидели первый испытательный взрыв в пустыне Нью–Мексико, а это было много позже того, как уже было поздно поворачивать назад (если говорить только о разработке проекта). Здесь мы не будем спорить о достоинствах и недостатках самого проекта по созданию атомной бомбы. Ясно только, что этические вопросы должны были быть учтены специалистами еще на ранних стадиях. В этом случае технологический императив, видимо, заслонил этический.

Надежда на принятие мудрого нравственного решения связана с диалогом специалистов и широкой общественности на настолько ранних стадиях, насколько это возможно, — желательно до того, как обсуждаемая технология уже создана и готова к использованию. Общество нуждается в специальных местах, где бы такие диалоги могли проходить в осторожной и реалистичной форме. Схватка двух групп с прямо противоположными убеждениями, одна из которых утверждает, что некая вещь — лучшая из всего созданного в мире, и другая, — что она — худшая, — вряд ли может привести к мудрому решению. На самом деле любое достижение характеризуется определенным балансом потенциальной пользы и потенциального вреда, и этот баланс нуждается в ответственной оценке с этической точки зрения.

Наука все больше и больше убеждается в сложности и внутренней взаимосвязанности мира. Тонкие и только частично понимаемые нами механизмы саморегуляции поддерживают более или менее постоянное содержание кислорода в земной атмосфере и соленость морей на протяжении сотен миллионов лет, хотя изменение других условий, как кажется, могло нарушить этот баланс. Экологические системы включают в себя сложные симбиотические отношения между флорой и фауной, основанные на взаимной поддержке. Нарушение этого равновесия, с помощью ли ввоза кроликов в Австралию или выброса фторуглерода в атмосферу, может иметь серьезные последствия, которые становятся очевидными только после того, как процесс уже начался, и которые часто очень сложно исправить. Сейчас все больше и больше людей признают тот факт, что у человека есть этический долг по сохранению систем жизнеобеспечения планеты Земли и что необходимо уважать целостность природы.

Однако, нужна определенная тонкость в понимании того, что есть целостность природы. Она, конечно, не эквивалентна полному отсутствию всяких изменений — в эволюционирующем мире это невозможно. Периоды, характеризовавшиеся исчезновением видов, также характеризовались и генетическим прогрессом. Происшедшая 65 миллионов лет назад экологическая катастрофа, вызванная метеоритным воздействием, уничтожила динозавров, но именно она предоставила маленьким обросшим шерстью млекопитающим — нашим предкам — их эволюционный шанс. В наши дни благодаря человеческому вмешательству в природу виды исчезают со скоростью, в десять раз превышающей нормальную. Вряд ли надо воспринимать такое быстрое исчезновение природного разнообразия с чувством самодовольства, но и сохранность каждого вида нельзя считать абсолютной необходимостью. У нас есть и естественные враги. Кто, например, станет жалеть об исчезновении вируса оспы?

Два основных критерия, часто применяемых в отношении этичности научных и технологических разработок, — это их справедливость и восполнимость.

«Справедливость» имеет отношение к обязанности заботиться об общем благе современников. Это значит, что использование новых разработок должно быть справедливым, что ни одна группа народов (северная в ущерб южной) или часть общества (богатые в ущерб бедных) не должна пользоваться преимущественным правом на них, в то время как другим доступ к ним будет фактически закрыт. «Зеленая революция», так значительно повысившая общую производящую способность Земли, должна накормить всех, удовлетворяя и нужды прямых производителей, а не только нужды «наций потребления».

«Восполнимость» относится к обязанности уважать нужды будущих, еще не родившихся, поколений. Невосполнимые природные ресурсы Земли (ископаемое топливо и минералы) не должны расточаться в огромных количествах в угоду сиюминутного потребления, но мы должны беречь их, как только возможно, для тех, кто придет после нас, да и для самих себя. По этой причине поощрение исследований в области использования восполнимых энергетических ресурсов (например, ветра или волн) — в определенной степени наша этическая обязанность.

Многие люди доброй воли, и верующие и не верующие, примут эти критерии. Верующий человек может в добавление предложить для них основу, объясняющую происхождение этих моральных обязательств. Природные ресурсы Земли не должны захватываться и использоваться лишь для нашего удовлетворения, без заботы о нуждах остальных людей — живущих сейчас или в будущем, потому что сама Земля принадлежит не нам, а Богу. Мы — только его творения, у которых нет ничего, что не было бы дано нам. Творение существует только благодаря милости Господней, и для того, чтобы все создания пользовались им сообща и передавали дальше, будущим поколениям. Люди — лишь «управляющие» творением — Землей, а не владельцы его. Очень важный аспект взаимодействия науки и богословия — тот, что последнее предоставляет основания для выработки этических критериев, благодаря которым наука и технология могут следовать в правильном направлении.