Необычный рейд

ЗАРНИЦЫ НАД УЩЕЙ

Стрельба прекратилась неожиданно. Впервые за четверо суток, наполненных орудийными залпами, свистом пуль, повизгиванием мин, стонами раненых и умирающих, наступила тишина. Была она тяжелая, гнетущая. Раненому красноармейцу 429-го артиллерийского гаубичного полка Михаилу Воскресенскому, которого санитары для безопасности оставили в густой траве на опушке леса, казалось, что вот-вот произойдет нечто ужасное…　

Предчувствие Воскресенского оправдалось. Из репродуктора, установленного, вероятно, на автомобиле, раздался хриплый голос: «Русские солдаты! Вы окружены, и ваше сопротивление бесполезно. Выходите из леса навстречу германскому солдату и сдавайтесь!»

«Нет, лучше смерть, чем плен», — подумал Воскресенский. С трудом поднявшись с земли, он побрел в чащу, опираясь на суковатую палку.　

Один. Без оружия. Без карты. Без пищи. Раненая нога распухла и при ходьбе болела. И все же он шел. Шел днем. Шел сквозь черноту ночи. Справа и слева до него доносились глухие выстрелы и крики, полные боли и отчаяния. На третьи сутки он уже не мог идти и только полз. Его обнаружили два деревенских мальчугана. Тот, что был постарше, сказал:　

— Мы сейчас мигом за тетей Пашей сбегаем.　

И вот промыта и забинтована рана. Затем для него истопили баню, дали чистое белье. Впервые с начала войны он выспался. Не верилось, что это происходит в деревне, куда часто наведываются фуражиры противника и где с утра до ночи снует фашистский прихвостень «пан Солодуха».　

Воскресенский был не первым и не последним бойцом Красной Армии, спасенным сельской учительницей Прасковьей Никитичной Химковой. Жила она в деревне Зайцы с малолетней дочерью Валей и больным стариком отцом. Работала в Топорской школе. За несколько дней до прихода в деревню фашистов Химкова добралась до райцентра. Это было 8 июля. Фашистская авиация бомбила Невель. Город горел. На улицах в ужасе метались толпы беженцев. И все же ей удалось найти первого секретаря райкома партии Мусатова.　

— Что будем делать, секретарь? — спросила Химкова.　

Мусатов узнал топорскую учительницу.　

— А что думает по этому поводу коммунистка Химкова?　

— Помогать до конца нашим бойцам, а потом…　

Мусатов не дал договорить и, неожиданно перейдя на «ты», тихо сказал:　

— Не очень-то на рожон лезь, когда фашисты появятся. Но и головы не вешай. Многие ваши деревенские на тебя ориентироваться будут…　

Вскоре Химкова снова появилась в Топорах. Однажды у здания школы ее встретили женщины. Пожилая колхозница спросила:　

— Как жить-то будем, Никитична?　

Вспомнив о своем разговоре с Мусатовым, Химкова ответила вопросом на вопрос:　

— А как бы вам хотелось?　

— По-прежнему, по совести.　

— Вот так и будем жить, чтобы стыдно не было перед властью нашей Советской.　

— Пропала власть-то наша, — горестно вздохнула одна из женщин. — Намедни Солодуха говорил: в Москве уже немцы.　

— Не всякому вздорному слуху надо верить, — спокойно сказала учительница.　

— Врет Солодуха, — вмешалась в разговор Маша Жерносекова. — Не верьте этому предателю. Таких единицы, а нас вон сколько…　

— Правильно, — поддержала Химкова девушку. — Мы — сила, коли будем дружно держаться.　

И женщины решили организовать подпольный госпиталь для раненых красноармейцев. Этот госпиталь находился в доме Риммы Соловьевой. За ранеными женщины ухаживали по очереди. Позже Прасковья Никитична нашла и врача.　

Выздоравливающих бойцов учительница-подпольщица направляла в партизанский отряд имени Чкалова, который начал действовать буквально на следующий день после оккупации Невеля. Одним из первых ушел к партизанам Михаил Воскресенский. В отряде его определили в разведку.　

У каждого, кто приходил в отряд, была своя «одиссея». Так, лейтенант Дмитрий Худяков, командир курсантской роты 524-го стрелкового полка, почти месяц пробивался с товарищами из окружения.　

14 июля остатки полка, стремясь соединиться с другими частями, подошли к Ленинградскому шоссе на участке Опочка — Невель. Дорога была в руках гитлеровцев. Когда вернулась разведка, командир полка сказал Худякову:　

— Лейтенант, мы должны прорваться к своим. Для этого нужно на какое-то время оседлать дорогу. Сделать это поручаю тебе и твоим орлам.　

Весь день кипел бой. Лишь с наступлением ночи стали утихать выстрелы. В полночь раненый Худяков собрал в роще уцелевших курсантов. В живых осталось одиннадцать человек.　

Утро следующего дня застало группу в пути. Кругом темнел лес. Где-то на севере гремела глухая канонада.　

— Ну, вот мы и в тылу врага, — сказал Худяков, когда группа остановилась у лесного ручья, и, отвечая на немом вопрос окруживших его бойцов, продолжал — Что будем делать, хотите вы сказать? Известное дело — воевать.　

— Один в поле не воин, — послышались голоса.　

— Один — да, — подтвердил Худяков. — Но ведь нас двенадцать. А это уже целое подразделение Красной Армии. Передохнем малость и снова поближе к шоссе проберемся. Там работа найдется. Да еще какая!..　

Работа для отважных нашлась. По шоссе, как рассказали местные жители, опрошенные у города Пустошка, шли «германские войска видимо-невидимо, пальцем ткнуть некуда».　

— Вот и хорошо, — улыбнулся Худяков, слушая разведчика, — для гранатного боя лучшей обстановки не придумаешь.　

Горсть смельчаков легла в засаду. В колонну автомашин, везших боеприпасы в направлении к Ленинграду, полетели гранаты. Четыре машины опрокинулись в кювет, одна взорвалась.　

Однажды в лесу Худякову и его товарищам повстречался человек лет шестидесяти. За плечами — двустволка, за ремнем — топор.　

— Что делаешь, отец, в лесу?　

— То же, что и вы, — смело ответил незнакомец на вопрос Худякова, — своих шукаю.　

Разговорились.　

— Маловато вас, сынки. Вы бы за реку Ущу подались, — посоветовал крестьянин на прощание.　

— А почему за Ущу?　

— Да там, сказывают, вашего брата до тысячи собралось. Целый полк. Командует старик генерал. Все мосты на дорогах повзрывали. Много хлопот фашисту доставляют.　

И вот Худяков стоит перед «лесным генералом». Пенкин и Паутов внимательно слушают рассказ лейтенанта. Паутов задает вопросы, уточняет обстановку на Ленинградском шоссе. Пенкин резюмирует:　

— Раз с оружием да с боевыми заслугами — берем в свою семью. А чего каждый из вас стоит, посмотрим в бою.　

После первого боя Пенкин поручил Худякову командовать группой разведчиков. Таинственное безмолвие сыроватых ночей на берегах своенравной У щи стало теперь постоянным спутником жизни лейтенанта. Худяков был доволен: он продолжал воевать.　

По зарницам над Ущей, по рассказам крестьян о взрывах на дорогах нашел чкаловцев зенитчик сержант Сергей Лебедев, скитавшийся больше месяца по вражеским тылам. Стали партизанами младшие лейтенанты Липнягов, Крылов, лейтенанты Синяшкин, Утев, младшие командиры Чернявский, Щитов, Бабыкин, бежавший из плена старший лейтенант Логинов. Особенно радовался Пенкин, когда отряд пополнялся коммунистами. В конце июля к чкаловцам присоединилась небольшая группа из Коммунистического полка столицы. Эшелон с его бойцами на станции Великие Луки разбомбила фашистская авиация. Москвич Павел Акимович Кумриди, член ВКП(б) с 1929 года, быстро освоился в «партизанской должности». Его жизненный опыт и такт помогли Пенкину и Паутову сколотить дружный коллектив. А уралец-комсомолец из этой группы старший сержант Борис Федотов стал главным связным между отрядом и подпольщиками.　

Поначалу партизаны-красноармейцы размещались в лесных шалашах вблизи деревни Большие Залоги и у озера Белое, позже оборудовали палаточный городок невдалеке от хутора Парамки.　

…Хутор Парамки. Глухомань и в наши дни. Неземная тишина бора да болота со щетиной осоки. Лишь по весне сюда наведываются на тетеревиные тока охотники, да осенней порой пробираются заядлые грибники.　

Лесник Михаил Поряднев умер в 1926 году. Вдова его Лукерья Ивановна, оставшись с двумя дочерьми-подростками — Михалиной и Юлей, — заменила мужа в лесничестве. Им было хорошо в их Парамках. В лесу и на болоте они знали каждую тропку и не боялись трясин, покрытых предательским зеленым ковром. Когда становилось скучно, сестры, весело напевая, отправлялись в деревушку с таким же названием, как и их хутор. «Лесную семью» Порядневых уважали и любили в колхозе.　

Ранним июльским утром 1941 года Юля возвращалась из деревни к себе на хутор. И вдруг:　

— А ну, красавица, проводи нас до дому. Напои добрых молодцев ключевой водой.　

Девушка вздрогнула. Из кустов вышел плотный, средних лет человек в советской военной форме с немецким автоматом на груди. За ним — второй, помоложе, чернявый, круглолицый. И тоже в советской форме. «По-русски говорят хорошо, на фашистов не похожи», — подумала Юлия и решительно сказала:　

— Пойдемте. Тут рядом.　

— О, да здесь целый лесной дворец, — обрадовался неизвестный, тот, что постарше годами, увидев пятистенный с четырьмя окнами дом Порядневых, — лучшего места и не сыщешь.　

Так состоялось первое знакомство политрука Пенкина и разведчика старшего сержанта Федотова с хозяйками хутора Парамки. Вечером, когда дочери уже спали, Лукерья Ивановна и пришельцы долго сидели на крыльце и о чем-то вполголоса беседовали. Утром Лукерья Ивановна объявила детям:　

— Доченьки, что к чему в жизни сейчас идет, вы лучше моего понимаете. Пришел наш черед людям добрым послужить. Семья у нас теперь будет большая и вся военная, красноармейская…　

Михалина и Юлия молча прижались к матери.　

А семья стала расти, как грибы в хорошую осень. Среди пополнения чуть ли не каждый второй — раненый. До появления в отряде фельдшера Татьяны Кобяковой, девушки-свердловчанки, за ранеными бойцами ухаживали Юлия и Михалина. Да и хозяйских забот было немало у сестер: мололи вручную на жерновах зерно, помогали матери печь хлеб. В общий котел пошло и все «движимое имущество» Порядневых: три овцы и нетель.　

Была еще одна обязанность у младшей Порядневой. Пенкин часто посылал Юлию проводником диверсионных групп. Девушка хорошо знала тайные тропы от лесного лагеря чкаловцев к Ленинградскому шоссе на участке Невель — Пустошка. Отправляя на задание группу, командир напутствовал бойцов:　

— Берегите нашу хозяйку. Без нее мы как без глаз.　

Краснела, смущалась Юлия:　

— Какая я хозяйка!..　

— Самая настоящая, — серьезно говорил Пенкин. — Мы здесь народ временный, гитлеровцы — гости незваные. А Порядневы, Бугаевы, Химковы, Юриновы, Сморыго, Желамские, Куракины, — перечислял он семьи партизанских помощников, — были, есть и будут хозяевами на берегах У щи.　

— Дай-то бог, — радовалась, слыша эти слова, Лукерья Ивановна.　

Рос отряд (в августе в списках личного состава числилось уже 170 человек), расширялась и зона его деятельности. Теперь все чаще и чаще фашистские машины взрывались на идрицких и себежских дорогах. Особенно успешными были выходы на дальние коммуникации диверсионных групп младших сержантов Никитина и Бороздина и младшего лейтенанта Сергунина. Это благодаря ему, как свидетельствует наградной лист, летом сорок первого года было подорвано четырнадцать мостов и уничтожено десять фашистских автомашин с военными грузами.　

Дерзко, смело действовали чкаловцы. Вот несколько записей из боевого дневника, хранящегося в Ленинградском партийном архиве.　

А сколько засад провел отряд на Ленинградском шоссе и примыкающих к нему большаках — не счесть! Расставив по шоссе ложные знаки на немецком языке «Заминировано!», партизаны вынуждали вражеские машины сворачивать на проселки, а там встречали гитлеровцев гранатами и пулеметным огнем. Однажды группа Михаила Утева захватила даже вражескую грузовую машину и пригнала ее в партизанский лагерь. Винтовки, патроны, одежда, находившиеся в кузове, оказались не лишними.　

Успех многих диверсионных вылазок обеспечивала хорошо налаженная в отряде разведка. Худяков, Воскресенский, Федотов, Суворов, Зацепин, Васильев, Трубин и другие разведчики приносили точные сведения о местности и силах неприятеля. Нередко попадали они в сложнейшие переплеты. Как-то раз группа Худякова возвращалась из разведки от поселка Таланкино к базе отряда. Разведку провели удачно, да по дороге к лагерю удалось подбить три вражеские машины. Настроение у всех было приподнятое. Однако устали партизаны порядком. К тому же, как назло, холодный дождь лил уже больше часа и все промокли до нитки. Недалеко от деревни Ласино набрели на сарай с сеном, и Худяков распорядился укрыться в нем.　

Повторять приказание не пришлось. Бойцы быстро зарылись с головой в сено и уснули. Проснулся лейтенант рано: разболелась раненая нога. Снаружи послышались шаги. Еще минута, и в сарай вошли гитлеровцы. Впереди офицер с пистолетом в одной руке и с фонариком в другой. За ним четверо автоматчиков. За дощатой стенкой сарая слышалась чужая речь.　

«Значит, промашку где-то дали, раз каратели напали на наш след», — решил Худяков и приготовил маузер. Левой рукой нащупал в кармане шинели гранату. Когда гитлеровцы приблизились к тому месту, где лежал Худяков, он вскочил рывком и разрядил в офицера пол-обоймы. Солдаты бросились к двери, но там их настигла граната.　

Вскочили находившиеся с Худяковым Федор Истомин, Иван Баранов, Сумкин. Хотели было выбежать из сарая, но командир остановил их:　

— Там враг. Оставаться на месте.　

Фашисты подожгли сарай. Увидев сквозь щели, что гитлеровцы столпились и глазеют на горящую постройку, Худяков толкнул дверь, и партизаны, забросав карателей гранатами, выбежали из горящего сарая. Стреляя на ходу, они бросились в окружавший сарай кустарник, а оттуда — в лес.　

Спаслись все.　

Вели разведку для отряда и подпольщики. Семен Петрович Петров, Борис Федотов, Григорий Кривошеев всегда возвращались от Химковой нагруженными продуктами, бельем и с богатой информацией о противнике.　

К сбору разведданных Прасковья Никитична привлекла свою сестру Агриппину и молоденькую учительницу Марию Жерносекову, три брата которой были в Красной Армии. Когда долгое время не появлялись посланцы Пенкина, Химкова брала топор, веревку и отправлялась в лес для встречи с партизанами. Однажды на пути к лесу попался ей предатель Солодухин.　

— Ты чего тут шляешься? К партизанам ходила? — накинулся он.　

— Не ходила, а иду, — невозмутимо ответила учительница. — Только не угадал, Солодуха, не к партизанам, а за дровами. Или, быть может, ты мне их на зиму заготовишь?　

— Я те заготовлю досок на гроб! — вскипел фашистский холуй. — И чтобы в последний раз я слышал слово «Солодуха». Ты что, забыла, как господин комендант приказал меня называть?　

Химкова рассмеялась.　

— Это тебя-то паном величать? Уж если и есть что панское у тебя, так это лютая злоба ко всему советскому. А от злобы, как и от трахомы, ослепнуть можно. Поберегись, Солодуха…　

— Берегись сама, большевистское отродье! — двинулся с кулаками на Химкову предатель, но та замахнулась топором:　

— А ну прочь, шкура продажная!　

И, повернувшись, зашагала в лес…　

Выслушав подпольщицу, Пенкин поблагодарил ее за сведения о прибывших на станцию Новохованск воинских частях, а когда она ушла, сказал начальнику штаба:　

— Этого топорского «пана» нужно ликвидировать.　

На следующий день Солодуха, возвращавшийся на лошади из Невеля, наскочил на группу младшего лейтенанта Липнягова и был расстрелян. К его трупу чкаловцы прикрепили лист бумаги с таким текстом:　

Извещение о приговоре скрепляла подпись: «Штаб партизанского отряда».　

В последний день августа в отряде состоялось партийное собрание. Коммунисты расположились в просеке на пнях.　

— Обсудить нам сегодня предстоит один вопрос, — сказал, открывая собрание, Кумриди, — о нашей работе среди жителей окрестных деревень. Неважно решаем мы эту задачу. Фашисты клевещут по любому поводу, обливают грязью все советское. Люди к правде сейчас словно сквозь дремучий лес пробираются. А из нас только разведчики часто общаются с населением.　

— Павел прав, — поддержал Кумриди Воскресенский. — Был я позавчера в двух деревнях. Командир поручил мне узнать, как восприняли крестьяне приговор над Солодухой. Одобряют люди наши действия. А с записки копии сняли. Десятки семей уже познакомились с нашим обещанием быть верными друзьями народа.　

Выступили еще несколько человек, в том числе представитель подпольного райкома партии из соседнего района Белоруссии. Говорили кратко, горячо. По предложению Сергунина собрание утвердило листовку-обращение к крестьянам. Листовка призывала убирать сообща хлеб, прятать его от оккупантов, уничтожать мосты на дорогах, портить связь. Оканчивалась она словами:　

Собрание еще продолжалось, когда сильный удар грома потряс окрестности и тяжелые капли дождя упали на просеку. Кто-то пошутил:　

— Ну вот, сам бог создает нам условия для агитпропработы. В такую погоду гитлеровцы и носа не высунут из гарнизонов.　

— И будут плохо охранять мосты, — заметил Паутов.　

— Что ж, — улыбнулся командир, — будем совмещать профессию пропагандистов с профессией подрывников.　

…В сильную ночную грозу саперы под командованием Паутова подошли к мосту через реку Язница. По шоссе Невель — Клястицы с утра до вечера шли колонны вражеской техники. Воспользовавшись тем, что дождь лил как из ведра, партизаны вбежали на мост и саперы быстро установили мины.　

Взрыв совпал с ударом грома. Укрывшаяся от ливня в избе охрана моста, видимо, так ничего и не поняла. Утром начальник охраны растерянно говорил рассвирепевшему командиру мотомехчасти, показывая на небо:　

— Господин оберет, одна бомба от бога — и мост капут.　

Десятки вражеских машин и орудий были задержаны больше чем на сутки, пока гитлеровцы не навели переправу. А Паутов с товарищами вернулся в отряд без потерь и с подарком: в одной из деревень удалось раздобыть радиоприемник.　

Бороться с фашистским обманом чкаловцам помогали местные коммунисты, особенно колхозник Иван Трофимович Бугаев, участник первой мировой и гражданской войн. В 1929 году Бугаев был организатором первой коммуны в Топорской волости. Затем председательствовал в колхозе, работал на ферме.　

А когда на советскую землю вторглись фашистские орды, односельчане услышали от Бугаева ободряющее слово. Умел Иван Трофимович и сводку фашистского командования растолковать, и с глазу на глаз объяснить, в чем теперь у честного человека «вера, надежда и любовь» должны проявляться. После бугаевских бесед во многих семьях потихоньку сушили сухари, вязали лишние варежки, пополняли «склады» Химковой теплой одеждой.　

Верными помощниками партизан стали семьи Марии Ивановны Сморыго из деревни Ласино, Гавриила Ивановича Желамского из деревни Чернецово и другие советские патриоты. Известными только им путями добывали они оружие, патроны, взрывчатку и передавали партизанам. Отряд жил на «подножном корму», поэтому безмерна была радость бойцов, когда жители однажды сообщили, что обнаружено большое минное поле. У саперов (а их немало было среди красноармейцев) золотые руки: ночь работы — и в распоряжение Паутова и Сергунина поступило около четырехсот обезвреженных мин.　

Еще чаще стали полыхать ночные зарницы над Ущей-рекой. Большая удача выпала на долю подрывников группы Зацепина. Они взорвали мост на железнодорожной магистрали Полоцк — Идрица, под самым носом у крупного гарнизона гитлеровцев.　

А чего стоил врагу взрыв железнодорожного моста вблизи станции Железница! Глухой ночью сводный отряд во главе с Иваном Логиновым и двумя Михаилами — Воскресенским и Утевым, совершив большой переход, внезапно напал на гарнизон станции и на охрану железнодорожного моста. Короткий бой. В результате мост был взорван, казарма и часть находившихся в ней гитлеровцев уничтожены. Отличились тогда подрывники Любимов и Панченко, пулеметчики Чернявский, Афанасьев, Козырев, Макаров, командир взвода Синяшкин.　

Были в той операции у чкаловцев два проводника. К казарме вел Василий Иванович Кравцов. К мосту девушка по имени Вера. В настоящее время Вера Трофимовна Трамбицкая живет в городе Невеле.　

«Я как сейчас помню, — рассказала она, — путь от Деревни Загрядно до Железницы, мужественные лица бойцов, шагавших со мной по ночному лесу. Их решимость, отвага зажигали. Именно тогда я поняла: дорога у меня теперь будет одна — дорога борьбы с ненавистными оккупантами».　

Однажды к хутору Парамки, неподалеку от которого находился лагерь партизан, сквозь болотные топи двигался крупный отряд карателей на велосипедах. Гитлеровцев вел предатель — обрусевший немец Яков Ради. Их заметили мальчишки-пастухи. Один из подростков бросился бегом через болото напрямик к лагерю партизан.　

— Дяденьки, немцы идут на Парамки! — крикнул он, увидев Кумриди и Синяшкина.　

Команда «В ружье!», и через пять минут бойцы во главе с Пенкиным уже спешили к хутору. Расположившись за гребнем небольшой высотки, партизаны замаскировались в кустах. Вскоре показались гитлеровцы. Гаркнула гранатными взрывами лесная тишина. Более часа в ружейные залпы вплеталась пулеметная трель. Метко разили врага пулеметчики Слепов, Камолов, Козырев, Афанасьев. Хотя фашистов было много и у них были минометы, но чкаловцы выдержали натиск врага и, перейдя в контратаку, обратили его в бегство. Не ушел от возмездия и предатель Ради. В этом бою партизаны потеряли старших сержантов Предыбайло и Овцунова, красноармейца Малинова. Тяжело был ранен Борис Федотов. Товарищи отнесли его в лагерь, но утром следующего дня отважного разведчика не стало. Похоронили Бориса на пригорке, под высокими соснами-сестрами, где любил он стоять в короткие минуты отдыха, вспоминая родной Урал.　

После боя за Парамки Паутов предложил перенести лагерь в другое место. Отряд перебазировался в направлении к деревне Лоево, на несколько километров в сторону от прежней стоянки. Это был труднодоступный островок среди болот, окруженных лесом.　

В один из сентябрьских дней, когда на смену дождям, лившим целую неделю, пришли осенняя прозрачность и особая осенняя свежесть, произошло событие, сыгравшее большую роль в жизни отряда. Возвращаясь с несколькими бойцами с боевого задания, Михаил Утев заметил у лесного ручья вооруженных людей в армейском обмундировании.　

За плечами у одного из незнакомцев была рация, и лейтенант решил, что скорее всего это советская разведгруппа. Утев окликнул их и не ошибся: оказались свои.　

В тот день из партизанского лагеря по рации спецгруппы в разведотдел штаба Северо-Западного фронта была передана первая радиограмма. Чкаловцы доложили командованию о своем существовании, просили прислать радиста с рацией, медикаменты, табак.　

— Теперь мы не пропавшие без вести красноармейцы, — говорили партизаны, — а бойцы Красной Армии, которые продолжают сражаться.　

Особенно радовался сержант Бахтадзе.　

— Теперь командир Глушко не спросит: «Куда девался мой Бахтадзе?» Скажет: «Молодец, Бахтадзе! Возвращайся с победой, Бахтадзе!»　

Грузин-сержант был ветераном отряда. За Ущу он попал с группой Паутова, воевал лихо, но все время думал о том, чтобы вернуться в свою часть, которой командовал военинженер 2-го ранга Алексей Петрович Глушко, «благословивший» в июле 1941 года шестнадцать смельчаков на войну в тылу врага.　

Всю ночь Пенкин, Паутов и Сергунин готовили текст второй радиограммы. Нет, не зря командир и его заместитель так подробно и придирчиво расспрашивали Воскресенского, Кривошеева, Худякова и других разведчиков, когда они возвращались с Ленинградского шоссе и из других мест. В отряде накопились ценные сведения об опорных пунктах врага на важнейших коммуникациях, о местонахождении крупных складов боеприпасов, об уязвимых местах на стыках фашистских частей и соединений, входивших в группы армий «Север» и «Центр».　

— А вы тут время зря не теряли! — удовлетворенно воскликнул утром командир разведгруппы лейтенант Маширов. — Такие разведданные позарез нужны штабу фронта, очень нужны!