Необычный рейд

«ПОДПАЛЫВ ТА ТИКАЙ»

Это была любимая поговорка комбрига Второй особой Ее помнят не только ветераны бригады, но и старожилы тех деревень, где останавливались на время «хлопцы батьки Литвиненко». Бывало, доложат ему о готовности группы или отряда к отправке на задание, выйдет провожать, широко улыбнется, а затем, хитро прищурясь, скажет с мягким украинским акцентом:　

— Что вас, хлопцы, учить! Вы не хуже меня дело знаете. Главное — разведка, разведка и еще раз разведка. Ну, а потом — подпалыв та тикай!　

Может, кому и казалось это примитивной партизанской тактикой, но только не бойцам Второй особой. Они хорошо знали, что их комбригу неведомо чувство страха, а под словом «тикай» он подразумевает маневр — отход на новый объект разведки или диверсии.　

Всю вторую половину ноября и весь декабрь отряды бригады рейдировали в Пеновском и Ленинском (Андреапольском) районах Калининской области и в Молвотицком районе Ленинградской области, действовали на дорогах, ведущих к городам Холм и Торопец, на берегах рек Ловать и Западная Двина. Внезапно появляясь на вражеских коммуникациях, они наносили удары по важным объектам и так же внезапно исчезали. Нередко такие лихие налеты осуществлялись под носом у крупных гарнизонов гитлеровцев.　

…Деревня Малая Переволока. У околицы добротная изба. Здесь разместился партизанский штаб. В помещении — один Белаш. Остальные командиры в отрядах. Порывисто распахивается дверь. Входит заиндевевший комбриг. В глазах обычная лукавинка.　

— Ну как, старший лейтенант, долго еще над радиограммой мудрить будем? Ведь, кажется, все яснее ясного.　

— Да. Приказ прост. Я его, Леонид Михайлович, на память выучил. — Белаш встал и, чеканя слова, произнес: — «Разведайте срочно и донесите систему обороны противника треугольника Молвотицы, Андреаполь, Холм».　

— Ну и что же мы предпринимаем, товарищ начштаба?　

— Завтра воскресный день. В Андреаполе будет базар. Отправляем туда трех наших «торговок». В Молвотицы уже ушли «нищие». Тоже тройка. Мигров с группой конных разведчиков постарается добыть данные с помощью населения деревень, лежащих вокруг Холма.　

— И все?　

— Пока все.　

— Но мы уже кое-что знаем. К примеру, где находится склад боеприпасов в Андреаполе.　

— Знаем. Наведем на него авиацию.　

— Не то гуторим, старший лейтенант. Самолеты фронту позарез нужны. — В глазах комбрига опять появилась плутоватая улыбка. — Пусть уж склад на нашей совести будет. Гитлеровцы боятся бомбежки, но не партизанской взрывчатки. Гарнизон сейчас в городе большой — до тысячи штыков и сабель. Его командир и в мыслях не держит, что кто-то извне осмелится проникнуть к складу. А мы осмелимся. Ясно?　

— Кого прикажете послать? — спрашивает озабоченный Белаш.　

Комбриг все так же неторопливо:　

— За старшего пусть пойдет Быков. Тот самый, что пришел к нам из Себежа.　

Григорий Быков не принадлежал к ядру бригады. Воевать раньше ему не довелось. А партизаном он стал, как и многие советские люди, по зову сердца. Старший страховой агент Себежского райфинотдела Быков в армию мобилизован не был. Когда гитлеровцы вторглись в пределы района, он отходил на восток с бойцами истребительного батальона. Затем с двоюродным братом Егором болотами да лесами кое-как добрался до станции Насва. Оттуда братья подались к Торопцу и наконец попали в город Осташков.　

В поисках начальства, которое могло бы призвать их в армию, Григорий и явился в штаб формируемой бригады Литвиненко. Приятное лицо, внимательный взгляд, спокойный рассказ о мытарствах и настойчивость в просьбе понравились комбригу, и он зачислил Григория и Егора бойцами Второй особой. В первых же боевых столкновениях с противником Быковы показали себя с лучшей стороны. Комбриг заприметил у Григория командирскую жилку и теперь решил испытать его в самостоятельной операции.　

Григорий обрадовался заданию. У разведчиков уточнил маршрут (предстояло за ночь преодолеть 30 километров трудного пути), проверил снаряжение каждого из двенадцати бойцов, выделенных командиром отряда в его распоряжение, и только тогда попросил разрешение на выход.　

Двигались быстро. Вскоре впереди в морозной дымке показалась синяя кромка бора. Под его защитой можно было не таиться, в первые месяцы войны оккупанты боялись ночью углубляться в леса.　

Ночь выдалась лунная. Шли по снежной целине. Лишь на голубовато отсвечивающих откосах цвели заячьи скидки, да кое-где пересекал путь осторожный лисий след.　

— Не спят, косые. С ружьишком бы пройтись в самый раз, — мечтательно промолвил Павел Никандров.　

Его никто не поддержал.　

Склад боеприпасов находился на небольшом поросшем сосной холме. Недалеко проходила одна из окраинных улиц. К складу подходили осторожно, следуя неписаному комбриговскому правилу: «Таись и жди своего часа». Большую часть бойцов Быков послал в обход, чтобы в случае тревоги отрезать гитлеровцам путь к складу от караульного помещения, с остальными пополз к снарядам.　

Теперь все решала быстрота. Почти в каждый ярус снарядов заложили взрывчатку. Когда все было подготовлено к взрыву, Быков дал сигнал Кузьмину, Иванову и Никандрову отходить, а сам скатился вниз.　

Сердце учащенно билось, пока негнущимися пальцами доставал из-за пазухи спички, чтобы поджечь бикфордов шнур. Когда в ладони вспыхнул огонек, облегченно вздохнул: «Теперь-то уж ничто не помешает». Огонек весело побежал вверх…　

Едва успели партизаны добежать до леса, как показались преследователи на лошадях. Сильный взрыв вызвал переполох в гарнизоне. Комендант бросил в разных направлениях подразделения автоматчиков.　

— Пугнем фрицев? — предложил Анатолий Иванов.　

— Да не мешало бы, — согласился Быков.　

Опушка леса сверкнула выстрелами. Не зная сил партизан, гитлеровцы залегли и открыли сильный, но беспорядочный огонь. Быков и его товарищи отошли без потерь.　

В конце ноября бригада подготовила и осуществила на дорогах, ведущих к Старой Руссе, важную операцию. Разделившись на группы, партизаны совершили одновременный налет на охранные войска гитлеровцев более чем в десяти пунктах. Они уничтожали сторожевые посты, взрывали мосты, поджигали волостные управы, обстреливали из пулеметов фашистские гарнизоны.　

С большим успехом действовала группа младшего лейтенанта Михаила Ганева. Ее бойцам удалось пустить под откос вражеский поезд с боевой техникой.　

Дерзко и умело действовал Сережинский отряд. Бесшумно сняв часовых, сережинцы ворвались в деревню Липняки и подожгли дома, в которых находились гитлеровцы. От пожара стало светло как днем. Солдаты в панике метались по улице, затем бросились в поле, но всюду их настигал огонь из пулеметов, расположенных на окрестных холмах. Особенно отличились в этом бою секретарь райкома партии Павел Васильевич Голубков и пулеметчик-коммунист Освальд Андреевич Югансон.　

Операция была загадкой для вражеского командования. Штаб охранных войск в это время еще не располагал сведениями о Второй особой. Гитлеровцам казалось, что в налетах участвуют крупные партизанские силы и армейские подразделения. Коменданты небольших фашистских гарнизонов запросили подмогу. Перетрусили и те, кто, прельстившись подачками оккупантов, пошел к ним на службу, а также прибывшие вместе с гитлеровцами бывшие кулаки и другие враги Советской власти. Вся эта нечисть старалась теперь оседать только там, где находились части немецко-фашистской армии.　

Тогда же разведчики одного из отрядов обнаружили в районе Холма склад снарядов с желтой полосой. Выслушав доклад командира разведки, Литвиненко решил:　

— Химия!　

И тут же распорядился:　

— Белаш, немедленно радиограмму в штаб фронта.　

В ответной радиограмме Деревянко приказал срочно перепроверить сведения.　

В разведку Литвиненко отрядил Мигрова.　

Проверка подтвердила наличие у врага химических снарядов, об этом вскоре сообщила центральная советская печать. С гневным осуждением фашистов, готовившихся применить химическое оружие, выступили многие представители мировой общественности.　

Нередко объекты для нападения партизанам подсказывали местные жители. Был, например, такой случай. В небольшой лесной деревушке Пеновского района комиссар отряда Иванов, проводя сход крестьян, обратил внимание на одного старичка. Он сидел в первом ряду прямо, неподвижно и еле заметно шевелил губами. Его лицо и руки говорили о том, что человек на своем веку потрудился предостаточно. Старик не поднялся со скамьи и тогда, когда жители деревни стали покидать избу. Оставшись наедине с партизанами, он подозвал к себе Иванова и глуховатым голосом заговорил:　

— Это ты верно сказал, дорогой товарищ, что подлость ослабляет душу. Верно и то, что нельзя потакать и прощать подлецам. Так вот слухай: намеднись ночью ко мне племяш заявился. Ну, родственничек, значит. За самогоном на коне прискакал. Не в отца пошел парень. Батьке его, брату моему меньшому, — полста, а он с лета с германцем воюет. А этот урод откуда только этой самой подлости набрался — в полицаях ходит. Тьфу! — Старик в сердцах сплюнул и замолчал.　

Прошла добрая минута. Иванов терпеливо ждал. Старик пошевелил губами и тихо продолжал:　

— Пьян был, бахвалился: в их селе штаб кавалерийского полка остановился, солдат — с гулькин нос, и им, полицаям, охрану конюшен доверили. Так ты уж доложь кому следует.　

— Спасибо, дедушка, — поблагодарил крестьянина Иванов. — Скажите, пожалуйста, как ваша фамилия?　

Старик поднялся и махнул рукой:　

— Фамилия наша всю жизнь была доброй фамилией. А теперь все прахом пошло. Опозорена фамилия наша.　

В тот же день две группы разведчиков «обложили» село, как охотники медведя в берлоге. Оказалось, действительно в селе остановился штаб кавалеристов, правда «не с гулькин нос», но не больше сотни, вот-вот прибудут остальные.　

— Медлить нельзя. В поход! — приказал Литвиненко.　

Белаш и Герман быстро разработали план налета. Было строго определено, кому снимать часовых, кому бросать гранаты, кому захватывать конюшню. Сводный отряд под командованием самого комбрига поспешил в село.　

Успех превзошел ожидания. Охрану удалось уничтожить с ходу. Гитлеровцы оказали сопротивление, но оно было быстро подавлено гранатами и пулеметным огнем в упор. Вражеский штаб перестал существовать. Партизаны захватили много оружия, лошадей, седла, повозки.　

Больше всех радовался командир конной группы Мигров.　

— Человек рождается путешественником, — рассуждал он за ужином по возвращении из операции. — Читал я как-то, один мудрец поучал своего приятеля: «Продай дом — купи корабль». А мы путешественники вдвойне — и от рождения, и по приказу товарища Ватутина. Значит, для нас закон: отдай все — имей коня.　

— Во! Во! В самую точку Андрей Иванович бьет, — подошел к столу комбриг. — Боевой конь — верный друг партизана. Это мне сам Ватутин говорил, а генерал — вояка старый. Хоть и молод был в двадцатом, а махновцам давал жару.　

— Товарищ комбриг, — спросил Симан Григорьев а правда, что вы в отряде у Щорса служили?　

— Служил — не то слово, Григорьев. Я у Щорса ума-разума набирался. Да жаль — мало. Вот человече был. Горел от накала чувств. А выдержка? Железо, и только! А ведь молод был. Ох как молод!　

Литвиненко внезапно умолк, задумался и, устало опустив плечи, направился к двери.　

— Ну да ладно! Вам отдыхать надо. Заслужили. А я до штаба пошел.　

В избе воцарилось молчание. Прервал его Кумриди:　

— А было и ему тогда не больше семнадцати.　

— Кому ему? — не понял Мигров.　

Нашему батьке, когда в девятнадцатом году петлюровцев рубал.　

— Вот это да! — восхищенно воскликнул кто-то.　

Первые бои — первые потери. Их было немного, но гибель товарищей всегда глубокой болью отзывалась в сердцах партизан. Тяжело переносил утраты и комбриг. Требуя от командиров отрядов и групп решительности, риска, Литвиненко не терпел, когда говорили: «Так ведь в бою погиб», «Пуля не выбирает», и строго взыскивал со своих помощников за каждого раненого бойца, за потери по недосмотру и по неорганизованности.　

В перестрелке с карателями, приведенными предателем к землянкам Пеновского отряда, погибло несколько человек, в том числе и находившийся в отряде (временно, до ухода в свой район) секретарь Идрицкого райкома ВКП(б) С. М. Мазур. Смертельно был ранен, нарвавшись на засаду, комиссар Сережинского отряда Павел Васильевич Голубков. Не вернулись с задания Саша Акимов и Вася Иванов… Лишь спустя двадцать лет стала известна судьба комсомольцев. Гитлеровцы заметили юношей на льду озера, обстреляли и ранеными захватили в плен. После истязаний на допросах Акимов и Иванов были повешены в деревне Старые Села.　

Попали в руки врага и юные разведчики Володя Павлов и Зина Голицына, выполнявшие задание армейского командования и местного партизанского отряда. Фашисты зверски замучили их. На теле Володи товарищи обнаружили девять колотых ран.　

У Зины были выбиты зубы, изуродована грудь.　

Во время одной из встреч с представителями разведотдела штаба Северо-Западного фронта Литвиненко был информирован о некоторых разведчиках и подпольщиках, уже выполнявших задания командования в оккупированных врагом прифронтовых районах.　

— Постарайтесь встретиться с секретарем подпольного Пеновского райкома комсомола Чайкиной и свяжите ее с Германом, — советовали Литвиненко в штабе. — Не девушка — клад. По ее рекомендации взято в разведку несколько человек. И все подошли. Чайкина числится в отряде, но не отсиживается в лесных землянках, а из деревни в деревню, из избы в избу ходит — несет людям слова правды. А они там сейчас нужны не меньше, чем взрывчатка. И в бою проверена.　

Встретиться не пришлось. 22 ноября днем Лиза Чайкина беседовала с крестьянами селения Жуковка. Под вечер пошла на хутор Красное Покатище. Фашистские наймиты — отец и сын Колосовы, узнав, где находится Чайкина, донесли в ГФП. Жандармы давно пытались выйти на след комсомольского вожака, но все неудачно. Оцепив двор Купровых, где заночевала Лиза, фашисты ворвались в помещение. Загремели выстрелы. Здесь же, в доме, были убиты: подруга Чайкиной Маруся Купрова, ее мать, брат…　

Босую, полураздетую Лизу гитлеровцы прикладами вытолкали на улицу. Дом Купровых подожгли.　

— Шнель!　

Шла, молча перенося пинки, угрозы. Когда вышли за околицу, оглянулась: там, где всего полчаса она беседовала с друзьями, полыхало пламя. Казалось, горело небо…　

В Пено на допросе Чайкину жестоко избили. Но она не проронила ни слова. Молча перенесла и страшный удар в живот. Заговорила Лиза только у водокачки, когда увидела направленные на нее автоматы и несколько десятков жителей поселка, насильно согнанных к месту расстрела.　

— За Родину! За народ!　

Это были последние слова бессмертной Чайки, девушки из маленькой деревушки Руно, затерявшейся в дремучих лесах Селигерского края[2].　

Весть о казни Чайкиной пришла в бригаду на второй день после гибели Лизы.　

— Вот беда, — горестно вздохнул Литвиненко и уже твердым голосом произнес: — Но мы это так не оставим.　

— Сурово наказать тех, кто выдал ее, — уточнил мысль комбрига Терехов. — Суд устроить.　

— Это ты здорово придумал, комиссар. Именно суд. И как можно скорее.　

— Дело надо поручить политруку Кумриди и сережинскому начальнику милиции Алексееву, — предложил Терехов.　

— Согласен.　

И партизанский полевой суд состоялся. 25 ноября в самой большой избе Больших Переволок собрались представители отрядов и жители деревни. Колосовых и Ирины Кругловой, опознавшей публично Чайкину, не было на скамье подсудимых. Их судили заочно.　

Выражая мнение всех собравшихся, говорил государственный обвинитель Алексеев:　

— Пусть знают все явные и тайные агенты, все прихвостни гитлеровцев: от карающей руки партизан Второй особой их ничто не спасет.　

По окончании судебного разбирательства председатель суда Иванов зачитал приговор:　

Через несколько дней возмездие настигло предателей. Группа пеновских партизан нашла Колосовых и Круглову, увезла их в лес и привела в исполнение приговор партизанского суда.　

В семье Пенкиных, проживающей ныне в подмосковном городке Долгопрудном, хранится почтовая открытка с фотографией Лизы Чайкиной. Послал ее Сергей Дмитриевич трехлетнему сынишке, как только ему удалось разыскать свою семью. На обороте открытки короткое письмо:　

И они мстили. В декабре основные отряды Второй особой разгромили фашистский гарнизон в селе Даньково, выбили гитлеровцев из населенных пунктов Моисеево и Морозово. Группа под командованием Степана Панцевича уничтожила крупную вражескую радиостанцию в районе Замошья. Сводный отряд во главе с комбригом перехватил в пути трофейную команду фашистской дивизии. Собранное ею оружие и боеприпасы пополнили «склады на колесах» начальника боепитания бригады лейтенанта Ивана Цветкова.　

Рос боевой счет и у местных отрядов, находившихся в подчинении Второй особой. Андреапольский отряд разгромил колонну автомашин на большаке Андреаполь — Селижарово, пустил под откос эшелон, состоявший из 30 вагонов (было убито и ранено более 100 гитлеровцев), взорвал два моста, построенных немецко-фашистскими войсками через Западную Двину, уничтожил склад артиллерийских снарядов.　

Мужали в боях еще совсем недавно мирные люди. Знакомые с минами и автоматическим оружием только по книгам и кино, в борьбе за восстановление своей родной Советской власти они быстро становились опытными подрывниками, мастерами засад, лихими пулеметчиками. Командир Андреапольского отряда Круглов и комиссар Борисов не раз в своих донесениях в штаб отмечали мужество и грамотные боевые действия Павла Капустина, Николая Степанова, Михаила Пугача, Ивана Капустникова. Во многих населенных пунктах распоряжения оккупационных властей, заканчивавшиеся обычно словами: «За невыполнение — расстрел!», заклеивались партизанскими листовками. Это было делом рук андреапольской комсомолки Люды Морозовой и ее юных помощников.　

…Архивная папка. Пожелтевшие бумажки — радиограммы, «входящие».　

Это лишь одна из многих «входящих». И на каждой подпись: «Ватутин. Деревянко». И на каждую ответ — точный, конкретный.　

А вот некоторые «исходящие»:　

Разведка велась ежедневно, ежечасно. Велась и боем, и путем опроса местного населения, и подключением во вражескую телефонную связь, а в городах и поселках, где размещались крупные фашистские гарнизоны, под видом беженцев, нищих, богатых покупателей на базарах действовали подготовленные Германом разведчики.　

Иногда в своих донесениях разведчики для «разговора» с начальником прибегали к эзоповскому языку, которому обучались у него же. Михаил Леонидович Воскресенский рассказывает, как в первые дни своего пребывания в бригаде он познакомился с одним подобным документом… Штаб бригады расположился в полусожженном селе. Жителей здесь почти не осталось. Гитлеровцы заглядывали сюда редко, проездом. Вынужденная трехдневная остановка бригады превратилась для партизан в отдых. В один из вечеров Воскресенский, возвращаясь из отряда Паутова, где он проводил политбеседу, решил зайти к начальнику разведки Герману. Шел снег. В окошке у заместителя комбрига по разведке светился огонек.　

В сенях Воскресенского встретил ординарец Германа Гриша Лемешко. Молодой партизан был буквально влюблен в своего командира и следовал за ним повсюду: в бою старался быть рядом, в походе следил за его питанием, а на отдыхе охранял чуткий командирский сон. Ответив на приветствие, Воскресенский спросил:　

— Что делает Александр Викторович?　

— Це треба подсмотреть, — мешая украинские и русские слова, сверкнул улыбкой Лемешко и приоткрыл дверь в комнату.　

Герман стоял у окна. В одной руке — дымящаяся трубка, в другой — какая-то бумажка.　

Воскресенский залюбовался сильной фигурой и одухотворенным, красивым лицом старшего лейтенанта. Постояв молча несколько секунд, распахнул дверь и вошел со словами:　

— Что читает и о чем мечтает начальник разведки?　

Герман вздрогнул и шагнул навстречу:　

— Добрый вечер, Михаил Леонидович. А вы угадали: действительно мечтаю. Угадайте — о чем? — И, не ожидая от собеседника ответа, продолжал: — Мечтаю о том дне, когда вот такие бумажки мы будем получать не из наших, а из немецких городов. Не хотите ли познакомиться?　

— Охотно, — признался Воскресенский и стал читать переданное ему письмо.　

— Что за белиберда! Базар какой-то, спекулянты, гуси, любящая кума… — Воскресенский с недоумением смотрел на Германа. — Объясните, пожалуйста.　

— Ценнейшее донесение нашей разведчицы, Михаил Леонидович. И расшифровка простая: базар — штаб, спекулянты — полевые войска, гуси — орудия, утки — минометы, куры — пулеметы, цены на гусей — калибр пушек. А что касается больших денег, так это совет нам с вами: если решим нападать, то нападать всей бригадой. А еще лучше…　

— Что лучше?　

— Чтобы штаб фронта прислал на утренней зорьке эскадрилью бомбардировщиков «куме» на помощь.　

Засиделись до полуночи. О многом переговорили под неумолчный шум дождя. Начальник политотдела был приятно удивлен широкими познаниями разведчика о театре, музыке. Уходя, сказал:　

— А мечта ваша, Александр Викторович, вполне реальная. Не знаю, попадем ли мы с вами в немецкие города, но не только разведчики — армия наша в них побывает. Верю в это!　

Утром, когда бригада была готова к маршу, над опушкой леса проплыло звено бомбардировщиков с красными звездами на крыльях. Их сопровождал юркий «ястребок».　

— Могли бы послать и побольше. Объект стоящий, — недовольно посматривая вверх, говорил комбригу Герман.　

— Хватит и этих. Дело их, как и наше, простое — подпалыв та тикай.　

Вскоре за полотном железной дороги ухнуло несколько взрывов. В той стороне, где находился город, на серый свод неба лег отблеск большого пожара.　

Разведчики Второй особой совершали и далекие вояжи — в места, откуда Ватутин и Деревянко хотели иметь «дальнее сенцо». Сведения, добытые ими, касались не только военных объектов, но и экономического положения в районах на берегах Великой и у бывшей советско-латвийской границы. Собирались данные и о лицах, ставших фашистскими приспешниками. В одном из агентурных донесений были переданы в штаб характеристики предателей из поселка Локня — немца Шуберта, русских Афоничева и Дрожкина, сообщалось о злодеяниях в Опочецком уезде кулацкого отпрыска Максимова, выдавшего гестапо 48 красноармейцев[4].　

Воспитанник спецшколы Герман понимал, как важно разведотделу штаба фронта располагать всесторонними данными о противнике, о положении населения в оккупированных районах, о возможности иметь там свою агентуру. Донесения Германа в штаб содержали такого рода рекомендации: легализоваться разведчикам проще всего, если есть документы о «выходе» из тюрьмы; в разведгруппы следует включать больше женщин, так как контрразведка гитлеровцев не принимает всерьез 18—19-летних девушек; для распространения листовок следует использовать церкви, когда там идет служба; разведгруппам нужно смелее оседать в населенных пунктах, где много беженцев.　

В «хозяйстве» Деревянко ценили сведения, получаемые от Литвиненко. Нередко рабочий день начальника разведки фронта начинался у карты вопросом одному из ближайших помощников:　

— Ну, что еще там подпалыв наш казак лихой?　

Майор Злочевский докладывал. Лицо Кузьмы Николаевича прояснялось, и он вдруг совсем по-домашнему восклицал:　

— А ты не зря, Гавриил Яковлевич, подарил ему доброго коня! Не зря! Хорошо скачет комбриг.　

Случай, о котором любил вспоминать полковник, произошел в конце лета под Лычковом. Литвиненко подбирал тогда у линии фронта людей для своей бригады, а особоуполномоченный Военного совета фронта Злочевский командовал заградительным отрядом кавалеристов. Лучшего в кавэскадроне скакуна отдал майор командиру формировавшейся разведывательной бригады. И никогда не пожалел об этом.　

Далеко смотрела разведка фронта. Фашисты хозяйничали в Калинине, Клину. Бои велись уже на ближайших подступах к Москве, а Деревянко, Кореневский, Кашников, Злочевский, Злотников, Ромащенко и другие сотрудники разведотдела продолжали создавать широкую разведывательную сеть за сотни верст от столицы и вдали от Ленинграда. В первую военную зиму важнейшие фашистские коммуникации, связывавшие войска группы армий «Север» и частично группы армий «Центр» с Прибалтикой и Восточной Пруссией, оказались как бы под «рентгеновскими лучами» советской разведки.　

В тылах группы фашистских армий «Север» разведка Северо-Западного фронта была самой результативной. И в этом огромная заслуга полковника Деревянко. Несмотря на сравнительно молодые годы (Деревянко в начале войны исполнилось 37 лет), за плечами у Кузьмы Николаевича были и большие знания и немалый опыт: свыше десяти лет он прослужил в войсках, окончил военную Академию имени М. В. Фрунзе, за выполнение особого задания народного комиссара обороны СССР получил высшую награду — орден Ленина. И воевать довелось. Зимой 1939/40 года по тылам белофиннов с целью разведки смело рейдировала Отдельная особая лыжная бригада. Начальником штаба ее был майор Деревянко.　

С каждым новым зимним днем маневрировать Второй особой становилось труднее и труднее. Концентрация вражеских полевых войск в прифронтовых районах была большой. Быстро отходить от мест диверсий к объектам, намеченным для новых ударов, мешал глубокий снег. 13 декабря за бригадой неотступно следовали крупные силы карателей. И все же «летучая» тактика оправдывала себя. Боевые столкновения с преследователями окончились в пользу отрядов Литвиненко: одно подразделение карателей было разбито из засады наголову, второе рассеяно. Партизаны уничтожили 13 грузовых машин и 2 легковых автомобиля, разгромили, «отступая», полицейский гарнизон в селе Заборовье, заминировали дороги вокруг Молвотиц. Потери бригады в эти дни были невелики: один боец убит, один ранен и 13 обмороженных.　

В новых условиях маневрирования, потеряв часть продовольственных баз, Литвиненко и Терехов требовали от командиров и комиссаров четкого взаимодействия отрядов, искали и находили новые формы организации. В середине декабря в деревне Поляны комбриг издал приказ об усилении маневренности Второй особой. Увеличивалась численно конная группа Андрея Мигрова. Создавалась лыжная команда во главе с лейтенантом Боровским и огневой резерв — подразделение автоматчиков под командованием воентехника 2-го ранга Гвоздева. Приказ обязывал штаб подготовить три… танковых экипажа.　

— В нашем деле все может пригодиться, — говорит Литвиненко Белашу. — Кадры в наличии: есть и танкисты, и трактористы, и техники по ремонту.　

— А машины? — спрашивает начштаба.　

— Машины — дело наживное. Абы были люди да кони, — смеется комбриг.　

«Для пользы службы», как отмечается в приказах, производятся некоторые замены среди командного состава. Ганев принимает отряд. Загороднюк переводится в штаб. Отстраняется командование одного из местных отрядов, трижды не выполнившее распоряжений комбрига.　

Хорошо помогал командиру и комиссару бригады политотдел. Вместе с Воскресенским там работали Шабохин, Григорьев, Леонов, некоторое время Сергунин. Помощником начальника политотдела по комсомолу была назначена Нина Зиновьева. Девушка быстро нашла место в партизанской семье.　

Политотдельцы вели большую работу и вне бригады: организовывали крестьянские сходы, распространяли листовки среди населения, навещали красноармейские и партизанские семьи. Когда был получен текст доклада И. В. Сталина на торжественном собрании в Москве, посвященном 24-й годовщине Великого Октября, работники политотдела ознакомили с ним жителей 27 населенных пунктов. Доклад Верховного Главнокомандующего читали населению комиссары отрядов и политрук Павел Кумриди, назначенный комиссаром штаба.　

В завьюженный декабрьский день в осташковское село Святое переместился командный пункт начальника штаба Северо-Западного фронта генерал-лейтенанта Ватутина. Это было не случайно. Под покровом ночи к деревне Сорога потянулись артиллерийские части, подразделения гвардейских минометов, лыжные батальоны. Шло формирование 4-й ударной армии. Фронт готовился к наступлению.　

Сибиряками и уральцами пополнилась и 249-я дивизия, героически сдержавшая натиск превосходящих сил противника в октябре — ноябре на рубеже, построенном жителями Селигерского края. Большую помощь оказали ей местные жители, которые расчищали дороги; командирам подразделений показывали обходные пути через овраги, балки, незамерзающие болота. Женщины Осташкова готовили помещения для раненых — собирали среди населения мебель, матрацы, посуду…　

Слухи о начавшемся под Москвой генеральном сражении за стратегическую инициативу докатились и до Второй особой. Ни Литвиненко, ни Терехов, конечно, не знали тогда о приказе Гитлера, в котором командному составу группы армий «Центр» предписывалось заставить «войска с фанатичным упорством оборонять занимаемые позиции, не обращая внимания на противника, прорывающегося на флангах и в тыл». Однако радиоприказ Ватутина в середине декабря, обязывавший давать обширную разведывательную информацию с коммуникаций в направлении на Москву каждые трое суток, говорил сам за себя. И если разведке удалось вскрыть наличие перед фронтом пяти пехотных и двух моторизованных вражеских дивизий (в том числе эсэсовской дивизии «Мертвая голова»), то в этом была и значительная заслуга бойцов Второй особой. Вот лишь одна радиомолния Германа в разведотдел в те дни: «Молвотицы штаб армии, стрелковые, кавалерийские части. Быково двести автомашин…»　

А по планете уже шествовал Новый год. В борьбе и тревоге встречали первый день сорок второго года советские люди. Небывалые испытания выпали на долю народа, но вера в победу правого дела пылала в сердцах советских патриотов. Предвестниками грядущей Победы стали бои на заснеженных полях Подмосковья. Не на восток, а на запад шли теперь полки Красной Армии.　

30 декабря вечером Литвиненко получил радиограмму:

Утром 31 декабря Деревянко запросил данные о возможных посадочных площадках и оперативных аэродромах вблизи Торопца, Западной Двины, Старой Торопы. Требовалось указать размер и толщину снежного покрова, дать рекомендации, где садиться самолетам на лыжах, где — на колесах, определить степень угрозы со стороны противника предполагаемым местам посадки советских самолетов.　

Знакомя Германа с заданием штаба, комбриг убежденно говорил:　

— Помянете, Саша, мое слово: недели не пройдет — двинется наш фронт.　

Не успели еще Белаш и его помощники передать указания комбрига во все отряды, как пришла новая радиограмма с требованием «решительно усилить ночную разведку» в связи с возможными попытками со стороны врага использовать ночь для перегруппировки своих сил.　

— О, це дело! — загорелся комбриг. — Но скажи-ка мне, Паша, — обратился он к Кумриди, принесшему радиограмму в штабную избу, — ночь чьей союзницей до сих пор была?　

— Партизанской, Леонид Михайлович.　

— Во! Во! И я так соображаю. А у фашистов как в песне: «Ночка темна, я боюся, проводи меня, Маруся». Ну что ж, «поможем» им перегруппироваться. Проводим некоторую толику их к праотцам.　

— Аминь! — заключил Кумриди.　

— Да, вот еще что, Павел, передай кому следует, что сегодняшней ночью, где бы ни были люди — в засаде, на марше, но чтобы новогоднее поздравление прозвучало. А у кого появится возможность письмо написать, пускай пишут. И пусть скажут командиры групп и политруки бойцам: комбриг обещает во что бы то ни стало доставить эти письма за линию фронта.　

— Будет исполнено, Леонид Михайлович.　

— Фомичев, — позвал Литвиненко, — разговор наш слышал?　

— Так точно, товарищ комбриг.　

— Раз слышал, значит, на ус мотай. Ночь-то и боевая, и праздничная. Постарайся хлопцам по новогодней чарке преподнести. Да только смотри у меня — по одной! И обязательно всем.　

Литвиненко любил на отдыхе выпить, но не терпел пьяных. Был случай, когда он отстранил от командования группой толкового младшего лейтенанта за пристрастие к спиртному. Самогон, который доставали хозяйственники, шел главным образом на нужды санитарной службы бригады.　

Комбриг стал одеваться. В это время в избу вбежал радист. Лицо его сияло.　

— Товарищ командир бригады!..　

— Давай, — протянул руку Литвиненко, — вижу, добрые вести принес.　

— Це добре! Це добре! — воскликнул он, пробежав глазами радиограмму, и тут же поделился новостью: — Хорошо новогодний вечер начинается. Шевелев и Волконский сообщают: в Кобенево утром шел фашистский обоз, 27 подвод. Курятиной да свининкой полакомиться враги захотели. Не вышло. На засаду напоролись. Хлопцы наши славно «угостили» грабителей: три десятка их на дороге к Кобеневу валяется.　

— Царство им небесное, — усмехнулся Кумриди.　

— Если только там такое дерьмо принимают, — заключил Литвиненко и громко скомандовал — По коням, друзья!　

В ту первую военную новогоднюю ночь в бригаде никто не спал. Ее отряды и специальные группы взяли под особый контроль стальную магистраль на Москву на участках Старая Торопа — Западная Двина, Гладкий Лог — Назимово, большаки из Андреаполя на Торопец и из Торопца на Холм, где насмерть стояли военные моряки под командованием капитана 1-го ранга К. Д. Сухиашвили.　

Гитлеровцы усилили охрану дорог, удвоили ночные патрули, во время движения части вели тщательную разведку. Бросил на дороги и дед-мороз свое войско — студеный ветер, пургу. Но штаб Второй особой не потерял управления отрядами и группами. Разведданные доставлялись Белашу и Герману по радио и нарочными на лыжах. Скакали сквозь метель с донесениями лихие конники. После быстрой обработки драгоценные сведения летели в эфир…　

Когда куранты в Москве пробили полночь, группа Михаила Утева, утопая в глубоком снегу, пробиралась через лес к полотну железной дороги. Шли давно, устали смертельно, но лейтенант упрямо вел партизан вперед, изредка бросая через плечо:　

— Подтянись! Еще немного, ребята. Подтянись!　

— Вот чертяка! Никому не уступает прокладывать тропу, а прет, словно двужильный, — ворчал шедший за Утевым пулеметчик Сергей Лебедев. Но в этом ворчании восхищение брало верх над недовольством.　

Устал, конечно, и лейтенант: казался он сейчас куда менее плечистым, чем был на самом деле, широкое русское лицо его заиндевело, но в голубых глазах светилась непреклонная решимость выполнить приказ любой ценой. Наконец лес поредел, и чуткое ухо командира уловило сквозь порывы ветра характерный звук: гудели провода. Михаил поднял руку. Партизаны остановились.　

— По целине подходить нельзя. Патруль может появиться раньше, чем метель занесет наш след, — шепотом объяснял Утев задачу товарищам. — Слева должна быть дорога. Выберемся на нее. Движение по-прежнему гуськом. По дороге — к будке. Вот она, — показал он на светлячок в снежной мгле. — Лебедев останется со мной у переезда. Остальным пройти метров сорок по путям — и за дело. Главное — поставить мины и не привлечь внимания солдат, греющихся в будке. Ну, а если те что заподозрят, мы с Сергеем прикроем отход. Пошли!　

Белыми призраками проскользнули подрывники в десяти метрах от будки. Мины поставили у высокого откоса: уж коли подорвется эшелон, так и кувыркнется как следует. Только успели вернуться обратно, как из будки вышло трое гитлеровцев с автоматами в руках. Шаря по путям мощными пучками света из двух специальных фонарей, они двинулись в сторону, противоположную той, где партизаны приготовили новогодний сюрприз врагу.　

— Порядок, — процедил Утев и скомандовал: — Тронулись!　

Отойдя с километр, лейтенант разрешил получасовой привал. Посмотрев на часы, он отстегнул от ремня флягу и виновато промолвил:　

— А новый-то год уже час как заступил на вахту.　

Партизаны молча сидели на снегу, устало привалившись к соснам. Лишь Сергей Лебедев, последним сделав положенное количество глотков из фляги, задал вопрос и сам на него ответил:　

— Что-то поделывает сейчас батька наш? Небось, шукает фрицев по лесным деревушкам…　

Лебедев почти угадал. Литвиненко, прихватив Пенкина и десяток бойцов из группы Мигрова, решил лично убедиться в переброске вражеской техники по дороге Торопец — Холм. Больше часа вели наблюдение партизаны из густого кустарника: засекли 20 орудий с боевыми расчетами, колонну автомобилей, груженных снарядами, около батальона лыжников. Затем зимником добрались до небольшой лесной деревушки. По имевшимся данным, гитлеровцев в ней не было. Остановив сани у второй избы слева, Мигров сказал:　

— Жилье Гришки Ирода.　

Пенкин постучал. В ответ ни звука. Забарабанил по двери кулаком. Сразу же раздалось хриплое:　

— Кто там?　

— Такие же, как и ты, полицаи, — зло крикнул Пенкин. — С задания тащимся, обогреться треба.　

Из-за двери ответили доброжелательно:　

— У меня намеднись волостной с господином офицером изволили ночевать. Я вас лучше к сучке красноармейской проведу. Изба справная, и хозяйку потрясти можно. Мне-то не очень ладно, а вы чужие. Коль и пристукнете, спроса не будет.　

— Ладно. Давай показывай, куда идти, — согласился Пенкин.　

Загремел засов. На крыльцо вышел высокий мужик (о таких говорят — коломенская верста) лет пятидесяти в накинутом на плечи полушубке. На испитом лице топорщилась козлиная бородка. Метнув взгляд на кубанку Пенкина с красной ленточкой посередине, он хотел закрыть дверь, но Мигров схватил его за руку и рывком сбросил с крыльца:　

— Веди, гад!　

— Господа хорошие, товарищи милые, — залебезил полицай, — я только…　

— Веди! — ткнул его в плечо маузером Пенкин.　

Засветился огонек еще в одной избе. Трясущимися руками, на которых годы и неженская работа выткали свой беспощадный узор, хозяйка дома пыталась разжечь каганец и, не веря глазам своим, шептала:　

— Неужто свои? Господи, довелось-таки дождаться.　

— Не бойся, мамаша, успокаивал ее Мигров. — Свои. Самые настоящие. Зозут-то вас как?　

— Раньше Евфросиньей Карповной называли. А как немец Ирода хозяином поставил… — Женщина вздрогнула, как от удара. Помолчав, тихо проговорила: — Трое сынов у меня — товарищи ваши. Один — моряк, другие — танкисты.　

К столу подошел Литвиненко:　

— Дозвольте, Евфросинья Карповна, у вас побыть немножко. Коням нашим отдых нужен. А вы, политрук, — обратился комбриг к Пенкину, — займитесь Иродом.　

— Помилуйте! Да я для вас уж так постараюсь. Прикажите только. Карповна, — кинулся он к хозяйке, — заступись! Век буду помнить.　

— Что скажешь, мать? — спросил Литвиненко.　

— В ногах я у него валялась, сынок. Просила не водить солдат в дом. Внученька моя в простуде лежала. Привел. А когда трое насильничали девчонку бедную, стоял, курил да надсмехался.　

— Где внучка сейчас?　

— На кладбище, сынок. На следующий день на себя руки наложила.　

— Уведите, — сквозь сжатые зубы приказал комбриг.　

Двое бойцов поволокли в сени сразу обмякшего полицая. За ними вышел Пенкин.　

— Да подальше от этого дома! — крикнул им вслед Литвиненко.　

Выстрела никто не услышал. За окнами бушевала метель…　

Полчаса не прошло, а на столе уже появился котелок с дымящимся картофелем. Весело потрескивало на сковороде сало. Домовито попыхивал чайник.　

— Будто домой приехал, — сказал Мигров, подсаживаясь к столу. — Как-то там моя Саня с детьми горе мыкает?　

— Не горюй, Андрей Иванович, доскачем и до опочецких мест, — успокоил Мигрова комбриг. — Жива твоя Александра. Свет не без добрых людей. Найдутся они и у вас в Глубоком. Сам ведь соседей расхваливал.　

— Это точно. Помогут.　

— Ешьте, сынки, — угощала партизан красноармейская мать. — Не обессудьте: сольцы нет, да и чай морковный.　

— Соль — дело поправимое. Всегда про запас имею. Держите, хозяюшка, — протянул Мигров мешочек с солью.　

— Так, говорите, морковный чай, Евфросинья Карповна? — лукаво переспросил Литвиненко, разливая спирт. — Це дело. Это ж лекарство. Как сказал один лекарь: по стакану в ужин — и доктор не нужен.　

Комбриг встал:　

— Ну, хлопцы, вот и дожили мы до Нового года. Не сгибла Советская власть, как враг пророчествовал. Вместо речи новогодней прочту я вам стихи Брюсова. Был такой хороший поэт в России. Вот он и написал:　

И к нашим временам слова эти подходят. Суровый год ждет нас впереди. Но, хлопцы мои родные, ведь под Москвой-то бьют уже погань фашистскую. Да как бьют! И как некогда над гренадерами Наполеона, будут стонать русские вьюги над трупами гитлеровцев, заметая навсегда их след на нашей земле. Так за победу, товарищи!　

Минут через пятнадцать Литвиненко вышел из-за стола:　

— По коням, хлопцы!　

И вновь мчалась партизанская разведка в темно-жуткую ночь. И метель бросала в лицо бойцам секущий белый пепел.　

А на крыльце избы долго стояла красноармейская мать, и слезы тихой радости катились по ее изможденному лицу, и беззвучно шептали губы:　

— Помоги вам бог, сынки.