Необычный рейд

ТАНЯ ПТИЦА И ДРУГИЕ

Наступил март, но морозы держались еще крепкие. Лишь побуревшие полосы снега на льду Деенского озера напоминали о недавних февральских оттепелях.　

Под вечер 8 марта 1942 года с большака, со стороны Пустошки, на лед спустилась красивая черная машина. У большой свежевырубленной проруби автомобиль остановился, и из него вышел высокий, лет пятидесяти, человек в штатском. За ним колобком выкатился лейтенант и спросил:　

— Можно выводить, господин капитан?　

Капитан Георг Вагнер не ответил, будто не слышал вопроса. Он сделал несколько шагов по хрустящему снегу и расплылся в улыбке.　

Лейтенант знал: когда начальник тайной полевой полиции улыбается, лучше молчать. И он молча ждал. Но вот капитан махнул рукой:　

— Давайте, Карл!　

Шофер-ефрейтор помог лейтенанту вытащить с заднего сиденья девушку в разорванной кофточке и в галошах на босу ногу. Несчастная еле держалась на ногах, прижимая дрожащие руки к окровавленной груди. Вагнер вплотную подошел к ней, сказал:　

— Бедняжка, вы вся горите. Мои помощники разгорячили ваше тело сигарами. Я решил остудить его. Фрейлейн Таня, не стесняйтесь — подойдите к своей купели.　

Только сейчас девушка увидела прорубь и поняла, какую пытку уготовил ей гестаповец. С ужасом смотрела она на тускло поблескивающую воду. А в сознание раскаленными иглами впивались слова:　

— В последний раз говорю: не упрямьтесь, Птичкина, назовите явки командира конной банды Литвиненко, скажите, где вам назначил новую встречу начальник разведки Герман. Скажите, и я гарантирую вам жизнь. Поверьте мне как учитель учителю.　

В ответ — молчание. И тогда, ударом кулака сбив пленницу с ног, Вагнер яростно закричал:　

— Под лед!..　

После третьего опускания в прорубь девушка потеряла сознание. Наклонившись, Вагнер разжал ей ножом зубы и влил в рот из фляги немного коньяку. Судорожно вздрогнув, Птичкина открыла глаза.　

— Скажешь?　

Посиневшие губы зашевелились:　

— Нет…　

…Года за два до войны сбылась мечта комсомолки Татьяны Птичкиной: она вошла в класс сельской школы и не очень уверенно, но радостно сказала:　

— Здравствуйте, дети! Я ваша новая учительница.　

«Птица выбирает себе дерево, а не дерево птицу» — гласит восточная пословица. Таня местом своей работы выбрала отчий край. Ей с детства здесь было все мило — и таинственные крутогорья Великой, и сумеречные тона над ее водами поздних вечерних потемок, и замысловатый виток дыма над родной крышей в морозный день. Девушка любила, проверив тетради своих питомцев, выходить за околицу и смотреть, смотреть, как вздрагивают в поле огоньки. В страдную пору колхозные трактора работали и по ночам.　

На все это замахнулся враг. Месяца не прошло, а фронт уже придвинулся к истокам Великой. Пустошане спешно эвакуировались.　

— Раз в армию не берут, останемся в своих деревнях, — сказала Птичкина своей подруге, молоденькой учительнице Подрезовой. — Ненадолго ведь наши уходят. Скоро вернутся. Затаимся пока.　

— А потом?　

— Придумаем что-нибудь, Лена. Обязательно придумаем. Сидеть сложа руки не будем.　

Фашистские войска ворвались в Пустошку в середине июля. Появились гитлеровцы и в деревне Кряково, где жила Птичкина. Недобрые глаза наблюдали теперь за каждым шагом Татьяны: фашистские холуи получили от начальника районной управы приказ «смотреть в оба за учителькой-комсомолкой». И все же Птичкина ускользала от наблюдений. Всевидящее око оккупационных властей — полицаи часто пребывали во хмелю. Проживающая ныне в Ленинграде близкая знакомая Птичкиной Евдокия Михайловна Савельева (война застала ее у родных в Пустошкинском районе) рассказывает:　

— Таня часто исчезала по ночам. Ходила в Криуху, Спирово, Маковейцево, Ружьи и другие близлежащие деревни. Встречалась там с верными людьми, читала им листовки, сброшенные с самолета нашими летчиками, помогала укрывать раненых красноармейцев. Несколько месяцев жил у нас командир — ленинградец Валентин Васильевич Зубов, потерявший в боях ногу…　

Однажды поздней осенью, под вечер, жители Крякова услышали выстрелы. Через полчаса в деревне появилось десятка полтора жандармов. Торопясь дотемна попасть в село Васильки, гитлеровцы на ходу перекусили в доме полицая. Один из жандармов, захмелев от самогона, с трудом подбирая русские слова, говорил хозяйке:　

— Матка. Красная Армия. Болото. Капут.　

Когда фашисты ушли, полицай рассказал соседу: жандармы шли лесом с собакой по следу разведчика красноармейского партизанского отряда. Невдалеке от Крякова настигли его. Отстреливаясь из пистолета, он убил собаку и бросился в топкое болото. Угодил в трясину, провалился по плечи. Старший из жандармов дважды прострочил из автомата по еле видневшейся голове красноармейца. Проверять фашисты не стали.　

— Засосала топь бедолагу. А парень хоть куды, отчаянный был, — завершил свой рассказ фашистский холуй.　

И часу не прошло, а уже все Кряково знало о случае на болоте. Когда стемнело, Птичкина взяла веревку, топор и незаметно ушла из деревни.　

Болото было глухое. Даже дикие утки не садились во время перелетов на его водные плесы. Таня медленно пробиралась к мшистому островку с деревьями без веток, где в прошлую осень собирала клюкву. Справа темнели чахлые сосны. Под ногами булькала черная как уголь вода　

Впереди жалобно застонала водяная курочка. Зловеще каркнул ворон. На память вдруг пришли слова: «…знаю, ворон, твой обычай: ты сейчас от мертвых тел…» Стало жутковато. «Ну смелее, смелее! Чего остановилась?» — подбодрила себя Птичкина и зашагала быстрее.　

Вот и островок. Он ближе к тому месту, где, по рассказу полицая, разыгралась лесная драма. В душе где-то теплилась надежда: а вдруг жив? Отдышавшись, девушка негромко позвала:　

— То-ва-рищ!　

В ответ ни звука.　

Еще раз. Теперь громче:　

— То-ва-рищ!　

— А-а-а.　

Что это? Почудилось? Нет. Звук, донесшийся слева, не мог принадлежать ни зверю, ни птице. Неужели жив?　

Еще громче:　

— Дер-жи-тесь!　

Опять наступила тишина. Теперь надолго. Была она страшнее грохота взрывов…　

И вдруг почти рядом раздалось хриплое:　

— По-мо-ги-те!..　

Он долго лежал на боку, скованный смертельной усталостью. Поторопился полицай записать партизана-красноармейца в покойники. Фашистские пули прошили воду в метре от головы смельчака. Миновала его и смерть в трясине: три долгих часа держался он на раскинутых руках и теперь с помощью веревки, брошенной Татьяной, выбрался на сушу… Когда пришел в себя, виновато улыбнувшись, спросил:　

— Не узнала, небось?　

— Сразу нет, — призналась Птичкина, — с усами я тебя никогда не видала, да и в грязи ты весь.　

…Они познакомились случайно в ожидании поезда на станции Идрица. Таня ехала сдавать экзамены на сессию, Анатолий — продолжать учебу в военном училище. Подружились Изредка писали друг другу.　

— А я к Сухорукову в Богомолово и к тебе шел, — сказал разведчик. — Не в гости, конечно. Мы теперь партизаним. Отряд за рекой Ущей стоит, а бываем везде, где фашисту вред принести можно. Помощников ищем.　

— Спасибо, что про меня вспомнил.　

— Не моя заслуга, Танюша. Я считал, что ты эвакуировалась. Недавно наш командир с одним вашим райкомовцем встречался. Тот адресок дал.　

…Неделю жил партизан в Крякове, прятала его Птичкина в сарае. Никто в деревне, кроме Савельевой, не знал про это. Птичкина и ее помощники собрали для отряда ценную информацию. Прощаясь, Анатолий попросил:　

— Фотографию дай, Танюша. И память будет, и паролем послужит. Если сам через недели две не появлюсь, товарища пришлю. Ты ему ничего не рассказывай, пока эту карточку тебе левой рукой не подаст. Обязательно левой…　

И впрямь, дней через двадцать пришел в Кряково другой партизанский разведчик. Заявился в немецком мундире. Таня насторожилась. Но когда он левой рукой подал ей ее фотографию, успокоилась. Пробыл всего несколько минут. Спрятал в портянки листок бумаги с записями Птичкиной, передал привет от Анатолия и новое задание от командира разведки, затем зашел к полицаю с каким-то поручением от хозяйственной комендатуры и, покидая деревню, для виду накричал на двух подростков, попавшихся ему навстречу.　

Задание Птичкина выполнила, но тут связь с отрядом прервалась. Пришла зима. Снег валил так густо, что, казалось, сравняет не только глубокие овраги, но и погребет в снежных наметах крестьянские избы, в которых еле теплилась жизнь.　

Обозленные поражением под Москвой, гитлеровцы с неистовой жестокостью закручивали гайки оккупационного режима повсюду, в том числе и на берегах Великой. И вдруг крылья народной молвы быстрее ветра разнесли весть: «Фронт прорван, конница Красной Армии у Насвы».　

Птичкина жила теперь в каком-то лихорадочном ожидании. И вот в одну из метельных ночей кто-то тихонько постучал в окно. Проснулась Татьяна моментально. В голове мелькнуло: «Гитлеровцы». Но тут же подумала: «Фашисты не стали бы осторожничать». Накинув полушубок, вышла в сени. За дверью кто-то глуховатым голосом произнес:　

— Потеплее одевайся, девушка. Поедешь с нами.　

Дрожа от волнения, спросила:　

— Кто вы?　

— От батьки Литвиненко.　

Час езды сквозь метель, бросавшую пригоршни снежной крупы в сани, — и Таня оказалась в просторной теплой избе.　

— Наслышаны мы про тебя, — говорит ей Литвиненко, — но не затем звал, чтобы похвалить. Помоги нам разведать кое-что в фашистских гарнизонах.　

На щеках Птичкиной вспыхивает румянец.　

— Все сделаю, что нужно.　

Хотела сказать спокойно, но неожиданная хрипота выдала волнение. В глазах Литвиненко блеснули веселые искорки:　

— Не сомневаюсь. Конечно, сделаешь. Не зря же твою фотографию все партизанское войско бережет. А сейчас давай-ка с мороза чайком побалуемся. Его страсть как любит наш главный разведчик, — кивнул комбриг в сторону старшего лейтенанта, склонившегося над картой. — Знакомьтесь, Саша, ваша новая подопечная — разведчица Птица.　

— Герман, — протянул руку старший лейтенант.　

Сейчас уже невозможно установить точно, через кого поддерживала Птичкина связь с разведкой Германа. Одно несомненно: с ее помощью взорвали партизаны шоссейный мост у деревни Холюны. И это она встретилась в лесу с Андреем Мигровым и передала план расположения охраны фашистской «экономии» в Поддубье. Участвовала Птица и в налете на село Алоль.　

Дело было так. Вызвав командира огневой группы Григория Быкова, Литвиненко спросил:　

— Ты при знакомстве мне что-то про Алоль рассказывал. Что там у тебя стряслось? Я запамятовал.　

Быков смутился.　

— На танки фашистские впервые нарвался. Хотел семью через Ленинградское шоссе переправить к своим в тыл.　

— Так и не переправил?　

— Нет.　

— А места те хорошо знаешь?　

— Бывал не раз.　

— Тогда слушай: сегодня в ночь на один из наших отрядов фашисты в нескольких местах засады делают. С этой целью посты поснимали с Ленинградского шоссе. Об этом только что разведчица Птица сообщила. А мы и ударим по шоссе. Тебе Алоль поручаю. Главное — мост и скипидарный завод. Нанеси визит старосте села Коробовскому. Сей сукин сын не одну красноармейскую семью предал.　

— Ясно, товарищ комбриг.　

— С тобой пойдет Птица.　

— Что за человек?　

Наш человек. А про остальное знать не обязательно.　

…В ожидании ужина Иван Коробовский пересчитывал деньги. Их было много — целая груда на столе рядом с немецкими паспортами и початой бутылкой шнапса. Коробовский был доволен: утром на совещании старост в Пустошке сам полковник Родэ, шеф тайной полевой полиции, похвалил его.　

С кухни донесся запах жареной рыбы, отобранной днем у рыбаков Шумихи. Рука невольно потянулась к стакану, но в этот момент кто-то сильно постучал в дверь.　

— Кого там черт несет в поздний час? — зло спросил староста жену.　

Не успел Коробовский выбраться из-за стола, как на пороге появились двое вооруженных мужчин и девушка. «Партизаны», — подумал он, холодея. Всмотрелся. Одного узнал. Выдавив подобие улыбки, ненатурально спросил:　

— Никак страховой агент Быков?　

Вошедшие молчали. Староста пригласил:　

— Прошу к столу.　

— Одевайся! — приказал Быков.　

— И вы, барышня, присаживайтесь, — залебезил Коробовский, словно не слышал слов партизана. — Да никак мы знакомы! Уж вы-то, товарищ Птичкина, знаете: не по своей воле я стал старостой.　

Таня вспыхнула:　

— Ты лучше скажи, сколько доносов настрочил на семьи красноармейские. Сколько людей по миру пустил.　

— Одевайся! — повторил Быков. — Пойдешь с нами.　

Во дворе уже стоял арестованный второй фашистский холуй — лесничий Егор Литвинов. Быков объявил ему и Коробовскому партизанский приговор.　

— Пошли, — скомандовал политрук Брусникин.　

— Трогайтесь, господа, — толкнул карабином Литвинова боец Сапожников.　

Через несколько минут в кустарнике сухо щелкнули пистолетные выстрелы.　

А над Алолью занималось зарево. Уничтожив оборудование завода, партизаны прикатили на мост бочку скипидара. Вспыхнул он, как порох.　

Нападение Быков организовал умело. В село группа вошла лесной дорогой со стороны деревни Яшково. На шоссе в направлении к Пустошке и Опочке, откуда могли примчаться на машинах в Алоль гитлеровцы, было выставлено боевое охранение с пулеметами. Налет на завод был совершен молниеносно. Ориентироваться помогла Птица.　

Коробовский был не убит, а только тяжело ранен. Когда партизаны ушли, он перебрался через реку Алоль в деревню Мясово, дополз до избы полицая. Фашисты вылечили его.　

О том, что этот матерый предатель уцелел, Татьяна не знала, когда через некоторое время ей по заданию Германа нужно было приехать в Пустошку, чтобы встретиться с живущим там легально коммунистом Василием Филатовым, а также узнать, кто из четырех девушек, работавших в управе, передал в бригаду копии секретных распоряжений оккупационных властей. Документы в «почтовый ящик» доставил человек, связанный с Худяковым еще по чкаловскому отряду, но на обратном пути он был убит гитлеровцами. Ниточка оборвалась. В бригаде предполагали, что копии передала сестра жены Филатова. Это нужно было проверить.　

Тесть Филатова — фельдшер Борис Петрович Федоров имел разрешение ортскомендатуры принимать больных. Лечил как мог и чем мог. Птичкина и приехала к нему якобы за лекарством.　

В середине тридцатых годов в Пустошкинском районе хорошо знали комсомольского активиста, веселого, энергичного Василия Филатова. Василий любил петь и пел на всех молодежных вечерах. Особенно нравилась ребятам песня про мать сибирского партизана, запоротую шомполами в белогвардейском штабе.　

…Летом сорок первого часть, в которую был призван красноармеец Филатов, была разбита, и он, пробираясь к линии фронта, завернул в Пустошку к тестю и решил там перезимовать. Гитлеровцы не тронули его, но взяли под наблюдение. Вскоре Филатов понял, какую грубую ошибку он совершил, и стал думать о том, как найти выход из создавшегося положения. Подсказать Филатову, как поступить, и должна была Таня Птица. По замыслу командования Второй особой после ухода бригады из районов верховья Великой там должна была остаться сеть «невидимок», сотканная из маленьких групп надежных людей и подпольщиков-одиночек.　

Филатов обрадовался приезду Птичкиной, клятвенно обещал выполнять задания разведки Германа. Попрощавшись с хозяевами, Птичкина вышла на улицу и вдруг услышала:　

— Руки вверх!　

Из-за угла выбежали начальник гражданской полиции Михаил Шуйский и полицай Кисляков.　

— Попалась-таки наконец. К коммунисту бегала…　

— Мели Емеля, твоя неделя, — спокойно оборвала Таня Шуйского, — я за лекарствами приезжала. Смотри, вот справка от старосты…　

Ведь надо же было случиться такому… Когда Птичкина вошла в дом Федоровых, там была девочка, учившаяся у нее год назад. Школьница поздоровалась с Таней и ушла домой, где с радостью сообщила:　

— А я сейчас свою учительницу видела.　

— Какую? — спросил отец.　

— Татьяну Ивановну Птичкину.　

Отец-полицай за шапку — и за дверь. Через несколько минут Шумский уже знал, что Птичкина находится у Федоровых.　

И все же улик против Тани Птицы у полицаев не было. Шумский доложил об аресте Птичкиной Вагнеру. А тот решил показать ее на всякий случай находившемуся тогда в госпитале Коробовскому.　

— Она самая, господин гауптман, — с искаженным от злобы лицом проговорил Коробовский, увидев Таню, — партизанка, видит бог, партизанка. Из шайки этого самого… ну как его? Красного казака Литвиненко.　

«Думайте о своей Родине, и мужество вас не покинет», — говорил генерал Карбышев своим товарищам— узникам фашистских концлагерей. Таня не могла слышать этих слов генерала-патриота, но страстная любовь к советской Отчизне дала ей силы выдержать жестокое испытание.　

После пытки на Деенском озере Птичкину расстреляли. Один из полицаев — Жгун Виктор, присутствовавший при расстреле, будучи пьян, говорил пустошанину Алексею Болдину:　

— На таких и смотреть страшно. Ведь заморозили девку до смерти, а она стоит и проклятия нам шлет. В нее пули летят, а она песню комсомольскую запевает[8].　

Чудесно сказал про таких, как Таня Птица, поэт:　

В тот мартовский воскресный день, когда пули гитлеровцев оборвали жизнь сельской учительницы Татьяны Птичкиной, за сотню верст от Пустошки, в поселке Пушкинские Горы, шумел базар. Был он значительно больше, чем раньше. И люди задерживались на площади дольше обычного. На лицах мелькали улыбки. У саней слышались обрывки коротких разговоров: «В Насве начисто гарнизон разгромили…» — «В Поддубье экономию гробанули…» — «Хлопцы его говорят: батька самой Москвой сюда послан…» — «Значит, держится матушка-столица!» — «Дали немцу от московских ворот поворот». — «Да вот и нищие из Опочки то же гуторят…» — «Где ж они? Расспросить бы…»　

Словоохотливого хромоногого старика в рваном рыжем полушубке и его поводыря — мальчонку лет двенадцати видели и на монастырском дворе, и на окраине поселка, и на дороге к Михайловскому. После вспоминали: больно по-молодому у старика глаза блестели, когда про батьку Литвиненко рассказывал, да и, судя по разговору, ему больше сорока не дашь. Нашелся даже человек — видел: шли у Сороти нищие скороходью, и хромоту у старшего как рукой сняло.　

Но это было на второй и третий день после базара, когда стоустая молва уже разнесла по поселку и окрестным деревням весть о разгроме фашистов под Москвой и о появлении на берегах реки Великой хлопцев батьки Литвиненко. А тогда о подозрительных нищих коменданту донесли лишь под вечер. Бросились искать, а их поминай как звали. А ночью вьюга разыгралась не на шутку — все смешалось в белом вихре: лес, земля, поселок.　

В ту метельную ночь в Пушкинских Горах не спали многие. Не могла сомкнуть глаз и дочь старшины поселка переводчица военной комендатуры Алла Шубина. И виной тому тоже были нищие. Заунывное «Подайте милостыню ради Христа» застало ее на крыльце. Что-то не ладилось с замком, а Алла намерзлась и торопилась войти в дом. Девушка хотела достать кошелек, но старик нищий вдруг насмешливо сказал:　

— Не надо, фрейлейн. Марками мы брезгуем. Ждем от вас другого подношения, барышня.　

— Какая я вам барышня!　

— Не нравится? Ну, тогда, — «нищий» уже не горбился, смотрел доброжелательно, — зайдем на минутку в дом, товарищ Шубина.　

Оставив мальчонку в сенях, он вслед за Аллой вошел в комнату и неторопливо продолжал:　

— За тебя, товарищ Шубина, один человек головой поручился. Вместе учились вы в средней школе в Опочке. Хочется верить — не по доброй воле ты в комендатуру попала. Пришло время доказать это. Небось, слышала, есть такое слово: «разведданные». Сведения разные о неприятеле. Вот и собери их. В бумагах посмотри али на карте в кабинете у начальника. Эти сведения нам очень нужны.　

— Кому нам? — с замирающим сердцем спросила Шубина.　

— Хлопцам батьки Литвиненко. Для Красной Армии.　

Как тут уснешь! Все самое сокровенное подняла из глубины души встреча с «нищим». Чудесной музыкой звучали весь вечер слова: «Товарищ Шубина». Девушка шептала клятву: «До конца жизни буду комсомолкой».　

— Буду! — неожиданно громко сказала она.　

— Что с тобой, Аля? — подошла к кровати младшая сестра. — О чем ты говоришь?　

— Ничего, Анфисочка. Это я так, со сна. Приснилось: войны нет и все у нас по-старому.　

— Ой! Как хорошо было! Школа. Соревнования. Кружки… Помнишь, как ты на школьных вечерах декламировала «Выдь на Волгу…»?　

— Чей стон раздается? — со слезами произнесла Алла и, прижав к себе сестру, прошептала: — Иди спи, родная, вернется Красная Армия, и все будет опять хорошо.　

Алла Шубина и раньше на ненавистной службе делала полезное людям. То письмо от угнанных в Германию девушек передаст родным без просмотра помощника коменданта. То, зная, кто из сотрудников комендатуры не понимает русского языка, поможет задержанному крестьянину на допросе выпутаться из беды. Теперь же… С огромным риском двое суток добывала она секретные сведения (удалось даже снять копию со схемы размещения постов на Сороти и Великой), а на третьи сутки ровно в полдень была в условленном месте — на пятой версте по дороге к Новоржеву.　

«Подношению» фрейлейн Шубиной «нищим» мог бы позавидовать и бывалый разведчик[9].　

Поход Леонова и Мигрова к своим семьям помог Герману и его помощникам создать «разведточку» и в таком очень важном опорном пункте гитлеровцев, как город Опочка. «Невидимкой» Второй особой в нем стала Раиса Гаврилова, бывшая студентка Псковского педагогического института. Гаврилова жила вместе с матерью Пелагеей Тихоновной, двоюродными сестрами Аней и Олей и двоюродным братом Юрой. Оля и Юра были подростками. Натура страстная, честная, Рая обладала в то же время и такими важными для разведчика качествами, как мягкая хитрость, умное спокойствие.　

К началу зимы гитлеровцы прочно обосновались в Опочке. Сюда приходили на переформирование или для отдыха полевые войска 16-й немецкой армии. На складах армейского значения находились большие запасы провианта, оружия, взрывчатки. Все это нужно было охранять, держать под контролем. На улицах Опочки появились гестаповцы. Начальником отделения полиции безопасности СД был назначен матерый, опытный контрразведчик капитан Крезер.　

Создали оккупанты в Опоче и крупную хозяйственную комендатуру во главе с майором Гофманом. Следить за работавшими в отделах местными жителями Крезер направил к Гофману одного из своих подручных — Райхерта. К нему-то и попала на прием Гаврилова, подавшая прошение о зачислении ее на «какую-либо счетную или другую работу». Мать просила:　

— Не ходи. Перебьемся как-нибудь зиму.　

— Буду наблюдать, записывать, соберу разные сведения и уйду в лес к партизанам, — ответила она матери.　

А что они появятся, Рая не сомневалась.　

Райхерт, подражая шефу СД, любил удивлять вызванного к нему человека знанием деталей его биографии. Не успела Рая переступить порог кабинета, как услышала:　

— Ты, девица, был студент институт. Псков?　

— Да, — спокойно ответила Гаврилова.　

— Физика, математика. Драй лет, — коверкая слова, самодовольно улыбнулся Райхерт.　

— Училась на третьем курсе.　

— Твой фатер был арестован НКВД?　

— Да.　

— Но ты продолжал быть комсомол?　

— А вы бы как поступили на моем месте?　

— О, ты не только красивый, но и умный девица. — Райхерт поднялся из-за стола. — Но ты понимай. Мы здесь… как это… и бог и черт. Можем всех вас вешать — миловать. Нам нужен честный служба. Ты понял, хорошая девица?　

— Отлично поняла, господин оберштурмфюрер.　

Гестаповцу понравилась спокойная уверенность будущей сотрудницы комендатуры. А Рая почувствовала, что сможет вести двойную игру, хотя словом «господин» она, как потом рассказывала матери, «чуть не подавилась».　

Гаврилова получила «френденпасс» — паспорт, который гитлеровцы выдавали тем, кто сотрудничал с ними на оккупированной территории Советского Союза, и приступила к работе. Вначале ей поручали выписку различных извещений и распоряжений волостным старшинам и деревенским старостам, но вскоре начальник отдела Мюллер сделал Раю секретарем-переводчиком. Теперь в ее руки нередко попадала информация, которая могла бы сослужить добрую службу командованию Красной Армии или партизанам. Но как передать сведения?　

Решение пришло неожиданно. В начале февраля Гаврилова подслушала разговор между Мюллером и Гофманом. Речь шла о вторжении отрядов Литвиненко на территорию соседнего Пустошкинского района. Девушка решила придумать предлог для поездки в волость, расположенную поближе к Пустошке. Но ехать не пришлось. Как-то, возвращаясь с базара, у моста через Великую она вдруг услышала: «Потише, девушка!»　

Рая вздрогнула: этот голос она узнала бы из сотен голосов. Осенью сорок первого через Опочку гнали большую партию военнопленных. Один из конвоиров начал избивать раненого моряка, крикнувшего жителям, стоявшим у дороги: «Не покоряйтесь фашистам! Якорь им в глотку!» Рая рванулась к истязателю, но чья-то сильная рука удержала ее, и кто-то сзади сказал: «Потише, девушка!» И вот снова эти слова… У перил стоял старик нищий. Его стального цвета глаза, глубоко спрятанные под густыми рыжими бровями, блестели молодо и немного насмешливо. Протянув руку, он громко прогнусавил:　

— Подайте Христа ради, барышня, — и, принимая от Гавриловой оккупационные марки, скороговоркой добавил: Если узнали, то рискните в воскресенье принести сюда что-либо поценнее этих бумажек.　

— Для кого? — машинально спросила Рая.　

— Для батьки Литвиненко.　

— А если вас схватят?　

Нищий быстро заковылял прочь, бросив на ходу:　

— Дурак тот, кто на болоте свищет да не клавши ищет.　

В «нищем» Рая не сомневалась: не мог быть провокатором человек, удержавший ее от смертельно опасного шага. Беспокоило девушку другое: какие сведения больше всего нужны Литвиненко, чья рейдирующая партизанская бригада парализовала деятельность оккупационных властей во многих деревнях соседнего района…　

Воскресный день неожиданно выдался теплым. Солнце грело не по-мартовски, и от крыш, покрытых изморозью, поднимался пар. Гаврилова появилась на базаре одной из первых. Побродив для виду минут двадцать среди возов, пошла к мосту. «Нищий» стоял на том же месте. Рая сунула ему краюху хлеба. Старик низким поклоном поблагодарил за подаяние и, не поднимая головы, шепнул:　

— Приду в следующее воскресенье.　

«Подаяние» сотрудницы хозкомендатуры было весьма содержательным. В бумажке, вложенной в хлеб, сообщались номера воинских частей, находившихся в начале марта 1942 года на довольствии в Опочке, и срок отправки в сторону фронта автоколонны с боеприпасами. Не менее ценными были и сведения, приготовленные Гавриловой к следующему воскресенью, но «нищий» на свидание не пришел.　

А через день удалось ей подслушать разговор Райхерта, только что вернувшегося с места происшествия, с Гофманом о разгроме партизанами немецкой автоколонны на Ленинградском шоссе.　

Гаврилова радовалась: наконец-то и она внесла свою лепту в борьбу с ненавистным врагом. Рая привлекла к сбору разведывательной информации своих родных, беженку — жену советского генерала Оленина, жившую здесь под фамилией Андреева, связалась с местными подпольщиками, позже установила прочный контакт с разведкой партизанской бригады Марго. Донесения разведчицы Абсолют (Гавриловой) ценились очень высоко[10].　

В бассейне реки Великой десятки тихоструйных речушек змеятся по лесным чащобам, тонут в заливных лугах, подмывают высокие берега, образуя жутковатые крутояры. И в наши дни здесь можно встретить на лесной поляне лосей, хрумкающих мухоморы, увидеть матерого волка.　

В нескольких километрах от села Щукино в семье сестричек-невеличек бежит к Великой и речушка Цепелянка. Над ее водами раскинули свои шатры плакучие ивы, толпятся на берегах стройные березки и тонкие осины. А среди них высится двухэтажное здание водяной мельницы. Мельница в строю и принадлежит колхозу «Весенний луч». Мельнику Афанасию Трофимовичу Михалкинскому перевалило за семьдесят, но он подвижен, бодр, крепок. Когда спрашивают о здоровье, посмеивается:　

— Мельника лишь вода смелет.　

Есть среди множества слов одно волшебное. Произнеси его, и станешь не просто гостем, а самым дорогим гостем Афанасия Трофимовича. Слово это — «Литвиненко».　

Они встретились, когда в зыбком неспокойствии военного времени перемешались и перепутались многие понятия и представления о людях.　

…Где-то шли бои, а на Цепелянке ровно гудели жернова и припорошенный мукой мельник брал с каждого мешка гарнцевый сбор. Растекалась худая слава о человеке, злые языки говорили: «Для фашистов старается».　

Мрачнел Афанасий Трофимович. Ведь не побежишь, не расскажешь, что не только не брал за помол, а даже досыпал муку в тощие мешки солдаток. Рядом, в Щукине, — гарнизон: каратели. Чуть промахнись — не пощадят. А тут еще главный агроном района Вязанка повадился с визитами. Контролер от управы. «Ревизия» у фашистского холуя простая: подавай самогон и закуску. Напьется и начинает разглагольствовать:　

— Культурную жизнь с помощью фюрера мы начинаем, Афанасий. Да где тебе, мужику, понять эту тонкость…　

Зимой Вязанка стал наезжать на мельницу не один, а с любовницей да с приятелями-полицаями. Попробовал Михалкинский намекнуть: трудно, дескать, с продуктами; разорался ревизор:　

— Да ты, сукин сын, радоваться должен, что мы тебе честь оказываем своим посещением.　

Как-то в феврале Вязанка предупредил:　

— Приедем в воскресенье. Гульнуть хочется. Смотри, мельник, чтоб первач был высший.　

Приготовил Михалкинский в субботу самогон, а вечером к озеру подался. Там ему один старый знакомый встречу назначил. А звали того знакомого Андрей Мигров. Поговорили и кое о чем условились.　

…Наступило воскресенье.　

пьяно тянул Вязанка, обнимая гармониста, который тоже был пьян и все время сбивался на какую-то другую мелодию.　

подпевали собутыльники ревизора.　

Выстрел оборвал песню. Погас свет.　

— Партизаны! — взвизгнула «дама сердца» Вязанки.　

Гости бросились кто куда. Тучный Вязанка метнулся вниз, забился под солому. Когда его выволокли оттуда, командир лыжников Веселов приказал:　

— Связать — и в сани!　

Кто-то из юных партизан насмешливо сказал:　

— Кончились златые горы. От Пенкина быстро, гад, свинца схлопочешь.　

Связали партизаны для вида и мельника.　

Долго в ту морозную ночь беседовал Литвиненко с Михалкинским. Удивлялся Афанасий Трофимович: все о нем «батьке» доподлинно известно, даже то, что был он в молодые годы секретарем волкома. На прощание комбриг сказал:　

— К утру мои хлопцы доставят тебя обратно. Скажешь дома: бежал из-под ареста. Останешься на своем посту. Это — приказ. Даю тебе небольшой список. В нем адреса семей красноармейских. Спрячь хорошенько. Помогай им. Смелей бери рожь из запасов отряда карателей. Учета у них нет, текучесть начальства большая. Всю муку, которая сейчас на мельнице, завтрашней ночью передай нашему посланцу. Скажешь, партизаны забрали подчистую.　

И еще. Мы скоро уйдем дальше. Связь с тобой спустя некоторое время установят другие, мы подскажем, кому следует. Придут и спросят: «Нельзя ли мукой разжиться?» Ответишь: «Нет. Только крупой». Ну, а чтобы тебя как немецкого мельника какой-нибудь рейдовый партизанский отряд не хлопнул, получай «охранную грамоту». Береги ее пуще глаза и показывай только в случае крайней нужды.　

Протянув Михалкинскому удостоверение, написанное на бланке штаба Северо-Западного фронта, Литвиненко, смеясь, добавил:　

— Будешь рассказывать гитлеровцам и в управе, как допрашивал тебя партизанский комбриг, не жалей меня, казака, ругай на чем свет стоит[11]…　

И опять тихоструйная Цепелянка крутила мельничное колесо. И опять мельник грубым окриком выгонял из очереди солдатку: «Подожди, баба, твой черед ныне последний». А оставшись один на один, насыпал растерявшейся женщине добротную муку из мешков карателей и в ответ на слезы и слова благодарности тихо говорил: «Не меня, власть Советскую благодари».　

Насаждая своих «невидимок» на пути следования бригады, разведотдел Второй особой восстанавливал явки и связи отряда имени Чкалова. Осенью сорок первого Дмитрий Худяков, встретившись с небольшой группой партийных работников Пустошки, уходивших за линию фронта, получил от них адреса надежных людей. Среди этих адресов был и адрес восемнадцатилетней Машеньки Колесовой. В начале войны девушка заменила на станции Забелье ветеринарного работника, призванного в армию. В Забелье стоял фашистский гарнизон. Через станцию шли важные грузы к линии фронта. Пенкин получал от Колесовой информацию обо всем, что делалось в гарнизоне и на железной дороге.　

В январе сорок второго точка «Ветеринар» ожила. На связь с Колесовой ходили Сергей Лебедев, Дмитрий Худяков. Когда требовалось передать оперативную информацию, девушка сама приезжала в деревню, где стоял штаб Второй особой. «Причин» для таких поездок было предостаточно: то корова у кого-то не растелилась, то лошадь захромала. С Германом и Худяковым Маша встречалась только ночью, причем так, чтобы и в бригаде не могли догадаться о настоящей цели ее приезда.　

В марте Колесова почувствовала, что за нею следят. В это же время Пенкин, допрашивая одного полицая, узнал о готовящемся аресте Ветеринара. Буквально за полчаса до приезда жандармов Дмитрий Худяков с группой бойцов «ворвался» в деревню, где жила Колесова, и с пистолетом в руках повел «арестованную» Машеньку по улице к саням.　

— За что девчонку взяли? — спросил кто-то из жителей.　

— За рьяную службу фашистам, — зло бросил в ответ Худяков.　

Вечером того же дня Колесова была зачислена бойцом Второй особой,　

Были восстановлены и другие точки: хата чкаловцев в Ласино — место встреч с подпольщицами Марией Ивановной Сморыго и ее отважными дочерьми Верой и Надей, «почтовые ящики» у Конашевского озера, куда разведывательную информацию доставляли Гавриил Иванович Желамский и староста Осип Игнатьевич Юринов. Вновь получили партизаны медикаменты от ветеринарного фельдшера из Пустошки.　

А вот с Химковой связь оборвалась. После ухода из Невельского района чкаловцев военная комендатура поставила в Топорах специальный карательный отряд, а в окрестных деревнях полицейские посты. В этих труднейших условиях Прасковья Никитична продолжала нести слово правды в семьи своих учеников. Летом 1942 года ее арестовали. Увезли жандармы в Невель и Марию Жерносекову. Допросили несколько раз и… отпустили: никто из опрошенных местных жителей не подтвердил связи учительницы с партизанами. Но Химковой заинтересовался шеф отделения СД Фриц Шторк. Уж очень ему и начальнику ГФП Борку влетело в свое время от командования охранных войск за то, что у них под носом успешно действовал красноармейский партизанский отряд. За каждым шагом Прасковьи Никитичны теперь следили. Она понимала, что надо на время затаиться, но получила задание срочно установить контакты с появившимися на Невельщине отрядами калининских партизан…　

И снова арест. Теперь у следователя Карла Пешеля имелись улики. Агриппина Никитична, посланная сестрой в разведку, встретила группу лжепартизан. Но не поняла, что это провокация; ругала на чем свет стоит оккупационные власти, да и о своем задании рассказала.　

Сестер Химковых расстреляли: Агриппину Никитичну— вскоре, Прасковью Никитичну — после нескольких недель беспрерывных допросов. Никаких признаний подпольщица не сделала, на все уговоры отвечала молчанием. Во время последнего допроса, не выдержав пытки, застонала, рухнула на пол и стала что-то шептать.　

— Забормотала, проклятая, раскаленные щипцы развязали язык, — обрадовался Пешель и приказал переводчице: — Спроси, почему она боролась с новым порядком, установленным фюрером?　

Химкова открыла глаза и громко прошептала:　

— Чтобы цвели цветы…　

— Сумасшедший унтерменш! Убрать! — заорал Пешель, услышав перевод.　

О судьбе Химковой родные и друзья долгое время ничего не знали. Но все понимали — это конец. Лишь одна Валя страшно мучилась сомнениями. Каждое утро бледная, худенькая девочка прибегала к своей старшей двоюродной сестренке и слезно молила:　

— Катя, миленькая, скажи: отпустят маму? Не скрывай, скажи правду!　

Что можно было ответить ей?[12]