Необычный рейд

ОДНАЖДЫ В ШТАБЕ ФРОНТА

— Одобряю! Задумано здорово — Ватутин немного помолчал, что-то взвешивая в уме, затем, уже как о решенном, сказал: — Главное, конечно, разведка, но нельзя, Кузьма Николаевич, забывать, как говорится, и о другой стороне медали. Появление в тяжелые для нас дни рейдирующего по тылам врага партизанского соединения будет, бесспорно, подымать дух наших людей. На оккупированной территории появятся новые очаги сопротивления гитлеровцам. А вы как думаете?　

— Если я правильно понял вас, товарищ генерал-лейтенант, нужно забраться поглубже в тыл врага, — ответил собеседник Ватутина, полковник — косая сажень в плечах.　

— Именно поглубже. Не сразу, но обязательно поглубже. И в то же время держаться вблизи железных дорог: из Латвии на Москву и из Витебска на Ленинград. Задание не из легких, особое. Тут и человек особый на командирский пост требуется. Посоветуйтесь, Кузьма Николаевич, у себя в разведотделе насчет кандидатуры.　

— Мы уже советовались, товарищ генерал-лейтенант.　

— И кто же это?　

— Майор Литвиненко. Кадровый военный. Лихой конник.　

— Постойте, постойте. Это не тот ли Литвиненко, что в тридцать шестом был начштаба у Крюкова, в десятом Сальском полку?　

— Он самый.　

— Тогда знаю. Выбор одобряю. Прошу вызвать его ко мне на завтра.　

В трудное время велся этот разговор. Гитлеровцы продвигались к Москве. Танки фельдмаршала фон Лееба рвались к пригородам Ленинграда. И начальник штаба Северо-Западного фронта Николай Федорович Ватутин, и начальник разведотдела штаба фронта Кузьма Николаевич Деревянко хорошо понимали, какую опасность таят в себе эти успехи врага. Тем значительней сейчас, спустя десятилетия, подставляется их решение вклинить в стык фашистских　групп армий «Центр» и «Север» мобильную рейдирующую партизанскую бригаду, которая в дальнейшем должна уйти за сотни километров от линии фронта к истокам реки Великой, в район старой советско-латвийской государственной границы.　

Северо-Западный фронт, созданный на базе Прибалтийского особого военного округа, до сентября защищал Прибалтику и вел ожесточенные сражения на дальних подступах к Ленинграду. Войска фронта в труднейших условиях сумели нанести три сильных контрудара по фашистским армиям: юго-западнее Шауляя, под Сольцами и под Старой Руссой. Это помогло частям Северного фронта задержать на целый месяц у Луги наступление гитлеровцев на Ленинград.　

«Главное — удержать Валдайские высоты, не пустить немцев к Октябрьской железной дороге, на Бологое», — сформулировала Ставка задачу Северо-Западному фронту в начале первой военной осени. В это время войска фронта, действуя в лесисто-болотистой местности, были повернуты правым крылом к Ленинграду, левым — к Москве.　

С конца августа фронтом командовал генерал-лейтенант Павел Александрович Курочкин. Членом Военного совета был Владимир Николаевич Богаткин. В должность начальника штаба Ватутин вступил 4 июля 1941 года, находясь в районе Пскова. После того как Псков захватили фашисты, штаб фронта во главе с Ватутиным перебазировался в Новгород, затем в Демянск и, наконец, «бросил якорь» вблизи Валдая — сначала на территории Никольского рыбсовхоза, позже — в поселке Долгие Броды.　

Штаб работал напряженно, но в точно назначенное время Ватутин принял Литвиненко. Алексей Михайлович не удивился назначению. На предложение начштаба фронта подумать, прежде чем дать согласие возглавить партизанский рейд, он добродушно заметил:　

— Не треба думать. Согласен, товарищ генерал. Ведь не на восток посылаете, а на запад. Глядишь, раньше других попаду в Берлин.　

…Тогда эти слова прозвучали как шутка. А спустя три года и восемь месяцев в личное дело гвардии подполковника Алексея Михайловича Литвиненко были записаны две благодарности Верховного Главнокомандования: первая — от 23 апреля 1945 года за участие в прорыве при наступлении на Берлин, вторая — от 2 мая за участие в овладении фашистской столицей. И хотя у горевшего рейхстага рядом с Литвиненко стояли не его хлопцы из Второй особой, а товарищи по боям и службе в 20-й гвардейской механизированной ордена Ленина Краснознаменной, орденов Суворова, Кутузова и Богдана Хмельницкого бригаде, он впоследствии говорил: «А шагнул я в сторону Берлина впервые от истоков Волги по осенней хляби сорок первого». И очень гордился этим…　

Дальнейшая беседа проходила у карты.　

— Вот она — кривая, где стабилизируется фронт, — начальник штаба показал на два десятка красных флажков, протянувшихся от озера Ильмень и станции Лычково к поселку Большое Замостье и к озерам Валье и Селигер. — Раздолье для разведчиков: леса и болота, реки да озера, клюква, брусника… — Ватутин усмехнулся и продолжал: — Есть такая пословица: «Ближняя соломка лучше дальнего сенца». Но штабу, Алексей Михайлович, хотелось бы иметь именно «дальнее сенцо». Вы работали в разведке и понимаете, о чем идет речь.　

— Разжуваты не треба. Чем дальше в лес, тем больше дров.　

Литвиненко любил употреблять в разговоре украинские слова и выражения.　

Ватутин повернулся к собеседнику и внимательно посмотрел на него. Немного выше среднего роста, стройный, как черкес. Черты лица правильные. Прядь черных волос спадает на высокий лоб. Майор был похож на Григория Мелехова из «Тихого Дона», того Григория, каким он представлялся генералу. Только глаза другие: то в них доброты избыток, то крутого упрямства через край. «Отличный сорт людей, — подумал Ватутин. — Привычка к опасности у них в крови». И опять — к карте:　

— Да! Да! Именно глубокий рейд, Алексей Михайлович. Разведать, что делается у врага на дальних коммуникациях к Москве. А потом заглянуть сюда, — указка в руке начальника штаба фронта прочертила на карте линию на запад и остановилась у трех черных кружочков. — Пустошка — это верховье реки Великой, Опочка и Себеж — старые пограничные крепости. Озерный край. Места чудесные, истинно русские!　

Литвиненко усмехнулся:　

— Раз нужно — доскачем и до себежских озер. Абы кони были. Не беспокойтесь, товарищ генерал, мои хлопцы не подведут. Тактика наша будет простая: подпалыв та тикай.　

Услышав поговорку, рожденную в огне партизанской борьбы на Украине в годы гражданской войны, Ватутин улыбнулся, но продолжал уже подчеркнуто строго:　

— На большую помощь с воздуха не рассчитывайте. С самолетами трудно. И не только у нас, на Северо-Западном. Маневр, маневр и еще раз маневр— вот что должно вас выручать. О смелости и отваге не говорю: народ вы подбирать умеете. В помощь вам разведотдел откомандировывает старшего лейтенанта Германа. Танкист, учился в спецшколе при академии. Говорят, излишне горяч и молод для должности замкомбрига или начальника штаба. Но, — Ватутин опять перевел разговор в русло дружеской беседы, — такому командиру бригады, как майор Литвиненко, и помощники нужны соответствующие.　

Литвиненко смутился, но, быстро оправившись, по-уставному четко спросил:　

— Разрешите действовать, товарищ генерал-лейтенант?　

— Действуйте, майор. Да не забывайте наш разговор о «дальнем сенце».　

Александр Герман узнал о назначении в бригаду Литвиненко вечером того же дня, когда состоялся разговор Ватутина с комбригом Второй особой. Обрадовался. Он уже давно рвался к самостоятельной боевой работе. Идти же в тыл врага, да притом под началом такого человека, как Литвиненко, считал за честь.　

— Тебе повезло, Саша, — шутили товарищи. — Теперь будешь шпоры носить, на коне гарцевать да только и делать, что «подпалыв та тикай».　

Как и многие другие молодые штабные командиры, Герман с большим уважением относился к Литвиненко. В разведотделе знали, что майор, старый член партии, еще в юности клеван пулями, стужен лютыми морозами, два десятка лет в армии, окончил военную академию, многое испытал в жизни, но не разучился заразительно смеяться и сдабривать шуткой свой разговор и с начальством и с бойцами.　

Вскоре на фронтовых дорогах запылила еще одна грузовая машина. Ее хозяева — бравый майор в кожаном пальто, при кавалерийских шпорах, и высокий, стройный старший лейтенант в форме танкиста, аккуратно подогнанной по фигуре, — останавливали бойцов и командиров, выходивших из окружения, собирали трофейное оружие на территории, только что отбитой у врага. Направляя этих людей и оружие к месту формирования бригады, Литвиненко и Герман в течение нескольких дней объезжали прифронтовую зону. В мандате Литвиненко, выданном начальником штаба Северо-Западного фронта, указывалось, что он «выполняет работу особой важности по заданию Военного совета СЗФ». Командирам соединений, частей и особым отделам предписывалось «оказывать полное содействие тов. Литвиненко в проводимой работе с предоставлением всех видов транспорта».　

Герману нравилось в комбриге решительно все: и смелые по тому времени суждения майора о причинах отступления советских войск, и его умение железной рукой наводить порядок, пресекать в корне панику. Он с восхищением слушал, как отчитывал комбриг военных со споротыми знаками различия и как иронически-добродушно беседовал с растерявшимся, но не бросившим винтовку красноармейцем.　

— Что ж у нас получается, дорогой товарищ? — спрашивал Литвиненко задержанного пожилого бойца. — Говоришь: непризывного возраста, добровольцем пошел, а сам вместо того, чтобы фашистов бить, словно медведь-шатун по лесу бродишь.　

— Так я ж отбился от своих, товарищ майор.　

— Раз отбился и не воюешь, сдавай оружие и топай до дому. Помогай жинке картошку копать.　

Красноармеец помрачнел.　

— Не сдам оружию. Не ты мне его вручал. Веди до главного. Я слово себе дал: к Великой вернуться. А ты заладил свое: сдавай да сдавай. Я германца еще в ту войну бил и с фашистом справлюсь.　

— Как, Саша, думаете? — повернувшись к Герману, задорно спрашивал Литвиненко. — В кузов его?　

— Конечно, — соглашался Герман. 　

— Это куда ж вы меня? — недоумевал красноармеец.　

— Туда, куда сам пожелал, — на берег Великой…　

Нравился и Герман комбригу. И больше всего — за неуемную любовь к военной службе. Как-то ночью, когда неяркие полосы света от фар их машины нащупывали дорогу в лесу, Александр, обычно сдержанный в разговорах со старшими, разоткровенничался и рассказал майору о своих детских и юношеских годах.　

…Родился Герман и вырос в городе на Неве. Овеянный романтикой революционной борьбы и боев за власть Советов, Ленинград оказал сильное влияние на впечатлительного подростка. Ему еще в детстве нравились люди в выгоревших буденновских шлемах. С затаенным дыханием слушал он стихи о матросах-балтийцах:　

В школе Александр конкретизировал свою мечту: танкист. А путь в жизнь «должен быть единый, ленинский, который укажет комсомол», — писал он в новогоднем письме одному из своих друзей. И комсомол указал ему этот путь: дал путевку в армию.　

Дальнейшая жизнь складывалась у Германа поначалу как и у многих его сверстников, вступивших на военную стезю: Орловское бронетанковое училище, служба в танковых частях в Белоруссии. И вдруг… школа разведчиков. Сейчас трудно сказать, кто (очевидно, это был не один человек) заметил у энергичного и исполнительного командира танковой роты склонность к разведке. Важно, что это случилось и что выбор был сделан правильно.　

Немало встреч было у комбрига и начальника разведки Второй особой на горьких дорогах отступления наших войск. Были среди отступавших и бойцы, которых приходилось, как образно рассказывал впоследствии Литвиненко, «приводить в христову веру». Это были люди, забывшие о долге и в силу этого озлобившиеся против всех и вся. Большинство же красноармейцев и командиров мужественно дрались за каждую пядь родной земли, неделями не выходили из арьергардных боев.　

— Гарные хлопцы! Гарные! — удовлетворенно говорил Литвиненко Герману после бесед «начистоту» с такими людьми. — У них и злости и веры на большую войну хватит.　

В число «гарных хлопцев» были зачислены помкомвзвода 173-го полка 93-й дивизии сержант Степан Панцевич, красноармейцы Лемешко, Богуславский, Дерипопа.　

…Лейтенант сибиряк Николай Бурьянов пришел в себя в санитарном поезде. Последнее, что осталось у него в памяти о бое южнее Пскова, — будто кровью вспоенный восход солнца и прямо на солнечные лучи бегущая толпа гитлеровцев, стреляющих и что-то дико орущих. Остатки батальона поднялись ей навстречу… И вот госпиталь в Валдае. Тишина. Дни, похожие один на другой. Медленное, как казалось Николаю, выздоровление и в мыслях только одно: скорее в родную часть.　

Своими думами Бурьянов делился с таким же молодым, как и сам, лейтенантом Виталием Тарасюком, раненным в ноги. Тарасюк был любимцем госпиталя. Да и трудно было не полюбить этого кареглазого юношу. Красив и всегда весел. А решителен, подтянут и исполнителен так, будто служил в армии не один десяток лет. Виталий незадолго до войны окончил Ленинградское артиллерийское училище, а в конце первой недели войны принял в бою командование батареей.　

— Ребята у нас в батальоне какие подобрались, — рассказывал Бурьянов, — одно загляденье! Многие еще раньше понюхали пороху: кто — на Хасане, кто — в финскую. Поверь, Виталька, ни один спину фашистам не показал.　

А разве их бить возможно? Ведь сила…　

Бояться волков — быть без грибов, говорят у нас. _　

— Без грибов, говоришь, — рассмеялся Литвиненко. — А звиткиля ты?　

— С Алтая.　

— Значит, стреляешь метко?　

— Прилично.　

— Ну, а белке в глаз попадешь?　

— Надо будет — попаду.　

— Во! Во! — Литвиненко встал с табуретки и, быстро расхаживая по кабинету врача, продолжал:　

Это ты в точку угодил. Уже надо бить коричневого зверя. И бить без промаха. На святое дело пойдешь. И не один. С такими же, как и ты, гарными хлопцами. Вместе пойдем…　

После обеда друзья уже оформляли документы. К вечеру небо нахмурилось. Хмуро было и на душе У Тарасюка. Настал час расставания с Наташей. Виталий уже давно понял, как дорога его сердцу молоденькая медсестра с глазами-незабудками. Хотел объясниться, но помешала какая-то внутренняя, нет, не робость — застенчивость.　

Наташа прибежала в условленное место сразу после дежурства.　

— Виталик, неужели конец?　

Тарасюк обнял девушку и горячо, сбивчиво заговорил:　

— Люба ты моя… Радость сердца… Побьем врага— на краю света найду. Только…　

— Молчи, милый, молчи. Все будет хорошо. Смотри, смотри — наши с тобой звездочки зажглись.　

Наташа подняла лицо к небу, и Тарасюк увидел, как по щекам девушки медленно скатились две жемчужные градинки…　

В тот поздний час, когда Виталий и Наташа никак не могли расстаться, «газик» Литвиненко пылил в направлении к Осташкову. На дороге смутно чернели человеческие фигуры, контуры повозок. Двигались беженцы. Впереди у переправы вполголоса переругивались усталые люди. Устали и наши путники. Въезжая в город, Литвиненко прервал затянувшееся молчание:　

— Сибиряка вы, Саша, возьмите к себе. Есть у него что-то от разведчика.　

— Умение владеть собой? — спросил Герман.　

— Пожалуй, и это. А второго, хотя и больно молод, поставлю командиром отряда. Настоящая военная косточка.　

— К тому же со шпорами, как и комбриг, не расстается, — рассмеялся Герман.　

— Одним словом, гарный хлопец, дюже гарный, — заключил разговор Литвиненко.