Необычный рейд

НЕБЫВАЛОЕ БЫВАЕТ

Налеты на Насву, Выдумку, Маево были для оккупантов как гром среди ясного неба. В Новосокольниках, в Пустошке, в Опочке, в Локне стали раздаваться тревожные телефонные звонки. Перетрусившие коменданты небольших гарнизонов доносили вышестоящим начальникам о появлении в их округе «несметного количества конных красноармейцев», о вторжении в район «многочисленных банд генерала-казака Литвиненко». Шеф ГФП в Пустошке полковник Родэ сообщил в штаб охранных войск группы армий «Север» о «прорыве конного красноармейского корпуса» в район истоков реки Великой. Это сообщение автоматически передали в Берлин, за что Родэ получил нагоняй.

Конечно, за «корпус» была принята Вторая особая бригада; на 1 февраля 1942 года она состояла из трех основных отрядов, трех групп: конной, лыжной, огневой да еще двух команд: пулеметной и минометной. А всего-то четыре сотни храбрецов… Делала свое дело и стоустая народная молва.　

Из деревни в деревню передавалось: «фронт прорван», «наши пришли»; рассказывались были-небылицы про «батьку Литвиненко», который «как глянет на полицая, так у того враз медвежья болесть начинается». В деревнях знали: командир партизан не прощает предательства и, если кто донесет оккупантам, что жители помогают хлопцам Литвиненко, тому не миновать кары.　

По доносу управляющего Бессоновского сельского участка Ивана Молоткова и Василия Баринова из деревни Чурилово фашисты расстреляли Смирнову Анну, сыновья которой служили в Красной Армии. Особый отдел бригады разыскал доносчиков. Партизанская пуля стала «наградой» предателям.　

— Никакого оправдания тем, кто помогает фашистам гасить веру в освобождение от иноземного ярма, — говорил Литвиненко в один из февральских вечеров работникам особого отдела бригады. — И тем паче кто предает своих односельчан. Читал я в одной книжке про семь кругов ада. Написал ее давным-давно один умный иностранец, — комбриг хитро прищурился. — Вот только фамилию запамятовал…　

— Данте, — подсказал сержант Гранков, в прошлом учитель.　

— Во! Во! Так этот самый Данте в седьмой круг, где грешников особо поджаривают черти, кого б вы думали поместил?　

— Убийцу, конечно, — не выдержал Суворов.　

— Не угадал, сержант. Предателей — вот кого.　

Особый отдел Второй особой с помощью населения основательно очистил верховье Великой от фашистских прихвостней, а отряды Паутова, Ганева и Тарасюка изгнали самих гитлеровцев из многих населенных пунктов Новосокольнического, Пустошкинского, Кудеверского, Опочецкого и Локнянского районов.

Не забывал комбриг и о моральной стороне рейда. Выбьют, бывало, партизаны из села фашистов. Размещается штаб на новом месте. Логинов об охране хлопочет. Климанов связь налаживает. Добрягин о раненых печется. День клонится к вечеру. Шумит комбриг:　

— Куда запропастилась Зиновьева? — А увидев комсомольского вожака среди деревенских жителей, сразу смягчается — Нина, а ну быстренько найди хату попросторнее да зови всех туда. Танцевать приду.　

Проходит полчаса, и уже сбит замок с дверей клуба, превращенного оккупантами в склад. И летят из распахнутой двери в морозный воздух звуки баяна. И крепнет, растет, ширится песня, за которую день назад грозила плеть, а то и виселица. Поют партизаны. Им подпевают вездесущие мальчишки. Смелеют местные девчата. Из угла, где они сбились кучкой, вдруг раздается занозистая частушка:　

И другая — уж в адрес парней:　

В разгар вечеринки в клуб входит комбриг. Гаснет шум. Бойцы освобождают проход. Сидевшие на лавках вскакивают. Смущены девушки. И только мальчишки в упор рассматривают «самого батьку Литвиненко». Он стоит, улыбается и неожиданно кричит:　

— А ну — шире круг!　

Баянист знает, что играть. Пляшет комбриг лезгинку — одно загляденье. Пробовали его как-то раз переплясать — не вышло. И уже смеются девчата, шепчут своим новым знакомым:　

— А мы-то думали: батька ваш страсть какой неприступный.　

Успехом пользовались небольшие концерты партизанской самодеятельности. Вел их обычно Иосиф Буров, который заполнял добрую половину программы: читал как настоящий артист «Злоумышленника», рассказы Зощенко. Анатолий Иванов хорошо играл на гитаре. Под его аккомпанемент пели лирические песни Нина Зиновьева, Руфа Андреева. Нередко к партизанам-«артистам» подключались и деревенские таланты. И вновь, как до войны, звучали в клубе смех, шутки.　

Однажды, возвращаясь вместе с комбригом с вечеринки в штаб, Кумриди сказал:　

— Не могу понять, Леонид Михайлович, как вы можете в такое трудное время так беззаботно отплясывать.　

— Так я ж не на похоронах был, — засмеялся Литвиненко. — Нужно и петь и плясать, даже если в сердце боль и тревога. Ты пойми, Павел, народ тут истосковался по всему тому, что было до оккупации. И раз мы пришли, то все родное, советское должно вернуться вместе с нами в обездоленный край. Организовать такую вечеринку — все равно что живой водой брызнуть на умирающего. Вот погоди, скоро мы еще не такое придумаем…　

В конце первой недели февраля конная разведка бригады обнаружила в деревне Маковейцево отряд кувшиновской молодежи. Лейтенанта Боровского с ними не было. Юных партизан Мигров направил в деревню Морозово, где их встретил Литвиненко.　

— Где пропадали, хлопцы? Где Боровской? — спросил комбриг.　

Командир кувшиновцев Владимир Веселов рассказал: отряд в пути столкнулся с крупными силами карателей, Боровской с пятью бойцами разведывал маршрут. Гитлеровцы окружили разведчиков. Те храбро отбивались, но все погибли. Каратели надругались над их трупами. Лицо Боровского разбили прикладами.　

(Секретный пакет на имя комбрига лейтенант, видимо, успел уничтожить. Когда удалось оторваться от карателей, отряд изменил маршрут и долго плутал. На след бригады вышли, узнав от населения о Налете на Насву.　

Литвиненко был в кавалерийском полушубке, кубанке, меховых унтах. Сбоку у него висел в деревянной кобуре маузер. Его внешний вид, спокойная уверенность, манера добродушно разговаривать — все это понравилось кувшиновцам. Ребята почувствовали, что с таким человеком можно «хоть на край света», как заметил любимец отряда Коля Горячев.　

Литвиненко говорил:　

— Вот гляжу я на вас и радуюсь: уже в самом начале похода по вражьим тылам вы убедились, что можно преодолеть и лютую стужу, и голод, и страх. И не бойтесь слова «страх». Сам по себе страх не позор. Позорна трусость. Именно она родная мать большинства фашистских прислужников. Есть, конечно, среди них и наши классовые враги. Не успел, как говорится, петух трижды прокукарекать, а они уже отреклись от Советской власти и переметнулись на сторону оккупантов.　

Первое время будете с нами. Прямо говорю: испытать вас надо. Пошлю с особым заданием. Поход предстоит не из легких, сейчас ведь погода по пословице: «Вьюга да метели под февраль полетели». Ну, да на то вы и лыжники.　

С легкой руки комбрига название «лыжники» закрепилось за молодежным отрядом. Разместить его Литвиненко приказал поближе к штабу — в двух-трех километрах от Морозова. Кувшиновцы принесли с собой небольшой, но ценный груз — несколько сот листовок и брошюр. Всем этим богатством завладели Терехов и Воскресенский.　

— Разумно поступили, товарищи, — хвалил Терехов Веселова и комиссара отряда Виктора Терещатова. — Листовка в наших условиях — та же взрывчатка.　

Через трое суток Литвиненко вызвал Веселова и приказал «лыжникам» пробраться западнее города Пустошки и взорвать железнодорожную ветку в направлении на Латвию.　

— Задание особое, — объяснил он, — в том смысле, что за Пустошкой с осени взрывы на стальной магистрали не гремели. Диверсия всполошит фашистов, засевших в Идрице, а шефа ГФП в Пустошке полковника Родэ окончательно собьет с толку. Он ожидает налета на станцию Забелье, а мы оттянем силы гитлеровцев в район западнее Пустошки, сами ударим по Ленинградскому шоссе и взорвем мосты через незамерзшую Великую.　

Стояла морозная ночь, когда группа кувшиновцев подъехала на лошадях к Великой. Дальше шли на лыжах. Вскоре подул западный ветер. Началась пурга. Миновав Ленинградское шоссе, решили устроить привал, но февральская стужа быстро снова поставила ребят на лыжи. Промокшая одежда покрылась ледяной коркой и сковывала движения. Но люди упорно шли вперед, пока лес неожиданно не оборвался.　

Весь следующий день группа двигалась осторожно, обходя деревни. Уже стало смеркаться, когда из мелколесья партизаны увидели невдалеке движущуюся ленту огней.　

— Поезд! — радостно воскликнул Терещатов.　

— Смотрите, смотрите: он останавливается, — подавшись вперед, сказал Удалов.　

Поезд действительно остановился у разъезда. Несколько гитлеровцев вышли из вагонов. Один из них что-то кричал железнодорожникам.　

— Сюда бы батьку Литвиненко с его хлопцами. Дали б им прикурить, — шепнул Горячев.　

— А мы поезд перехватим. Быстро вперед вдоль железки! — скомандовал Веселов.　

Пройдя километра два, группа остановилась. Залегли в овраге. Терещатов, Горячев и Удалов поползли к насыпи. Вскоре огонек весело побежал по бикфордовому шнуру. Взрыв приглушила метель. На разъезде слышать его не могли, а эшелона все не было. И вдруг завывание ветра перекрыл пронзительный вой. Из-за поворота вылетела бронедрезина с пассажирским вагоном. Стремительно приближалась она к разрушенному участку пути и на полной скорости полетела под откос…　

— Пошли! — подал команду Веселов. — Здесь нам уже делать нечего.　

Отходили партизаны недовольные. Уж очень хотелось всем, чтобы вместо дрезины с одним вагоном под откос отправился поезд, который они видели у разъезда.　

Через сутки в деревню, где находились «лыжники», приехал Литвиненко.

— Спасибо, хлопцы! — сказал он, обходя строй. — Не подкачали. Да и подвезло вам. Вагон у бронедрезины был не простой. Ему не только у разъезда Брыканово, а по всей ветке «зеленую улицу» дали. Полета господ офицеров торопились из Себежа и Идрицы на совещание в Новосокольники. Знатное дело! Знатное! — повторил комбриг и заключил речь своим любимым — Вижу — гарные хлопцы к нам пришли. Дюже гарные.　

Отыскался в начале февраля и след Бурьянова. Точнее, лейтенант сам догнал бригаду. Сделать это было не просто. Кроме пакета для комбрига из штаба фронта у него был порядочный груз: радиопитание, почта, взрывчатка. Находясь на наблюдательном пункте переднего края обороны 257-й стрелковой дивизии, Николай не раз вспоминал польскую поговорку: «Цель за рекою, да нету моста под рукою».　

Ломал голову над тем, как переправить через ничейную землю бурьяновский груз, и командир разведроты капитан Филимоненков. Как-то под вечер, наблюдая в бинокль за стоявшими в долине и утонувшими в снегах домиками, капитан вдруг заметил, что от одного из них отделились две подводы и направились в сторону переднего края обороны гитлеровцев.　

— Что за чертовщина! — воскликнул он. — Смотри, лейтенант, никак к фашистам гости поехали.　

Бурьянов направил бинокль в сторону деревушки и вдруг расхохотался.　

— Ты чего? — удивился Филимоненков.　

— Порядок, дорогой капитан! Есть решение проблемы. Только сани раздобыть да одежонку крестьянскую похуже.　

— Риск большой, — догадался капитан. — Но ты прав, лейтенант. Только пусть сначала мои разведчики пошуруют на ничейной — разузнают про возчиков. А ты, дружище, иди-ка спать.　

Ночь выдалась темная, тихая. Но сон не шел в домик командира разведроты. В голове Николая все перепуталось: мысли о предстоящей поездке прямо в пасть гитлеровцам, картины детства. Он закрывал глаза и видел перед собой то строгое лицо отца — героя гражданской войны, рассказывающего про　

Михаила Васильевича Фрунзе, то плутовато щурившегося комбрига. Не мог заснуть и Филимоненков. И хозяин и гость вскочили одновременно, услышав на рассвете шаги разведчиков. Сержант доложил: власть в деревушке принадлежит старосте, а он слепо выполняет приказы новосокольнической ортскомендатуры и заставляет жителей подвозить боеприпасы из города к линии фронта.　

— Ну что ж, шансы хотя и небольшие, но есть, — выслушав доклад старшего разведчика, сказал Филимоненков. — Наступит ночь — и в путь.　

И вот сборы окончены. Неказистая лошадка запряжена в сани-розвальни. Старшина разведроты оборудовал в них тайник. Туда погружены взрывчатка и радиопитание. На санях — сено и «крестьянин». На нем рваная шапчонка, полуразвалившиеся валенки, на плечах не то пальто, не то полушубок — ни дать ни взять парень здешний.　

Выехал Бурьянов ночью в сопровождении разведчиков. На рассвете остался один. Остановившись у хаты, стоявшей на отшибе, в полукилометре от вражеских передовых постов, лейтенант надел нарукавную повязку полицейского. Храп лошади, очевидно, разбудил хозяина, и он вышел на улицу. Мужичонка был хотя и старый, какой-то бесцветный, но в глазах его светилось любопытство. «Первая проверка легенды», — мелькнуло в голове Николая. Безразличным тоном он спросил:　

— Отец, как тут лучше на Новосокольники проехать?　

— А чего тебя туда несет?　

— Да снаряды приказано возить.　

— Ясно, — прошепелявил старик. — Немец ныне шибко укрепляется. Поезжай-ка вправо. На переезд попадешь. А там дорога накатанная.　

У переезда Бурьянова ждало более трудное испытание. Навстречу шла группа гитлеровцев. На самый крайний случай лейтенант заминировал себя, к «Погибать — так с грохотом», говорил он, прощаясь ночью с разведчиками. Теперь его мозг работал с лихорадочной быстротой: «Как поступить лучше?» Остановив лошадь, Николай обратился с поклоном к фельдфебелю:　

— Господин офицер. Я вам снаряды подвожу. Угостите папироской. Страсть как курить хочется.　

Не надеясь на то, что гитлеровец поймет его, Бурьянов руками пытался объяснить, куда он едет и что просит. Долговязый фельдфебель, произведенный Бурьяновым в офицеры, подошел вплотную к саням. Глаза его, неподвижные, будто стеклянные, уставились на смелого возчика. Затем стволом автомата он копнул сено и на ломаном русском языке сказал:　

— Гут. Ошень карашо. Руссиш арбейтен — помогайт германский зольдат. Давайт! Давайт! Шнель!　

Злополучный переезд остался позади. Бурьянов повалился в сани. Сердце бухало так, словно он долго и быстро бежал. Зажав в руке сигарету, брошенную «господином офицером», Николай дернул за вожжи.　

Ехал он теперь строго на запад, параллельно шоссе Насва — Скоково. Когда в одной из деревень он рассказывал старосте, куда его послал ортскомендант, в избу вбежала хозяйка с криком:　

— Партизаны!　

Староста сорвал у Бурьянова повязку полицейского и распорядился:　

— Лошадь и сани спрячь в крытый сарай.　

Не зная, с кем придется иметь дело, спрятался и сам «полицай». Но достаточно было Николаю взглянуть из укрытия на едущего впереди всадника, как он пулей вылетел из сарая:　

— Андрей Иванович!　

— Бурьянов! — радостно ответил Мигров.　

Староста охнул и опустился на снег…　

Через час Николай, сдав драгоценный груз лейтенанту Ивану Цветкову и старшине связистов Александру Малову, докладывал Литвиненко о выполнении задания.　

— Так, говоришь, верхом на мине ехал? — спрашивал довольный комбриг.　

— Так точно, товарищ командир бригады, с комфортом.　

Партизанский «комфорт»…　

Как на свет маяка в штормовом море идут корабли, так и десятки красноармейцев и командиров Красной Армии, оставшиеся на оккупированной территории западных районов Калининской области, услышав радостное «Наши пришли!», пытались выйти и выходили на след Второй особой. По-разному складывались судьбы окруженцев за минувшие месяцы войны. Одни погибли, до конца продолжая борьбу с ненавистным врагом. В Пустошкинском районе и сейчас помнят командира по имени Петр (фамилии своей он не назвал), который с первых дней оккупации ходил по деревням, рассказывал правду о положении на фронтах, призывал не покоряться гитлеровцам. Начальник ГФП капитан Вагнер подослал к Петру провокатора-полицая Михаила Иванова, и тот в деревне Сухобоки подлым выстрелом в спину убил его[5]. В том же районе, в лесу близ деревни Кривые Озерки, в бункере укрывались два красноармейца. По ночам они выходили на диверсии. Гитлеровцы окружили лес. 25 карателей в течение часа штурмовали «цитадель» двух советских патриотов и взять ее смогли, лишь бросив в трубу землянки противотанковую гранату.　

Другие окруженцы оседали на время в семьях советских активистов под видом родственников-беженцев. В деревнях их называют «примаками». Случаи выдачи военнослужащих гитлеровцам были редки. Третьи организовывались в маленькие партизанские отряды и как могли, на свой риск и страх, вели вооруженную борьбу.　

В боях и походах Вторая особая почти не обрастала новыми бойцами. Маневрировать и выполнять задачи разведки крупному соединению было бы труднее. Как правило, из окруженцев штаб бригады комплектовал маленькие группы и переправлял их в советский тыл. Из числа жителей, пожелавших пополнить партизанские ряды, организовывались небольшие местные отряды, ячейки подполья.　

В бригаду брались единицы. После лейтенанта Пахомова, который пришел в бригаду в январе, из окруженцев-командиров были приняты лишь двое — Костарев и Пастухов. Секретарь комсомольской организации 508-го стрелкового полка младший политрук Иван Костарев после жарких боев под Полоцком отступал с батальоном в направлении шоссе Витебск — Ленинград. Посланный с несколькими бойцами в разведку в район озер между Невелем и Городком, он не смог вернуться к своим: батальон был разбит мотомехчастями врага. Разведчики добрались до поселка Скоково. В лесах между Пустошкой и Насвой и застала Костарева зима. Здесь красноармейцы уничтожили несколько мотоциклистов — связных одной из вражеских дивизий, разгромили Ваулинскую волостную управу, разоружали полицейских.　

Немало беспокойства доставил оккупантам и Пастухов, которого дороги отступления привели в родные края. В первые же дни после своего прихода туда он организовал группу для борьбы с гитлеровцами. Фашисты каким-то образом узнали, когда отважный воин собирается навестить свою семью. Каратели ворвались в деревню, но Пастухова там не нашли. Тогда они зверски расправились с его родными. С тех пор не знал покоя человек, шел на самые отчаянные дела.　

Оба окруженца прижились в бригаде, но поначалу Костарев едва не стал жертвой навета. В деревне Мяцково в одном из отрядов политрук пристроил писарем своего брата-полицая и стал покровительствовать неизвестно откуда появившейся медсестре. Костарев узнал в последней сотрудницу карательного отряда гитлеровцев в Скокове и сказал об этом политруку.　

— Не твое дело, — рассердился тот. — Мне лучше знать своих людей.　

А тут как раз пошел Иван с тремя товарищами минировать дорогу и нарвался на карателей, задание не выполнил. Когда вернулся, под замок угодил. «В расход таких надо!» — петушился политрук.　

— Разберитесь, Саша, — приказал Литвиненко Герману. — Комиссар говорит: дутое дело.　

Главный разведчик быстро докопался до сути. Костарева вернул в отряд, «медицинскую сестру» направил в особый отдел, чтобы проверили. Понес наказание и ее покровитель. Докладывая комбригу «дело», Герман говорил о Костареве:　

— Прошлое у него безупречное. Дисциплинирован. Во всем чувствуется армейская косточка. Выполнить задание помешали весьма серьезные объективные обстоятельства.　

— Не всяко лыко в строку? — одобрительно прервал его Литвиненко.　

— И еще заметил я… — продолжал Герман.　

— Что заметил? — вторично перебил комбриг.　

— Склонность у него…　

— К разведке, — засмеялся Литвиненко.　

— Да, — твердо ответил Герман[6].　

В феврале 1942 года Вторая особая охватывала своим влиянием десятки населенных пунктов трех районов. Ее отряды и группы квартировали по нескольку дней в деревнях Морозово, Большие Лешни, Криуха, Мяцково, Стайки, Васьково, Мутовозово, Онуфриево, Каменка, Ципилина Гора, Печки, Чурилово, Волочагино, Белая, Михеево, Баталово. Командование бригады направляло боевую деятельность Руновского (командир Николай Кудрец), Ласиченского (командир Ромаков) и других небольших местных партизанских отрядов, которые тоже контролировали значительную территорию.　

Отряды снабжали командование бригады дополнительной разведывательной информацией. Так, Ромаков переслал Герману обстоятельное донесение о положении в Насве и Киселевичах на 22 февраля. Командир Руновского отряда сообщил о передвижении фашистских войск к Невелю. В конце месяца партизаны Ласиченского отряда взорвали по заданию Литвиненко плотину у мельницы в деревне Мортиново.　

Чтобы после ухода партизан в какой-то мере обезопасить от предателей людей, активно помогавших восстанавливать советские порядки, Терехов, Воскресенский, Леонов, Сергунин, Григорьев, Кумриди проводили сходы крестьян, на которых выносились специальные постановления-«приговоры», скрепляемые подписями всех жителей той или иной деревни. В одном из архивов хранится «приговор» крестьян деревни Каменка Пустошкинского района. Вот к чему обязывал он добровольно подписавших его людей:　

Имея активных помощников в каждом населенном пункте, командованию бригады теперь легче было выполнять задание Ватутина и Деревянко — «собирать дальнее сенцо», то есть вести разведку для фронта. Донесения в разведотдел становятся, по образному выражению Германа, «более густыми». Так, например, в донесении, относящемся к середине февраля, содержались такие данные о гарнизонах противника: Насва —100 солдат, 2 танка, бронепоезд; Шубино —150 солдат; Маево —100; Забелье —60; Пустошка — 200; Новосокольники — 300 солдат, 5 орудий, «ледяные» дзоты. В этом же документе сообщалось об оживленном движении на Ленинградском шоссе в районе Опочки («идут крытые машины, сопровождаемые танками»), об отправке скота большими партиями в Германию. Быстрая волна отхода наших войск через некоторые западные районы Калининской области летом сорок первого года помешала военкоматам завершить мобилизацию молодых возрастов. Докладывая об этом в донесении, Литвиненко делает вывод о больших перспективах развития партизанского движения в данной местности.　

Немало разведданных добыли для бригады в феврале Мигров и Леонов во время… «отпуска». Как-то в начале месяца Литвиненко, слушая очередной доклад Мигрова о результатах разведки конной группы, неожиданно спросил:　

— А сколько, Андрей Иванович, отсюда до твоего родного гнезда?　

— Верст шестьдесят будет, — ответил Мигров.　

— А ты не забыл наш новогодний разговор?　

— Не забыл, товарищ комбриг.　

— Ну так вот, навести-ка семью. Партизану, говорят, шестьдесят верст — два перехода. Кстати, и Леонов об отпуске комиссара просил.　

— Есть навестить семью! — воскликнул счастливый Мигров.　

— Возвращайтесь не пустыми, — напутствовал комбриг. — Разузнайте про дела в Опочке. Нет ли там верных людей. Перед земляками не таитесь. Поярче про армию и бригаду расскажите.　

— Оратор я неважный, товарищ комбриг.　

— Не скромничай, Мигров. Знаю — умеешь с народом говорить. А в устах коммуниста правда всегда пламень…　

…В горе не каждый может сохранить достоинство Александра Мигрова вела себя мужественно. Она не просила пощады, не плакала, когда ее допрашивали с пристрастием в полиции. Сухими были глаза матери четырех детей, когда в дом ворвались два десятка гитлеровцев, которых привел в деревню полицай Матвеев (Чемоданов).　

Впервые зарыдала Александра, услышав ночью осторожный стук в дверь и голос мужа: «Саня, это я».　

Он вошел заснеженный, в военном полушубке. На шапке — звезда. За плечами — автомат. На ремне у пояса — гранаты. Бросилась к нему дочка Нюра:　

— Папенька! Ты с нашей армией вернулся?　

— С нашей, доченька, с нашей, — шептал неожиданно охрипшим голосом Мигров и чувствовал, как громко и счастливо бьется его сердце.　

Мигров и Леонов побывали в деревнях Зехнове, Руносах, Панове, и везде их встречали сердечно, радостно. Правда, в Руносах Леонов чуть не погиб. В одном из домов на него неожиданно набросился оказавшийся там предатель — здоровенный детина, лесник. Выручил сопровождавший Леонова комсомолец Георгий Афанасьев, который выстрелом в упор застрелил фашистского холуя.　

В бригаду «отпускники» вернулись на четырех подводах с группой земляков, упросивших взять их «к батьке Литвиненко». Брат Андрея Ивановича Александр Мигров, Михаил Григорьев, восьмиклассник Владимир Григорьев, Георгий Афанасьев и другие опочане были зачислены бойцами во Вторую особую. В первых же боях они показали себя смелыми людьми, а Александр Мигров и Владимир Григорьев своей отвагой поражали даже ветеранов бригады.　

Передавая Литвиненко и Терехову информацию, добытую под Опочкой, Семен Леонов говорил:　

— Через Опочку под Ленинград немцы отправляют сейчас много битого скота. Видно, в Гатчине и Петергофе фашисты уже сожрали всю живность.　

— А откармливают скот и птицу у нас под носом, — как бы невзначай заметил Терехов.　

— Ясно, что имеешь в виду, комиссар, — повернулся к Терехову комбриг. — Согласен, непорядок это. Потрясти Поддубье надо.　

— Самый раз, Леонид Михайлович, — вмешался в разговор Герман. — Вчера я от Птицы донесение получил: гарнизон поселка почти весь вызван в Пустошку. Очевидно, полковник Родэ по-прежнему ловушки нам готовит на станции Забелье и у разъезда Лемно. Вот и маневрирует. В Поддубье сейчас с десяток солдат охраны. Не больше.　

— Решено, — заключил Литвиненко, — трясем завтра Поддубье. Группу лейтенанта Синяшкина, «лыжников» и команду Гвоздева поведу я сам.　

— Но боя нам не избежать, — сказал, задумавшись, Герман, — а уходить отсюда пока невыгодно.　

— Бой они нам, конечно, навяжут, — согласился комбриг. — И все же трясти Поддубье будем.　

В нескольких километрах от шоссе Киев — Ленинград, на берегу реки Великой, расположен поселок Поддубье. До войны здесь был с таким же названием крупный совхоз — один из старейших на Псковщине. Полностью эвакуировать его хозяйство летом сорок первого не удалось. Сохранились и совхозные постройки. В них и разместили оккупанты свою «экономию» по откорму скота и птицы. Дело было поставлено на широкую ногу, и оккупационные власти в Пустошке не раз слышали похвалу в свой адрес от крупных военных чинов. Перепадали благодарности из штаба охранных войск группы армий «Север» и шефу ГФП полковнику Родэ, — «экономия» находилась под его опекой. А тут опростоволосился матерый жандарм. После нагоняя от высокого начальства за сообщение о прорыве фронта «конным корпусом» Родэ пребывал в состоянии угрюмой настороженности и больше всего опасался за участок железной дороги Забелье — Пустошка — Нащекино. С фанатической последовательностью устраивал он там засады, мечтая раз и навсегда покончить с рейдирующим соединением партизан. И вот на какой-то день-два упустил из виду «экономию», где как раз в это время готовилась для отправки под Ленинград новая партия мяса.　

Организуя налеты на фашистские гарнизоны и крупные диверсии на дорогах, Литвиненко следовал золотому правилу: поручать руководство операциями командирам разных рангов. Один раз командует начальник штаба, в другой раз — командир отряда, в третий — командир группы. Комбриг давно присматривался к Ивану Синяшкину. Лейтенант был крайне немногословен и удивительно спокоен в боевой обстановке. На учебных занятиях (во Второй особой они проводились при любом удобном случае и в шутку именовались партизанской академией) у комбрига не раз возникали сомнения: понял ли Синяшкин поставленную задачу? Спрашивал. И всегда лейтенант неторопливо и толково излагал свой план.　

— А наш молчун — башковитый малый. Командирская у него хватка[7],— говорил Литвиненко после занятий в штабе.　

— На то он и лейтенант, — отвечал Герман.　

— И генералы разные бывают, Саша, не то что лейтенанты, — посмеивался комбриг.　

Успех налета на Поддубье Синяшкин ставил в прямую зависимость от внезапности нападения. В поселке он предполагал пробыть не менее суток, а при отходе навязать фашистам встречный бой, в котором главная роль отводилась пулеметным и минометным расчетам. Всего в операции участвовало около 70 человек.　

Накануне свирепствовала метель. Дороги замело. Партизаны подходили к Поддубью с трех сторон одновременно. Несколько бойцов разрушали связь поселка с Пустошкой и Алолью — спиливали телеграфные столбы.　

Схватка с охраной была короткой, и сводный отряд вошел в Поддубье. Выставив посты, партизаны стали устраиваться на ночлег. А ранним утром следующего дня десятки жителей поселка и окрестных деревень собрались у амбара, где шла раздача запасов ржи населению. На других складах хозяйничали Андрей Фомичев и Иосиф Буров. Для бригады комбриг разрешил взять овес, часть замороженного мяса, битую птицу, да из конюшен отобрать лучших лошадей.　

— Хватит. Покормил нас Андрей Андреевич постными щами. Теперь жар-птицами питаться будем, — шутили бойцы, прикрепляя к седлам тушки индюшек.　

К Терехову подбежал Фомичев:　

— Товарищ комиссар, коровы — неходкий товар. Боятся женщины брать. Говорят, все равно фашисты их отберут после нашего ухода.　

— Развести коров по дворам, — распорядился Терехов. — А будут отбирать — пускай рассказывают, что мы силком заставили взять скот. Овец пусть режут. Мясо и сохранить и спрятать сейчас нетрудно.　

Повозку Литвиненко крестьяне обступили со всех сторон. Каждый к себе зовет. Подошел один старик — в пояс поклонился:　

— Спасибо, батька, что завернул в наш край. Говорить по-человечески при фашистах разучились, а детишки смеяться перестали.　

Поднялся комбриг на повозке. Обнажил голову, ответный поклон отвесил:　

— Вам спасибо, товарищи дорогие, за то, что ждете нашу армию. За нами она идет. Сражается сейчас у Великих Лук. У Демянска и у Старой Руссы окружено несколько вражеских дивизий. Близок час, когда вновь будете жить на берегах Великой по законам родной Советской власти.　

А из Пустошки уже спешил карательный отряд. 120 хорошо вооруженных солдат бросил к Поддубью на подводах и лыжах Родэ, понявший свою ошибку. Получив сигнал о нападении на «экономию», он позвонил генералу — коменданту Опочки. Тот обещал незамедлительно выслать помощь.　

Гитлеровцы торопились, чтобы начать преследование отходивших партизан, а Синяшкин готовился к встречному бою. С разрешения комбрига он задержал сводный отряд и устроил засаду. Вечерело, когда на дороге показались лыжники и первые вражеские подводы. К командиру партизанского миномета подполз Гвоздев:　

— Закиров, как твоя «гавайская гитара»?　

— В порядке, товарищ командир. Только без прицела.　

— А ты знаешь, Закиров, песню «Ты постой, постой, красавица моя»?　

— Знаю, — удивился сержант. — Только к чему тут песня?　

— Действуй в соответствии со словами песни, — засмеялся Гвоздев. — Обоз надо остановить. Как только он вытянется из кустарников на поле, постарайся первые мины положить в хвост колонны, затем ударь по лыжникам. А дальше слово возьмут станкачи.　

«Слово» пулеметчиков было веским. Закиров точно положил мины. Увязая в сугробах, фашисты попытались укрыться в ельнике справа, но попали под губительный огонь пулеметов. План Синяшкина удался полностью.　

— Молодцы хлопцы, — хвалил Закирова и пулеметчиков комбриг. — Надо отучить врага ходить по нашим следам.　

Обозленные разгромом «экономии», фашисты стали настойчиво искать встречи со Второй особой в бою. К этому времени они уже знали, что имеют дело с рейдирующим соединением партизан. 16 февраля сводные отряды гитлеровцев из Опочки и Пустошки полуокружили часть бригады. И все же, имея большой численный перевес, каратели не решились атаковать. С утра до вечера они вели сильный огонь по месторасположению партизан. Попытались захватить штаб отряда Тарасюка (лейтенант остался на некоторое время в деревне с горстью бойцов), но штабисты во главе со своим храбрым командиром отбились гранатами. А тут на выручку и Ганев подоспел с автоматчиками.　

К исходу дня Литвиненко получил от своих разведчиков точные данные о флангах противника и ударил в направлении Волочагино — Микульчино. Неприятель, занимавший здесь непрочные позиции был опрокинут и бежал, оставив на поле боя сорок трупов и тридцать повозок с оружием. Партизаны ушли в район Шаталова. 18 февраля 1942 года Вторая особая вступила в деревню Чурилово.　

В те же дни группа полицейских во главе с Михаилом Шуйским, начальником гражданской полиции в Пустошке, рыскала по деревням окрест Поддубья. Полковник Родэ приказал собрать все, что роздал крестьянам Литвиненко. Значительную часть крупного рогатого скота удалось вернуть в «экономию», но хлеб и все остальное было надежно припрятано крестьянами.　

После встреч с бойцами Второй особой многих жителей словно подменили. Без страха смотрели они теперь на беснующихся фашистских холуев.　

Стрелять будем, если хлеб не вернете! — грозил староста жителям Поддубья.　

— Стреляйте! Все равно хлеб не отдам. У меня дети малые! — крикнула из толпы Матрена Шадрова получившая из рук партизан 12 пудов ржи.　

В другой деревне в ответ на угрозы Шуйского раздалось из толпы:　

— Красная Армия под Великими Луками!　

Голос говорившего прозвучал громко, спокойно и　

уверенно. И матерый предатель умолк.　

…Чурилово. Небольшая удивительной красоты псковская деревушка. По центру — речушка с березами на берегах. И кругом лес. Говорят, лес может быть и недругом, и другом. Нет, русский лес всегда был другом русского человека. От него лишь благодать.　

Радость пришла в деревню и в то февральское утро, когда из лесу хлынули в Чурилово две сотни вооруженных людей с красными звездами на шапках. Звонкими голосами ее возвестили вездесущие ребятишки:　

— Красная Армия идет!　

— Наши пришли!　

Чуриловцы радовались приходу желанных гостей. А партизаны расставляли караулы, размещались по хатам. У них был хороший «квартирмейстер» — работник особого отдела бригады Михаил Павлович Гранков. До войны он учительствовал в соседней деревне Коськово и по заданию комбрига раза три тайно, по ночам, приходил в Чурилово, встречался с теми, на кого можно было положиться.　

Жительница города Пустошки Псковской области Татьяна Иовна Молоткова рассказывает:　

— Утро 18 февраля 1942 года навсегда сохранится в памяти. Было мне в ту пору пятнадцать лет. Война застала меня на каникулах у родителей в Чурилове. Накануне того памятного дня целые сутки куролесила метель. С младшими сестрами — Катей и Маней заспалась я тогда. Вдруг слышу: зашли к нам несколько человек. Мамка будит: «Дочушка, вставай. Приготовь самовар. Гости у нас дорогие». Говорит — глаза светятся, а по лицу слезы текут. Старший из военных (позже я узнала, что это был сам батька Литвиненко) мамку по имени-отчеству называет и просит: «Уж вы не серчайте, Елизавета Григорьевна, что мы к вам на постой пришли». И второй военный (все его комиссаром называли) к мамке с большим вниманием отнесся. Все про отца расспрашивал. Отец мой — Иов Андреевич — коммунист, до войны председателем колхоза был. Начались военные действия под Себежем — он гурт скота колхозного погнал, чтобы фашистам добро наше не досталось.　

…Кипит самовар на столе. Розданы детям скромные угощения. За чашкой чая течет взволнованная беседа.　

— Ничего не надо, — говорит хозяйка дома, — только бы было все как раньше, — по совести, по-советски. А то ведь не хозяева мы на земле-то нашей, а «русское население» — так ворог проклятый нас величает.　

— А кто из местных обижает вашу семью? — спрашивает Терехов.　

Дело не в обиде нас лично, — отвечает Елизавета Григорьевна, и голос ее становится суровым, — всем жизнь отравляют два негодяя — фашистские слуги. Гранков уже знает о них…　

20 февраля. Студеный пасмурный день. В просторной избе над картой склонились старшие лейтенанты Белаш и Герман. Майор Литвиненко примостился у окна, в которое зло колотится снежная крупа. Разрабатывается план нового дерзкого броска на коммуникации, идущие к Ленинграду. Герман что-то доказывает, настойчиво, горячо. Белаш неторопливо возражает. Их спор обрывает неожиданный вопрос комбрига:　

— Хлопцы, а какой день будет через два дня?　

— Кажется, четверг, но при чем…　

— Я не о диверсии, Саша, — не дает закончить Херману мысль Литвиненко, — ведь 23 февраля — День Красной Армии. Как же мы, трое кадровых военных, забыли про свой праздник?　

— И вовсе не забыли, — обиженно возразил Белаш. — Заготовлен праздничный приказ, будут награждены командиры и бойцы, отличившиеся в последних боях. Отряду Тарасюка предоставлено право рапортовать о боевых успехах Военному совету фронта. Да зачем я перечисляю все это — вы же с комиссаром сами готовили проект приказа номер четыре.　

Литвиненко встает. Глаза его горят:　

— Все, о чем ты говорил, начштаба, хорошо, но этого маловат Бери бумагу, пиши: «В ознаменование 24-й годовщины доблестной Красной Армии приказываю провести в поселке Скоково парад вверенных мне войск…»　

На следующий день в отрядах и группах читали единственный в своем роде документ:　

В отрядах началась подготовка к параду: бойцы приводили в порядок одежду, брились. Несколько экземпляров «Приказания» разведчики бригады расклеили в деревнях, где хозяйничали фашисты. Ознакомились с ним и военные коменданты Насвы, Новосокольников, Пустошки. Полковник Родэ, держа в руках документ партизанского штаба, снова позвонил в штаб охранных войск. Там к его звонку отнеслись иронически и раздраженно: «Чушь! Абракадабра какая-то… Намечается парад советских войск?.. Надо же такому поверить! Видимо, права русская пословица, что у страха глаза велики».　

Но коменданты городов и поселков верховья Великой знали, что Литвиненко может сделать и невозможное возможным. А посему созванивались, усиливали охрану железной дороги, стягивали к участку Насва — Скоково — Локня отряды карателей.　

И он состоялся, этот единственный в истории Советских Вооруженных Сил парад. Только не в Скокове, а в Чурилове, о чем связные штаба своевременно оповестили и партизан, и население. Поздним вечером 22 февраля Герман, докладывая комбригу сообщения разведчиков о движении подразделений гитлеровцев к Скокову, выразил беспокойство за безопасность парада. Литвиненко, рассеивая его сомнения, рассуждал:　

— Большинство фашистских местных заправил верят в нашу затею. Что предпримут они завтрашним утром? Вероятно, поступят по иранской пословице, рекомендующей «положив в рот пальцы удивления, сесть на ковер раздумья». А мы тем временем и начнем праздник. Дальше? Вот они убедились, что мы провели их — из Чурилова не вышли. Их действия? Чтобы схватиться с нами, им необходим по крайней мере двойной перевес — 600 штыков и сабель. Силы у них такие найдутся. А вот перебросить сюда 600 солдат никак не смогут. Хотя и разделяет нас полтора десятка километров, но дорога — хуже не придумаешь. Машинам хода никакого. А где по-быстрому они лошадей столько наберут? Вот и будут сидеть «на ковре раздумья».　

23 февраля ровно в 11 часов 00 минут на льду речки выстроились свыше трехсот бойцов Второй особой. Запела труба. Раздалась команда «Смирно!». Взметнулось вверх красное полотнище, и, твердо печатая шаг, подразделения партизан пошли к «трибуне». Трибуной служил надречный холм, на котором находились Литвиненко, Терехов, Герман, Кумриди, Пенкин. На берегах реки у берез стояло несколько десятков крестьян. Добрая половина из них была из окрестных деревень.　

После торжественного марша — митинг. Открыл его комиссар штаба Кумриди. С речью к партизанам и населению обратился военком. Горячо говорил Терехов:　

— Свирепое лихо ползет по нашей стране. Гарью пожарищ пропахла земля. Там, где фашист, — там смерть и горе, даже дома сгорбились. Каждому убить сто русских — с таким намерением пришли к нам гитлеровцы. И они убивают. Но оружие народного гнева уже обрушилось на кровожадных убийц и насильников. Тысячи их остаются гнить в нашей земле. Можно уничтожить селения и плоды человеческого труда, но нельзя поставить на колени наш народ, свершивший Великую Октябрьскую революцию и водрузивший красное знамя на одной шестой части земного шара…　

Во время речи Терехова дежурный радист принес радиограмму из разведотдела фронта. В адрес комбрига Деревянко и его помощники Кореневский, Кашников, Злотников передавали: 　

— Не меня одного, всех нас наградили, — сказал, прочитав радиограмму, Литвиненко, обращаясь к бойцам. — Орден Ленина, который будет мне вручен, — это орден вашей доблести ратной. И вашей, — повернулся комбриг к местным жителям. — Будем верить, товарищи, что скоро на этих холмах вновь зашумит спелым колосом рожь и не выстрелы будут греметь на околицах, а песни.　

Плакали от радости женщины, слушая комбрига. Старики, довольные, говорили: «Уважил нас батька Литвиненко, — все равно, что в Москве побывали».　

После парада в отрядах был зачитан праздничный приказ — самый большой за все время существования Второй особой. Поздравляя личный состав бригады с юбилеем родной армии, командование сообщало о представлении 36 бойцов и командиров к Правительственным наградам. Были отмечены ценными подарками Герман, Тарасюк, Леонов, Григорьев, Ганев, Панцевич, Синяшкин, девушки-разведчицы Валентина Бабурина и Екатерина Данилова, | сержанты Александр Ухалов, Николай Тебенков, Василий Алексеев.　

Командир конной группы Андрей Иванович Мигров «за бесстрашие, стойкость в боях» награждался именным револьвером браунинг.　

Этим же приказом присваивалось звание «старшина» Павлу Лебедеву, Иосифу Бурову, Александру Малову, Геннадию Меркурьеву, Закирову, звание «старший сержант» — Ивану Степановичу Голубчикову, Филиппу Маковцу, Федору Богуславскому, Михаилу Стецу, Михаилу Синельникову.　

Целый день царил праздник в Чурилове. Были и добрый обед, и праздничная чарка. И даже Герман, не принимавший обычно «фронтовые сто грамм», попросил:　

— Налейте и мне.　

В радиограмме из штаба фронта была приписка: «Леонид Михайлович. Получил письмо твоей жены. Все в порядке». Счастливый комбриг приставал к комиссару:　

— Нет, ты мне, Владимир Ильич, скажи: вот если бы тебя вдруг на самолете в Москву перебросили, что бы ты стал делать?　

— Ну, пошел бы в Большой театр.　

— В театр? — удивился Литвиненко. — А я б до жинки. И так бы обнял — косточки затрещали бы. А потом с дочками погуторил бы. Трое их у меня.　

Таким комбрига штабисты видели редко. Добродушно отшучивался Терехов:　

— Чудак ты, Леонид Михайлович. В театр я ведь с женой пошел бы. Я тоже не каменный.　

А комиссар отряда Семен Леонович Леонов, гордый за своих бойцов и юношу-командира, по-отцовски напутствовал Тарасюка:　

— Иди, Виталик, иди. Стучи большому начальству партизанский привет. Покороче. Поскромнее.　

В 16 часов 30 минут из Чурилова в адрес Военного совета Северо-Западного фронта ушла радиограмма: 　

К вечеру многие боевые группы Второй особой покинули Чурилово. Оставшиеся в деревне партизаны провели конец знаменательного дня по-разному: кто в дозоре, кто в теплых избах в душевной беседе с гостеприимными хозяевами. Вспоминали родных, близких, свои посещения Москвы, Ленинграда. Некоторые писали письма: должен был прилететь самолет.　

Время сохранило два письма: Александра Германа к жене и Сергея Пенкина к сыну. Скупо писал главный разведчик:　

А грозный чекист Пенкин с любовью рассказывал в письме мальчишке-сыну о лошадке Галке, которая была его верной подругой в чкаловском отряде, и о скакуне по кличке Орел, подаренном ему колхозниками. В конце письма Сергей Дмитриевич давал наказ:　

Пока партизаны писали письма, сотни фашистов, стянутых в район Скокова, мерзли в засадах, но так и не дождались встречи с партизанами и вернулись 24 февраля в свои гарнизоны. Один из карательных отрядов был перехвачен партизанами и основательно потрепан.　

На ликвидацию Литвиненко и его хлопцев штаб Охранных войск группы армий «Север» направил теперь несколько подразделений полевой армии. Только из Старой Пустошки на перехват отрядов бригады 24 февраля вышло около пятисот солдат.