Необычный рейд

СЕЛИГЕР ГНЕВАЕТСЯ

В краю, где из глубинных родников начинает свой бег к морю Волга, широко и привольно раскинулось озеро Селигер — жемчужина русской природы. Величаво-спокойный, он стал непреодолимой преградой для полчищ немецко-фашистских захватчиков в годы минувшей войны.　

Летом сорок первого военное лихо неудержимо катилось к истокам Волги. Гитлеровцы захватили стратегически важный железнодорожный узел — город Великие Луки. Пал Холм. Прифронтовыми районами стали поселки Андреаполь и Пено. Ударные фашистские части приближались к Осташкову.　

В окрестных лесах и на полях, на побережье озер Селигер, Весцо, Сиг, Волго царило необычное оживление. Тысячи лопат, кирок, ломов вонзались в землю. Работа не затихала ни на час. Фронт ее протянулся на десятки километров. На призыв Государственного Комитета Обороны создать неприступный Для врага рубеж откликнулись и стар и млад. То был огромный коммунистический субботник, продолжавшийся без перерыва больше месяца. Самоотверженность патриотов, большинство которых никогда не были строителями и землекопами, была вознаграждена. У дорог и озер появились траншеи и противотанковые рвы. Опушки леса спрятали доты и дзоты. Кустарник укрыл пулеметные гнезда.　

Литвиненко и Герман наведались и на строительство оборонительного рубежа. На одном из участков внимание комбрига привлек сухощавый, среднего роста брюнет лет сорока. Солнце стояло высоко, и строители сделали перерыв. В группе землекопов разгорелся спор. Литвиненко прислушался. Говорил брюнет, который, видимо, пользовался авторитетом:　

— А вы посчитайте санитарные поезда, которые идут сюда. Прикиньте в уме, что не к одному Осташкову их направляют. Вот тогда и не будет смысла самим от себя прятаться за спасительные слова из сводки: «На Северо-Западном фронте ничего существенного не произошло». Правде нужно…　

— Смотреть прямо в очи, — досказал комбриг, подходя к землекопам.　

Все обернулись. Некоторые поднялись с земли.　

— Сидайте, хлопцы, — предложил Литвиненко, — я тут ненароком подслушал часть вашего разговора. Товарищ правильно говорил. Человек так устроен, что не может спрятаться от самого себя. А правда — она горькая сегодня. И все же, как говорили наши деды и прадеды, да и история это подтверждает, правда всегда побивала кривду.　

Литвиненко хотел сказать еще что-то, но раздалось громкое:　

— Воздух!　

Строители бросились кто в кювет, кто в кусты. Некоторые заметались по полю.　

— Ложись! Не сбиваться в кучи! Ложись!　

Это командовал понравившийся комбригу землекоп. Литвиненко с тревогой наблюдал за образовавшимся затором повозок на перекрестке дорог, хотел броситься туда, но два фашистских самолета из четырех, появившихся в небе, уже шли на бреющем. За ними следовали остальные машины. И в минуту, будто стая огромных коршунов, расклевали затор.　

Когда улеглось волнение от неожиданного налета и в воздухе вновь замелькали кирки, Литвиненко отозвал в сторону землекопа и сказал:　

— Вот что, друже, мужик ты, видать, с головой. Хочу поближе с тобой познакомиться. Коротко доложи: кто ты, откуда, где семья, как попал сюда и что думаешь дальше делать.　

…Двадцать первого июня Андрей Иванович Мигров, председатель Глубоковского сельпо, гулял на свадьбе своего бухгалтера. А утром следующего дня… Все пошло наперекосяк с той минуты, когда огорошило слово «война». Метнулся в Опочку. В райвоенкомате сказали: «1904 году черед не пришел». В райкоме партии предложили вернуться к месту службы и продолжать спокойно работать. А через неделю Мигров уже грузил на телегу немудреный скарб, усаживал троих детей, из которых старшей дочери Нюре шел десятый год, и жену на последнем месяце беременности. Уехать далеко не удалось: беженцы запрудили дороги, а вскоре показались немецкие бронетранспортеры. Остановились у родственников. Жена родила. А на следующий день старший сержант запаса Андрей Мигров и еще трое глубоковских коммунистов — Леонов, Васильев, Антонов — лесными тропами шагали в советский тыл…　

После беседы Литвиненко приказал Мигрову явиться в Осташков в штаб формируемой бригады. Такое же приказание получил и Семен Леонович Леонов, покинувший вместе с Мигровым берега Великой.　

Город тем временем заполняли военные беженцы. Кабинет председателя городского Совета Александра Васильевича Михайлова стал своеобразным штабом, решавшим вопросы, связанные с устройством сотен людей, снявшихся с насиженных мест, приемом гуртов скота, эвакуируемых из западных районов Калининской области, размещением, снабжением и пополнением частей войск Северо-Западного фронта.　

Вскоре встал вопрос и об эвакуации предприятий самого Осташкова. Первым тронулся в путь — в далекий Семипалатинск широко известный в стране кожевенный завод. Дошла очередь и до транспорта. С железнодорожного полотна были сняты и увезены рельсы. В устье реки Крапивни переправлен караван пароходов, катеров и барж.　

Людно в те горячие дни было и в районном комитете партии, возглавляемом Василием Ивановичем Панковым. Днем здесь звучало напутственное слово осташам, уходившим в партизанские отряды. Шел отбор проводников для армейских разведывательных и диверсионных групп, направляемых через нетронутую лесную глушь и непроходимые болота в　ближайшие тылы врага. Вечерами к Панкову наведывались те, кому в случае оккупации района предстояло работать в подполье.　

В западных и восточных лесничествах были заложены партизанские базы. В лесу южнее деревни Смешово райком подготовил специальное помещение для печатания подпольной газеты. Туда была доставлена печатная машина и 10 рулонов бумаги.　

С сентября жизнью города и района полностью стала править война… Суровы ее законы. Из тринадцати тысяч осташей, ушедших на фронты и в партизанские отряды, после войны вернулись лишь 4816.　

Здесь Литвиненко встретил горячую поддержку. Власти города предоставили в распоряжение бригады два здания транспортной школы, снабдили провиантом, помогли в поисках «гарных девчат» — отряду нужны были медицинские работники. Ими стали Руфина Андреева, Нина Федорова, Таисия Лебедева, Катя Данилова, Валя Бабурина.　

Как-то пасмурным вечером Литвиненко и Герман заглянули в штаб местной противовоздушной обороны. Комбриг спросил у начальника штаба:　

— Чем порадуете, чем поделитесь, товарищ Куницын?　

— Наладили производство бутылок с зажигательной смесью. Вот и сейчас целая бригада работает.　

— Где?　

— Да здесь, в подвале.　

— А ну покажите.　

— О це бригада, — повернулся Литвиненко к Герману, увидев шестерых девушек, мывших бутылки. — А я-то думал…　

— А тут и думать нечего. Наши игрушки сейчас на вес золота, — на Литвиненко в упор смотрела худощавая черненькая девушка в легком красивом платье, с веселой дерзинкой в глазах.　

— Ох и отбрила ж ты меня. Молодец! — рассмеялся комбриг.　

Когда неожиданные гости ушли, Нина Зиновьева, так смело защищавшая честь бригады, сказала:　

— Девчонки, вы не обратили внимание, как смотрел тот, который со шпалами в петлицах? Не глаза, а два прожектора. Кажется, насквозь все видит. Такому не соврешь. И…　

— Что за «и»? — поинтересовалась одна из подруг. — Говори уж до конца.　

— По-моему, с таким не страшно, как бы худо ни было, — закончила свою мысль Зиновьева.　

Через несколько дней «тот, который со шпалами» в кабинете секретаря райкома партии расспрашивал Нину:　

— Мне сказали, что вы преподавали немецкий язык в школе. Это точно?　

— Преподавала.　

— Нам нужен переводчик.　

— В немецком я несильна.　

— А на фронт хочется?　

— Конечно.　

— А за линию фронта?　

— Не знаю. Смогу ли пригодиться там?　

— О це разговор…　

Зиновьева смутилась. «Глаза-прожекторы» сверлили ее.　

— Говорят, вы в самодеятельности первая в городе. Правда?　

— В тылу врага не поют.　

— А вот это напрасно. Русские люди поют песни с самого рождения. Поют всегда… Ведаете, кто сказал это?　

— Нет.　

— Федор Шаляпин. И заметьте, подчеркнул: поют всегда — и не только в радости, но и в беде, в горе. Песня, она ведь душу согревает. Ну да ладно, песня — песней, а вот вдруг вам прикажут познакомиться с фашистом, рюмку шнапса с ним выпить? Что тогда?　

— Что вы, товарищ майор. Я и красное не пью.　

— Ладно, — усмехнулся Литвиненко, — шнапс — шнапсом. А вдруг вы остались бы с гитлеровцем вдвоем одни, а в рукаве у вас кинжал? А?　

— Да я и курицу не смогу зарезать, — окончательно смутилась Зиновьева. — Нет, я для вас не подхожу.　

Литвиненко поднялся:　

— А если все же?　

Встала и Нина.　

— Я комсомолка, товарищ майор.　

Так дочь старого путиловского рабочего, учительница Бородинской неполной средней школы, член Осташковского райкома комсомола Нина Николаевна Зиновьева стала бойцом Второй особой.　

Если в формировании бригады у Литвиненко верным помощником был Герман, то в организации учебы ее групп и отрядов первую скрипку играл старший лейтенант Белаш. Атлетического сложения, чуть сутулый, с размашистой походкой (медведь, да и только), начштаба был немногословен, улыбался редко и скупо, однако в бригаде все знали: старший лейтенант — добрейшей души человек и работник преотличнейший.　

Как-то в разведотделе спросили у Литвиненко:　

— Получается из Белаша штабист?　

— Так це ему на роду написано — быть начштаба, — ответил комбриг.　

Разведчик без связи — не разведчик. Эту военную аксиому Литвиненко применительно к своему соединению трактовал так: бригада без хорошей связи — бригада, с хорошей связью — Особая бригада. Было сделано все возможное, чтобы добротно оснастить отряды средствами связи, и в первую очередь рациями. Немало для этого потрудился лейтенант Сергей Климанов, присланный штабом фронта на должность начальника связи бригады. В его распоряжение комбриг направил новоржевского тракториста Михаила Синельникова, обладавшего недюжинной силой и домовитым отношением к технике.　

Командирами основных отрядов были лейтенанты Виталий Тарасюк и Владимир Загороднюк. Если у Тарасюка чувства так и рвались наружу, то Загороднюк маскировал их природным добродушием. В свободные минуты около невысокого коренастого лейтенанта, балагура и рассказчика, всегда толпились товарищи по оружию. Посмеивался Бурьянов: «Бабки говорят: у кого редкие зубы, тот брешет гарно», но сам с удовольствием слушал «были-небылицы» своего нового товарища.　

Владимир подростком потерял родных, воспитывался в детском доме и с малых лет приучился трудиться добросовестно и вдумчиво. Военное училище еще больше развило в юноше эти качества. Литвиненко не ошибся, взяв его к себе в штаб.　

В середине сентября в Осташков прибыл старший политрук Владимир Ильич Терехов, назначенный комиссаром бригады. Опытный политработник, он быстро установил контакты с местными партийными организациями и коммунистами партизанских отрядов Пеновского, Андреапольского, Осташковского, Сережинского и других районов, которые поступали под начало Второй особой.　

А тучи сгущались. Немецко-фашистские захватчики вплотную подошли к Ленинграду. Только с юга на город наступало одиннадцать пехотных и танковых дивизий врага. В сентябре геббельсовская пропаганда подняла шумиху вокруг имени командующего группой фашистских армий «Север» фельдмаршала фон Лееба, которого Гитлер поздравил с 65-летием. В послании Гитлера отмечалось, что войска группы армий «Север» достигли цели, но при этом умалчивалось, ценой каких потерь удалось им выйти к берегам Невы. На специальной пресс-конференции для иностранных журналистов было заявлено: части Красной Армии в районе Ленинграда «заарканены» и капитуляция или падение города — дело ближайших дней.　

Войска Северо-Западного фронта сдерживали натиск врага у Валдайских высот, не пускали к железнодорожному узлу Бологое. Фашистские генералы вскоре вынуждены были заговорить о стойкости защитников Ленинграда. Командир 39-го механизированного корпуса Шмидт докладывал Гитлеру:　

Рвались вперед гитлеровцы и на левом крыле Северо-Западного фронта. 13 сентября начальник строительства Осташковского укрепленного района Полковник Тельянц сообщал в райком партии: «Вчера сдал рубеж. Получил высшую оценку специальной комиссии Государственного Комитета Обороны». А через несколько дней, после упорных боев на перешейке между озерами Селигер и Стерж, на рубеже осташей уже размещались части Северо-Западного фронта. В октябре в некоторых местах противник находился в 4–5 километрах от города.　

Шел листопад. До войны перелески и лесные дороги Верхневолжья оглашались в это время охотничьими рожками. Звенел, кипел гон. Теперь здесь стояла зловещая тишина. Иногда ее вспарывали пулеметная дробь, взрывы гранат. Это давали о себе знать партизаны.　

Отряд партизан-осташей под командованием капитана Крюкова, базируясь у озера Щучье, смело действовал из засад на дорогах Залучье — Демянск, по которым снабжались гитлеровские войска, находившиеся в районе Осташкова. В октябре отряду удалось разгромить фашистский транспорт и захватить более 10 тысяч патронов, различное снаряжение, провиант.　

Еще раньше начали борьбу в тылу врага патриоты Ленинского (Андреапольского) и Сережинского районов. В дни формирования партизанских сил дважды побывал в Андреаполе представитель командования Второй особой Александр Герман. Вместе с командиром отряда Иваном Максимовичем Кругловым, участником советско-финляндской войны, и комиссаром Иваном Семеновичем Борисовым, первым секретарем райкома партии, Герман обследовал секретные базы в лесах, занимался отбором людей для разведки. Для поддержания постоянной связи с бригадой были выделены комсомольцы Николай Беляев и Василий Жарковский. Смелые, волевые ребята, они вскоре пополнили ряды разведчиков Германа и не раз в дальнейшем выполняли его специальные задания.　

Уничтожением двух фашистских машин с военным грузом на дороге, ведущей из поселка Сережино в деревню Мылахово, начал в конце сентября свой боевой путь партизанский отряд сережинцев. Командовали им Николай Петрович Синицын и Павел Васильевич Голубков.　

Чтобы удержать в своих руках шоссе из Холма на Осташков, гитлеровцы бросили против отряда карателей. Партизаны несколько раз ускользали из приготовленных врагом ловушек. Но однажды под　

вечер карателям удалось выйти на след сережинцев и незаметно приблизиться к хутору Мишенка — предполагаемому месту ночевки отряда. Взяв в кольцо постройки, фашисты залегли в кустах. Их командир, белобрысый лейтенант в очках, приказал проводнику-предателю начать с партизанами переговоры о сдаче.　

— Выходи, кто есть, — заорал он. — Господин офицер дарует жизнь. Выходи — иначе погибель всем.　

На хуторе ни звука, ни шороха.　

— Вперед! — скомандовал лейтенант.　

Цепь поднялась, и тут же ефрейтор, выбежавший из кустов первым, с криком присел, схватившись руками за живот. Раздались еще два метких выстрела, и два долговязых гитлеровца упали на поблекшую траву. Солдаты опять укрылись в кустарнике.　

Карателей было сорок, а на хуторе находился всего один партизан. Бывший председатель райпотребсоюза Григорий Петрович Петров приехал сюда за выпеченным для отряда хлебом. Уйти не успел.　

Потеряв нескольких человек, каратели решили поджечь хутор. Медленно занимался огонь. А тут еще пошел мелкий дождь. Но пламя набирало силу и вскоре охватило двери и окна. Гитлеровцы ждали: вот-вот из горящей избы выскочит смельчак. Однако Петров предпочел смерть плену… Через час от хутора остались одни тлеющие головешки, и вокруг вновь воцарилась тишина. Лишь изредка ее нарушал одинокий крик какой-то птицы…　

— Гневается Селигер! Поднимается народ на борьбу, — говорил Литвиненко в штабе, читая сообщение разведки о действиях местных партизан. — Пора и нам голос подать. Как думает комиссар?　

— Так же, как и командир, — ответил Терехов. — Обстановка осложняется. Переходить линию фронта с каждым днем будет все труднее и труднее. Самый раз заявить о себе, Леонид Михайлович[1].　

— Значит, завтра в путь, — распорядился комбриг. — Уходить из города будем постепенно, с интервалами в несколько дней. Первым выходит отряд Тарасюка. И вот что, хлопцы, — Литвиненко внимательно оглядел собравшихся в штабе командиров, — не забывайте: бригада наша — Особая, значит, и исчезнуть из города должна по-особому: были — и нет нас. А куда ушли, ведомо лишь тому, кому следует. И только!　

Тарасюка хорошо оснастили в штабе: Белаш обеспечил картой дислокации вражеских сил в оккупированных прифронтовых районах, Герман — последними данными агентурной разведки по маршруту движения отряда. Помощник комбрига по материально-технической части старший лейтенант Фомичев выдал все необходимое.　

— Первый удар ваш, — напутствовал Тарасюка комбриг, — должен быть обязательно удачным, а объект — стоящим. Не горячитесь. Сие за вами водится. Рассчитывайте на бездорожье, а потому тщательно организуйте разведку.　

Отряд покинул гостеприимный Осташков поздним вечером и к исходу ночи был у передовой. Синеватый туман долго таял в то осеннее утро и помог партизанам без боя и без потерь миновать линию фронта. Поначалу они укрылись в густом кустарнике. Затем под ногами бойцов и лошадей долго шуршал огненный ковер из последних осенних листьев. Наконец впереди засинел гребень большого бора.　

Дав немного отдохнуть бойцам, Тарасюк направил в сторону большака, идущего к переднему краю, три разведывательные группы. В районе, куда проник отряд, партизанских действий до сих пор не велось, и, получив сведения о довольно беспечном движении немецких машин, лейтенант решил сразу же совершить налет на одну из колонн. Но дисциплина взяла верх. Помня о приказе комбрига, Тарасюк дождался данных второй и третьей разведывательных групп, и только после этого отряд организовал засаду…　

И вот в руках Литвиненко первая радиограмма из вражеского тыла. Дважды перечитывает ее комбриг:

— Герман, — зовет Литвиненко своего заместителя по разведке. — Дывись! Дывись, что наш Тарасюк робит!.. Я ж говорил — гарный хлопец этот лейтенант.　

— А я, Леонид Михайлович, кажется не возражал, — улыбается Герман.　

— Теперь Загороднюка черед. Тарасюк его встретит, — вслух рассуждает Литвиненко. — И мы все ему вслед. Хватит, повозил меня Маковец на «эмке». Пора и в седло. Руки чешутся.　

— Хорошо бы поздравить Тарасюка, — вступил в разговор Белаш.　

— Верно, начштаба. Поздравить и напомнить кое-что. Пиши: «Поздравляю с успехом. Используй местные ресурсы. Встречай Загороднюка. Сообщи: пункт встречи с ним. Литвиненко».　

На следующий день Белаш уточнил пункт встречи: «Встречай Загороднюка — южный берег озера Макаровское — устье реки Волкота».　

Через двое суток так же незаметно, как и отряд Тарасюка, исчез из Осташкова и Загороднюк со своими бойцами. Было уже не по-осеннему холодно. Лохматая туча, словно огромный грязный полог, закрыла горизонт и тянулась от неба к земле. Вернувшись к ночи в город, продрогший Герман (он провожал отряд Загороднюка к линии фронта) сообщил Бурьянову, с которым успел подружиться:　

— В дивизии нам подобрали надежного проводника. Уходим 3 или 4 ноября. Комбриг подписал приказ: будешь моим помощником по разведотделу. — Выпалив все это подряд, неожиданно предложил: — Вот согреюсь, и давай писать письма. Авось, к празднику дойдут. Когда еще придется их в ящик почтовый опустить!　

— Давай, — согласился Бурьянов, — матери весточку пошлю.　

— А Наташе?　

— Виталий ей два или три письма сразу отправил.　

— Значит, любовь не на шутку?　

— По-моему, да.

Перед уходом в тыл врага Герман послал самое короткое за все четыре месяца войны письмо жене:　

Послал письмо, а потом жалел, что отправил. Во всех предыдущих письмах, как мог, подбадривал своего верного друга, обещал ей и трехлетнему сынишке скорую встречу. А тут вдруг с пера сорвалось неосторожное: «Если не суждено будет…»　

1 ноября штаб и все остававшиеся в Осташкове подразделения Второй особой выехали на станцию Черный Дор. Далее их маршрут пролегал через деревни Бородино, Залучье, Волго-Верховье. В пути бойцами бригады стали еще трое окруженцев: командир-танкист Константин Гвоздев, красноармеец-сибиряк Петр Неволин и красноармеец 278-го стрелкового полка Иосиф Буров. Опрашивал всех Герман.　

— Что за народ? — спросил его вечером комбриг.　

— Идут от границы. Познакомились друг с другом во время странствий. Вели дневник, чтобы, найдя свои части, доказать: не дезертиры, мол. Имеют интересные данные о некоторых фашистских гарнизонах в районе наших будущих действий. А один, — Герман замялся, — знаете, Леонид Михайлович, мир тесен…　

— Что, знакомца встретил? — улыбнулся Литвиненко. — Который из трех?　

— Буров. Ленинградец. Встречались в дни юности.　

— При каких обстоятельствах?　

— В театральной студии Дома культуры первой пятилетки.　

— Це — дело, — рассмеялся комбриг. — А я и не знал, что наш главный разведчик артистом хотел стать. Учтем при случае. А пока определим Бурова к Фомичеву, а остальных в строй.　

В ночь на 3 ноября выпал первый снег. Завьюжило. Температура упала до минус десяти градусов.　

Через завалы и минные поля партизан проводили армейские разведчики, дальше повел проводник — местный житель. Шли группами. Впереди Герман с разведчиками, затем штаб с повозкой для радиостанции, другие службы, боевое прикрытие.　

Ранним утром 7 ноября достигли Пеновского района. На коротком привале у костра один из молодых бойцов, принятый незадолго до этого в бригаду, воскликнул:　

— Теперь бы только до лесного лагеря добраться, а там отдохнем, и пойдут у нас дела.　

— Дела-то у нас пойдут — это ты, хлопец, верно говоришь, — вмешался в разговор Литвиненко. — Только лесные лагеря не для нас. — Размещаться будем в деревнях, откуда предварительно вытурим фашистов. Пусть крестьяне знают: не гитлеровцы, а мы здесь хозяева!　

К комбригу подошел Терехов:　

— Леонид Михайлович, а ты не забыл, какой сегодня день?　

— Нет, комиссар. В Москву бы сейчас хоть одним глазом заглянуть: будет парад али нет?　

— Думаю, будет. А сейчас давай обойдем всех. Поздравим с праздником.　

— Хорошо, комиссар. И сразу же в путь. Нужно углубиться подальше от линии фронта. И как можно скорее.　

…Бригада шла на запад. А в это время, пробиваясь сквозь вражеские заслоны, к линии фронта, навстречу ей, двигались чкаловцы. Пенкину не удалось установить связь с командованием советских войск. Однако, рассчитывая получить разрешение на возвращение в армию, отряд не готовился к зиме. В конце октября положение отряда резко ухудшилось, и чкаловцы покинули Невельские леса.　

Бывший заместитель командира отряда, ныне полковник запаса Виктор Александрович Паутов вспоминает:　

«На первых порах шли быстро, без помех, но когда приблизились к железнодорожной ветке Новосокольники — Ленинград, начались стычки с подразделениями охранных войск. 1 ноября на наш след напал крупный карательный отряд.　

Гуськом идем по бескрайнему болоту. Болото покрыто тонким слоем льда. В воздухе изморозь, туман. В этом тумане низко над горизонтом красноватый диск солнца. Проваливаемся местами по пояс. Сапоги развалились. Пока сидишь на кочке, она уже примерзла к шинели. Перед выходом из болот наша разведка опять доносит: каратели. Принимаем решение о разделении отряда на группы. Надо было просочиться или прорваться за реку Ловать.　

7 ноября наша группа, отбившись от засады, вышла из болотной хляби. Праздник встретили на суше. На одном из хуторов достали немного картошки. В разоренной деревне, в саду, обнаружили пчелиный улей — содержимое его вывалили в плащ-палатку. У яркого костра утолили немного голод.　

Очень устали люди, вымотались донельзя, но никто не забыл, какой наступил день. С большой душевной теплотой вспоминали праздники в мирное время, семьи, товарищей по службе в армии. И как-то незаметно сил прибавилось…　

9 ноября мы прорвались к Ловати и ночью форсировали ее по тонкому льду. Справа и слева от нас беспрерывно взлетали в небо немецкие ракеты, но обошлось все благополучно…»　

У деревни Ольховка Пеновского района встретились группа чкаловцев, которых вели Логинов и Воскресенский, и конные разведчики Особой бригады под командованием Андрея Мигрова. Вспоминая эту памятную встречу, Михаил Леонидович Воскресенский, в настоящее время заведующий Псковским областным отделом народного образования, рассказывает.　

«От группы вооруженных всадников отделился боец лет сорока и подскакал к нам. За спиной карабин, вид лихой, глаза озорные:　

— Что за странники? Почему вооружены? Куда путь держите? Я разведчик Андрей Мигров из партизанской бригады Литвиненко. Слышали про такую?　

— И мы партизаны. Идем к линии фронта на соединение с Красной Армией.　

— Это зачем же? — удивился наш собеседник. — А кто здесь воевать будет? — И, не дожидаясь нашего ответа, убежденно добавил — Так не получится. Нашему батьке вас покажем, как он решит, так и поступите. У него права на это есть. Документ самим Ватутиным подписан.　

— А это что за начальство? — вступил в разговор Степан Щитов.　

— Ватутин — начальник штаба Северо-Западного фронта, а мы, как говорит наш комбриг, его глаза и уши в тылу немцев. Ну, а ты, парень, видно, и впрямь в медвежьей берлоге отлеживался, раз о Литвиненко ничего не слыхал.　

— Положим, не отлеживался, а с врагом дрался, — заступился я за Щитова. — Однако, коль такой приказ у вашего комбрига имеется, то мы подчинимся ему. Ведите нас к Литвиненко.　

— Вот и договорились, — улыбнулся Мигров. — Отдыхайте. День уже на исходе, а завтра я за вами прискачу.　

С этими словами он с товарищами уехал, а мы расположились на отдых.　

Ночь прошла быстро. И вот мы снова в пути. Наш проводник приводит нас в деревню со странным названием Внучки. У крайнего дома стоит часовой — парень в добротном ватном пиджаке с автоматом на груди. О нашем приходе уже знают. Часовой без слов пропускает нас на деревенскую улицу. Идем строем. Впереди Логинов и я, рядом вчерашний знакомый — Мигров. В центре деревни, у большого красивого дома, Мигров останавливается:　

— Здесь штаб бригады. Командира и комиссара прошу следовать за мной.　

Логинов, Мигров и я заходим в помещение. Из-за стола навстречу нам поднимаются четыре человека. Логинов докладывает строго по-военному:　

— Группа партизан отряда имени Чкалова движется к пункту сбора.　

Смуглый, невысокого роста командир смеется, жмет нам руки и представляется:　

— Майор Литвиненко. Знакомьтесь. Сидайте, панове, да рассказывайте, только уж не так официально.　

Говорит он с небольшим украинским акцентом. От его сердечной простоты и от широкой улыбки на душе становится легче. Мы знакомимся с комиссаром Тереховым, начальником штаба Белашем, со стройным, голубоглазым старшим лейтенантом, заместителем комбрига по разведке Германом.　

Я рассказываю коротко историю создания отряда имени Чкалова, о проведенных нами диверсиях. Герман спрашивает об обстановке на пути нашего следования к Ловати, уточняет, где может выйти группа Пенкина. На его вопросы отвечает Логинов. Начальник разведки хочет что-то еще спросить, но Литвиненко ласково перебивает его:　

— Хватит, Саша, хлопцев пытать, — и, обращаясь ко мне и Логинову, говорит — Что ж, воевали вы добре, красноармейскую честь не уронили. Спасибо вам за это. А блажь о переходе линии фронта выбросьте из головы. Вливайтесь в нашу бригаду. Идем мы на запад. Постоянно будем в боях и походах. Как в песне про моряков поется: «Нынче здесь, а завтра там». О конкретных задачах узнаете позже. А сейчас идите к бойцам и скажите им о нашем решении».　

Вскоре в бригаду пришла группа Паутова, которого Литвиненко назначил командиром третьего, основного отряда. Нашелся и Пенкин, обморозивший ноги при переправе через Ловать. Вожак чкаловцев пришелся по душе комбригу. Полдня «пытал» он его расспросами с глазу на глаз, а затем оставил при штабе. Позже Сергей Дмитриевич возглавил особый отдел бригады.　

Литвиненко, Терехов, Герман побеседовали с каждым чкаловцем. Ветераны отряда Логинов, Сергунин, Синяшкин, Кумриди, Утев стали командирами групп, пополнили штаб. «Не повезло» Худякову. Выслушав его «одиссею» за полгода военных действий, комбриг усмехнулся и сказал:　

— Добре, лейтенант. Все ясно. Будешь одним из моих помощников по хозяйственной части.　

— По хозяйственной? — вскочил Худяков. — Так я же в разведке…　

— Хлеб и обувка для нас не меньшую цену имеют — перебил его Литвиненко. — И запомни: пусть наши партизанские аттестаты не крестьяне, а враг отоваривает. Ясно?　

— Так точно!　

— Во, во! — хорошее слово сказал. Так точно и действуй.　

И Худяков начал «хозяйствовать»: дерзко нападал на гитлеровских фуражиров, захватывал обозы. В «обмен» на добрую порцию партизанского свинца получал провиант, медикаменты, одежду.　

Предполагалось, что Вторая особая своим влиянием охватит большой район оккупированной территории. Учитывая это, комиссар бригады позаботился о расширении партийно-политического аппарата, был создан политотдел во главе с Воскресенским. Узнав о назначении, последний запротестовал:　

— Так ведь я в армии был рядовым. Да и членом партии стал только в начале этого года.　

— Не боги горшки обжигают, — отрезал Терехов. — И уже мягче добавил: — Справитесь, Михаил Леонидович, обязаны справиться.　

А в это время в Невеле, в здании ГФП (тайная полевая полиция), шел допрос:　

— Ну, любезна барышня-крестьянка, сейчас ты будешь рассказывайт или цвай-драй секунд станешь покойник, — с этими словами гауптшарфюрер Карл Пешель приблизился к стоявшей у стены девушке и поднял кольт. — Отвечайт, Поряднева, когда на твой дом Парамки придет лесной разбойник Пенкин?　

Следователь Пешель хотя и плохо говорил по-русски, считался знатоком России. Гауптшарфюрер славился среди гестаповцев умением добиваться от своих жертв признания и получать, как любил повторять он, «ниточку от будущего мертвеца к еще не пойманному кандидату на его место».　

Допрос продолжался более часа. Но, кроме тихо произнесенной фразы: «Никто ко мне не придет, а Парамки наши вы сожгли», жандармы ничего от арестованной Юлии Порядневой не услышали. Пешель начал считать:　

— Айн… Цвай…　

…Они ворвались на хутор на машинах в сопровождении танкетки ранним осенним утром, когда партизан в Парамках не было. Запылал дом Порядневых. Лукерья Ивановна и Михалина были зверски убиты и брошены в огонь. Юлия чудом спаслась…　

— Цвай… Драй…　

Слова падали тяжело, словно молот на раскаленное железо. Пешель поднес кольт к виску Порядневой. Прошипел:　

— Даю еще айн секунд на размышление.　

Секунда мужества. Как емки эти два слова. В один миг в голове промелькнуло все прожитое…　

— Ну, будешь отвечайт?　

Юлия, застыв как изваяние, повторила:　

— Никто ко мне не придет…　

Ночью Порядневу выпустили. Начальник тайной полевой полиции, не зная о том, что отряд Пенкина ушел к линии фронта, полагал, что рано или поздно Юлия установит связь с чкаловцами, и приказал следить за ней. В соглядатаи кроме жандарма определил еще и потерявшего совесть родственника Порядневой.　

И опять над Юлией то голубело небо в рассветах, то хмурилось, отяжеленное предгрозьем. Но девушка понимала: не надолго это, схватят ее вторично, раз «приманка» не сработала. Метельной зимней ночью она покинула деревню. Укрылась у добрых людей.　

На берегах Ущи и Великой, там, куда лежал путь Второй особой, теперь уже не гремела канонада, не рвались мины. Зато все чаще и чаще по ночам раздавались короткие автоматные очереди на «Голубой даче» в Невеле, в сосновой роще, в усадьбе машинно-тракторной станции в Пустошке, в городском овраге в Новосокольниках, на окраине Идрицы, где в здании с кощунственным названием «Воркующий голубь» находилось отделение гестапо. Нацисты, пытавшиеся насаждать «новый порядок» на оккупированной территории северо-запада нашей страны, неуклонно следовали инструкции «Двенадцать заповедей поведения немцев на Востоке и их обращение с русскими». Одна из «заповедей» этого человеконенавистнического документа требовала «проводить самые жестокие и самые беспощадные мероприятия…».