Глава 15 Девушки потом

«Первым делом — самолёты», так называлась прекрасная советская песня, а потом, уже в тексте, добавлялось, что девушки потом. Девушек поблизости не было, поэтому от самолётов сейчас никто и ничто меня отвлечь не могло. Тем более, что эти самые самолёты сами летели к нам на огонёк.

«Junkers Ju.87 Stuka» являлся одномоторным двухместным пикирующим бомбардировщиком и штурмовиком. За то, что при вхождении в атаку он включал сирену, на фронте его прозвали «ревун», а за внешний вид и неторопливость в полёте повесили гордую кличку «лаптёжник».

— Вот вы, значит, какие, «юнкерсы», — прошептал я и, не переставая за ними следить, посмотрел на пустые коробки с патронами. — Это всё?

— Нет, — ответил Воронцов, подняв с пола уже открытую пачку. — Вот, ещё несколько штук осталось.

— Полпачки всего? Мало, очень мало! Фрицы сейчас от изумления отойдут, повылезают кто откуда и будут там шастать, так что мне ещё очень много патронов понадобится, — хмыкнул я и пояснил: — Чтобы простоя не было.

— Я уже приказ отдал. Зорькин побежал у наших бойцов патроны собирать. Через пару минут принесёт, — доложил лейтенант.

— Пары минут у нас может и не быть. Уж больно быстро они летят, хотя, вроде бы, считаются тихоходными, — сказал я и, переведя взгляд на старший командный состав, что продолжал стоять и рассматривать в бинокли самолёты, предложил им покинуть позицию.

— А ты, что, стрелять по ним собрался? — удивился Неверовский, оторвавшись от бинокля.

— Пока не знаю.

— Так это ж самолёты. По ним не попадёшь.

— Но попробовать-то, наверное, всё же стоит, — произнёс я и приказал: — Товарищи командиры, немедленно в укрытие. Наше скопление демаскирует мою позицию и может привлечь ненужное внимание врага.

Командование дивизии не стало пререкаться и удалилось, приказав на прощание, после боя немедленно явиться в штаб.

Ну а я принялся более детально рассматривать атакующую восьмёрку, при этом стараясь вспомнить музейную методичку по уничтожению самолётов из стрелкового оружия, которую я из любопытства когда-то прочитал.

Из раздумий меня вывел голос Воронцова.

— Товарищ комдив прав. Они же бронированные. Их из винтовки не возьмёшь.

— Знаю, — ответил я, посмотрев на патроны. — Нам нужны бронебойные. На носики смотришь — они чёрной краской покрыты. Вот, — я показал на пачку и достал оттуда один патрон, благо там были именно бронебойные. — Такие нужны.

— Четыре штуки осталось всего. Остальные без краски, — констатировал очевидное лейтенант, перебрав остатки патронов в ладони.

Других вариантов не было, а, как известно, на безрыбье — и рак рыба. От безысходности решил пробовать стрелять тем, что есть. После чего сразу же стал заряжать, позабыв о помощнике.

Воронцов, увидев, что помощь его мне пока не нужна, прищурился и, поднеся ладонь ко лбу, будто бы закрывался от солнца, стал вглядываться в тучи. Не знаю, видел он там что-то или нет, а я прекрасно видел, как восьмёрка бомбардировщиков скрылась за облаками лишь только для того, чтобы через минуту вынырнуть в километре левее от наших позиций.

— Далеко, — констатировал я, прикидывая в голове их курс.

Получалось, что они, скорее всего, обрушатся именно на левый фланг нашей обороны, то есть туда, где находится стык нашей так называемой роты с точно таким же по численности взводом.

Конечно, самолёт не корабль и может за несколько секунд изменить маршрут, но сейчас я видел, что они летят именно туда — к дороге, что вела из города к реке.

— За мной! — немедленно скомандовал я своему лейтенанту, и, постоянно покрикивая на попадавшихся по пути красноармейцев: «Посторонись!», расталкивая их, помчался через всю длинную кишку окопа в его крайнюю левую часть.

Метров двести пробежали. Когда понял, что расстояние для попытки поражения уже приблизившегося противника, достаточное, облокотился на деревянный бруствер и приготовился к стрельбе.

Первым в патроннике моей трёхлинейки застыл в ожидании своего часа обычный патрон, взятый как пристрелочный. В воздухе взять поправку на ветер практически невозможно, там нет ни шевелящейся травы, ни клочьев тумана, ни дыма, а на разных высотах ветер может дуть в любом, только ему удобном направлении. Я очень надеялся, что смогу обеспечить нужную точность, просто проследив, куда снесёт пулю. Время поджимало.

Вскоре после начала войны в Рабоче-крестьянской Красной армии появится брошюрка, предназначенная для красноармейцев. Она будет называться «Как стрелять из винтовок и ручных пулемётов по вражеским самолётам и парашютистам».

Как-то случайно её текст попался мне на глаза и заинтересовал. Я быстренько пролистал её, особо не вникая в смысл. Сейчас помнил только, что там в трёх проекциях были изображены основные немецкие самолёты: «Мессершмитт — 109», «Юнкерс — 88» и «Хейнкель — 111». Их силуэты хорошо отложились в моей памяти, впрочем, как и у многих советских мальчишек. А вот куда именно их нужно поражать, в какие именно места целиться, чтобы с большей вероятностью вывести машины из строя, в памяти почти не осталось. Нет, конечно, кое-что я помнил, но назвать свои воспоминания о том, что я читал о поражении самолётов из стрелкового оружия во времена второй мировой войны, полными, я, разумеется, не мог.

Поэтому для начала решил проверить информацию, которую удалось вспомнить, то есть, стрелять по лётчику в тот момент, когда пилот решит пойти в атаку и для прицельного бомбометания направит свой самолёт в пике.

Вдох, выдох. Я выстрелил в сторону приближающихся самолётов. Маленький кусочек свинца мгновенно пропал из виду, всё, что дала идея с пристрелкой — немного осадила взбунтовавшиеся от перебежки лёгкие. Даже суперзрения не хватит, чтобы понять, где там в небесных просторах гуляет ветер. Вдох, выдох. Ещё раз. Права на ошибку нет. Спокойнее. Пора!

Немцы, приблизившись, согласно разработанной ими тактике выстроились в круг над целью, и, включая при атаке сирены, принялись поочерёдно пикировать на позиции нашего левого фланга, при этом стреляя из пулемётов и собираясь сбросить бомбы.

Момент был самый подходящий и, как только первый самолёт вошёл в пике, я взял поправку на расстояние и выстрелил в голову лётчика, так кстати повернувшуюся ко мне макушкой.

Спустя нестерпимо долгую секунду бронебойная пуля пробила верхнюю часть стеклянной кабины и через шлемофон вошла в макушку пилота, как в масло. Думаю, фриц и понять не успел, что произошло, как его мерзкая и отвратительная жизнь мгновенно оборвалась. Ну а железная птица, потеряв управление, так и не выключив сирены, врезалась в землю и взорвалась, разлетевшись на множество фрагментов.

За первым самолётом наши позиции решил атаковать следующий «ревун». Его пилот точно так же, как и предыдущий, включил сирену и, войдя в пике, собирался сбросить бомбы. Но точно так же, как и его собрат по разуму, не успел этого сделать ввиду того, что его черепная коробка не выдержала встречу с моей пулей. Немец поник, а его самолет, продолжая неконтролируемое пике, в долю секунды смачно приложился о стоящий у дороги покосившийся телеграфный столб, после чего от души рванул, кувыркнулся пару раз, раскидывая собственные обломки, и затих в чёрном чадящем облаке.

Очевидно, фашисты не успели сообразить, что именно происходит с их самолётами, а потому продолжили кружить, выходя на траекторию атаки.

Их упёртость и орднунг не могли не радовать. Немецкие пилоты, даже увидев, что их камрады были подбиты, не изменили тактику и продолжили атаковать согласно ранее разработанному плану. Впрочем, вполне возможно, что они просто не успели сориентироваться в сложной боевой обстановке, ведь оба их самолёта были сбиты в течение пятнадцати секунд.

Что же касается меня, то я, убедившись, что методика поражения пилотов при заходе на угол атаки работает, увидев, что ещё два «Юнкерса» идут на сброс, поочерёдно продырявил головы их пилотам всё теми же бронебойными пулями.

Немецкие лётчики, как их камрады ранее, не успевали понять причину своей смерти, а просто получали в макушку положенную долю свинца и врезались в землю, сопровождая таран чернозёма оглушительной детонацией бомб и боекомплекта.

Мне, правда, было уже не до раздавшихся взрывов. В небе оставалось ещё четыре «лаптёжника», а так необходимых для раздачи немцам путёвок в царство Аида бронебойных патронов просто не осталось.

«Что ж, придётся пробовать пробить „фонарь“ обычной пулей», — решил я.

Быстро перезарядил винтовку и, подняв глаза, к своему глубочайшему сожалению не увидел никакой подходящий цели, которая подошла бы мне под уже опробованный метод уничтожения. Было очевидно, что немцы, наконец, поняли, что с тактикой захода на цель в пике что-то не то, а потому все оставшиеся невредимыми самолёты уже летели параллельно земле, иногда постреливая из пулемётов, и сбрасывая бомбы куда попало.

«И куда же мне им надо стрелять, если они не собираются пикировать?» — ненадолго задумался я.

А затем решил проверить, сможет ли боковая часть кабины выдержать пулю.

Прицелился и, разглядев пилота, который, не понимая, что ему делать, крутил головой, выстрелил в боковую проекцию «фонаря». С такого расстояния, а было до цели более пятисот метров, пуля не сумела пробить стекло и поразить лётчика. Она ударилась о поверхность и, вероятно, из-за обтекаемого контура кабины, срикошетила вверх.

Выстрелил ещё раз. Всё произошло точно так же — пуля ушла в рикошет, броня откупилась бестолковой искрой. Даже не попал в фонарь, всё-таки баллистика у обычной пули далеко не та, что у бронебойной.

— Ёлки-палки! — выругался я, получив в руки от Воронцова новую винтовку. — Значит, будем пробовать работать по методичке.

Ближайший самолёт, который следовал за предыдущей моей целью, для моего следующего эксперимента подходил как нельзя кстати.

Судорожно копался в памяти. В прочтённой мной брошюре, насколько я помнил, вроде бы утверждалось, что поражение самолёта может быть в мотор, маслорадиатор, маслобак, расширительные баки, гидрорадиаторы, бензобаки. Я не особо разбирался в конструкциях самолётов, а потому, где конкретно находятся эти самые расширительные баки и тому подобные штуковины, я, разумеется, не знал и мог только предполагать. А раз так, то мне предстояло стрелять по наитию.

Исходя из названий, становилось очевидным, что основная часть этих деталей, агрегатов и механизмов, должны располагаться возле двигателя.

Рассуждал я так: «Двигателю нужен воздух и охлаждение. Следовательно, он не может быть полностью закрыт бронёй. А раз так, то я, наверняка, смогу увидеть какое-нибудь незащищённое место».

Поправил очки и сфокусировал зрение на передней части самолёта. Это принесло свои плоды. Я почти сразу увидел искомое, не защищённое железом, открытое место, в котором были видны какие-то шланги.

Прикинул скорость самолёта, взял упреждение и выстрелил.

Первая же пуля попала точно туда, куда я и целился. Она влетела между боковой защитой мотора и корпусом самолёта и пробила два каких-то шланга. Из них сразу же потекла жидкость тёмно-коричневого цвета, обильно заливая мотор.

Самолёт надсадно кашлянул и задымил. Следующие две пули вошли рядом, порвав ещё один шланг. За самолётом появился дымный хвост, и вражеская железяка устремилась к земле.

Смотреть на её падение я не стал. К этому времени я уже выцеливал следующего за ним — шестого претендента на отбытие с нашей прекрасной планеты в дебри боли и отчаяния.

Шестой вспыхнул даже быстрее, чем пятый. Хватило двух, а не трёх пуль, чтобы тяжёлая машина потеряла управление.

Заметив, что лётчик открыл кабину и пытается вылезти из неё, чтобы выпрыгнуть и спуститься на парашюте, естественно, не дал ему этого сделать, выстрелив в глаз.

«Пленных не брать!» — в очередной раз сказал я сам себе и посмотрел на два оставшихся «Юнкерса».

Я отчётливо понимал, что оставшиеся в живых пилоты, видя, что их атака захлебнулась, уже давно забили на всякий орднунг. Их восьмёрка уже потеряла шесть машин, а потому я чувствовал, что вот-вот оставшиеся в живых пилоты примут решение выйти из боя и вернуться на аэродром.

Разумеется, этого я допускать не хотел. Но и стрелять по этим двум самолётам со своей позиции я не мог. Расстояние для поражения целей было свыше километра, а, значит, слишком большим. У меня были вполне закономерные сомнения в том, что даже бронебойная пуля сможет поразить с такого расстояния бронированную цель. Впрочем, проверить я этого не мог, ввиду отсутствия тех самых пуль. Однако обычными пулями я попробовать мог.

Выстрел. Ещё один. И ещё.

Я оказался прав. Силы пули не хватало, чтобы пробить корпус, а в атакующее пике, где у меня было бы больше шансов, немецкие лётчики входить не собирались.

Видя это, понял, что другого варианта, чем только сократить дистанцию с противником, у меня нет.

— За мной! — скомандовал я Воронцову и, схватив очередное заряженное оружие, выпрыгнул из окопа и помчался на встречу с врагом.

— Стой! Куда?! Назад! — закричал мне в спину лейтенант, но, вероятно, всё же последовал за своим первым номером, потому что его крики не удалялись, а так и следовали за мной где-то за спиной. — Забабашкин! Стоять! А ну назад! Убьют же, дурак!

Бежал я где-то полминуты, а затем, словно почувствовав, что расстояние для поражения самолёта уже вполне достаточное, остановился, опустился на колено, прицелился и выстрелил.

На этот раз решил попробовать поразить воздушную цель в другое уязвимое место, о котором говорилось в методичке — маслорадиатор, что тоже находился в носовой части самолёта. Вот сейчас нам с немецким пилотом и предстояло узнать, актуальна ли та информация или нет.

Первым выстрелом попал не в рифлёную поверхность радиатора, а в обшивку двигателя — наверное, сказалось немного сбитое при беге дыхание. Естественно, не пробил. Хмыкнул, прицелился и выстрелил вновь. И вновь промазал, вообще не попал туда, куда хотел — пуля ушла чуть ли не на полметра левее, ударившись о винт. Третьей пулей вообще в самолёт не попал. После этого я, наконец, сообразил, что мушка прицеливания на винтовке сбилась.

— Другую! — прокричал я и, отбросив в сторону давшее сбой оружие, кинул быстрый взгляд на Воронцова. Тот, обвешанный винтовками, словно ёж, тут же протянул мне одну из них и занялся зарядкой уже использованной. — Она косит, не трогай! — крикнул я и, сразу же найдя в воздухе самолет, послал в его сторону свинец.

На этот раз всё прошло без сучка и задоринки. Первая же пуля попала именно туда, куда, исходя из когда-то виденной мной иллюстрации, и следовало попадать. Винт самолёта неожиданно прекратил вращение, аэроплан вздрогнул и, с рёвом сорвавшись в пике, упал где-то между нашими позициями и городом.

— Гм, не похоже это на маслофильтр. Наверное, я картер пробил, заклинив движок, — с сомнением в голосе произнёс я, поражаясь скорости, с какой упал «Юнкерс».

— Готов! Ура! Лёшка, последний остался! — радостно воскликнул мой второй номер и тут же громко с нотками паники в голосе закричал: — Лёшка! Он к нам летит! Лёшка!!

То ли немец меня увидел, то ли это была случайность, но самолёт явно ускорился и полетел прямо на нас. Фриц заходил со стороны города, силуэт самолёта по отношению к нам был во фронтальной проекции, поэтому поразить его шансов у меня практически не было. Но другого шанса судьба мне могла и не предоставить.

В тот момент, когда я увидел, что немец открыл по нам огонь из пулеметов, я нажал на спуск. И, когда нажимал, ощутил резкую вспышку боли и понял, что моя пуля, в отличие от немецкой, опять ушла намного выше самолёта.

И произошло это из-за ранения, что я получил за мгновение до.

Загрузка...