Неугодная княжна. Прядильня попаданки

6.1

Так мне кажется на первый взгляд.

Но я стараюсь взять себя в руки, разворачиваюсь вновь и быстро ухожу в противоположную от Марии сторону. В конце концов, народу на ярмарке много: я могу затеряться в толпе. Если бы не Лиза… За дочкой нужно вернуться!

Стараюсь выровнять дыхание и унять страх. Все хорошо, уговариваю себя. Могла ли Мария узнать меня? Едва ли. Натягиваю пониже чёрный платок, которым покрыта моя голова. В такой одежде — закрытом темном платье, с полностью убранными под ткань волосами, видно только мое лицо.

Даже если она мельком увидела меня, вполне может решить, что обозналась.

Делаю осторожные шаги, обхожу прохожих, стараясь затеряться в толпе. Нахожу наконец Лизу: она уже выбрала себе леденцы и теперь осматривается по сторонам в поисках меня.

А Мария?

Нахожу ее глазами. Сделать это совсем несложно: ее статная фигура, богатое одеяние сильно выделяется среди простого люда. Она идет от прилавка к прилавку гордой походкой в окружении стражников, что расчищают ей дорогу.

Кажется, Мария и впрямь не поняла, кого увидела, столкнувшись глазами со мной. По крайней мере поведение ее не изменилось, она не приказала стражникам искать беглянку.

Хватаю Лизу за локоток:

— Уходим, быстро!

Если дочка и удивлена, то вида не показывает: следует за мной. Мы почти у цели, почти покинули ярмарку.

Как вдруг чувствую, как кто-то жестко хватает за плечо.

— Куда торопишься, красавица?

Корзины с льном едва не выпадают из ослабевших вмиг рук, но я цепляюсь в ручки изо всех сил, до побелевших костяшек.

Медленно оборачиваюсь.

Перед нами стоит совершенно незнакомый мужчина: простая подпоясанная рубаха, штаны да драные сапоги. Это не стражник, и конечно, не Мария.

— Вы обознались, — запинаясь произношу я.

От незнакомца разит хмелем. Еще бы: едва ли кто-либо в трезвом уме решил бы пристать к девушкам в одежде почти что монашек.

Спешим с Лизой прочь, и до приезда Степана отсиживаемся в тени деревьев. Я рассказываю дочке о неожиданной пугающей встрече.

— Возможно, нам пока не стоит появляться на ярмарке, — подытоживаю я.

Лиза заметно расстроена, ведь ярмарка для нас — как глоток свежего воздуха.

— Надо набраться терпения, милая, — успокаиваю дочку. — Накопим монет, уедем подальше от этих мест.

Но сказать одно, а сделать совсем другое.

Следующая неделя в монастыре за работой на прядильной машине проходит тяжелее. Лизин энтузиазм слегка угас, Агафья и вовсе признается, что труд этот нелегок. А ведь у нее и без прядильной машины забот в монастыре хватает.

Рада лишь мать-настоятельница. Из двадцати золотых, что получила я на ярмарке, пять я заплатила за лён, а из оставшихся пятнадцати в нашем с Лизой кармане остается лишь три.

— Два золотых за работу тебе, — говорит мне мать-настоятельница. — И один дочке твоей. Так будет справедливо.

Я крепко задумываюсь: много ли мы накопим такими темпами? Долго ли я смогу работать и днем в монастыре, и ночью — за прялкой?

Трудные времена заставляют меня усиленно искать выход и думать, думать…

В следующие выходные я все-таки решаю ехать на ярмарку: кроме прочего, мне нужно забрать свои эскизы для новой машины.

— Значит, мне на ярмарку нельзя? — дуется Лиза, глядя на то, как я плотно обматываю в платок почти все лицо.

— Если мы отправимся вдвоем, шанс нас узнать возрастает, — терпеливо объясняю я. — К тому же я хочу попробовать договориться с Прохором, чтобы он сам забирал у нас нити. Тогда мы можем и не ездить на ярмарку.

— Весело, — тяжело вздыхает Лиза и закатывает глаза. — Надоело сидеть тут безвылазно.

— Лиз, давай мы не будем ссориться, — обнимаю дочку. — Лучше пересидеть в монастыре сейчас, чем попасться и сидеть уже совсем в другом месте.

— Я понимаю, мам, — голос дочки срывается. — Все понимаю. Кроме одного: за что нам такие испытания? Дурацкий мир, дурацкие законы!

Не знаю, что ответить дочке, понимая ее негодование. Мне, как взрослой женщине, возможно легче даются перемены: я все-таки уже закалена жизнью. А вот дочке…

— Надо просто жить, надеяться и верить, — пытаюсь, как могу ее успокоить. — Если что-то случается, значит, это для чего-то нужно. Просто нам пока не открылось, для чего именно. Выше нос, Лиз. Привезти тебе леденцов с ярмарки?

Дочка кивает, утирая слезы. И я, скрепя сердцем, отрываюсь от нее. Степан уже наверняка заждался меня.

— Я мигом, — обещаю ей и выхожу из нашей кельи.

Поездка на ярмарку выдается плодотворной.

По моим эскизам умельцы изготовили нужные мне детали, повторив их точь-в-точь. И это была замечательная весть. Правда, за эти детали мне пришлось отдать честно накопленные золотые, все три.

Прохор уже ждал меня в нашем месте. Заметив меня, увешанную со всех сторон — корзинами с нитями и деревянными деталями, бросается на помощь.

— Что-то ты интересное прикупила, Ольга, — зачетает он мои детали, перекладывая их из моих рук в свои.

— Да, — киваю ему. — Идея есть одна, как сделать нити тоньше, не теряя при этом прочности.

Глаза Прохора загораются интересом.

— Что же, можно будет и ткань новую из них сделать?

Киваю ему в ответ.

— Можно, отчего же нет. Только ты, Прохор, в следующие выходные сам к монастырю приезжай за нитями. Хорошо?

На том мы с ним и договариваемся.

Следующая неделя пролетает для меня как один миг. Я разрываюсь между монастырским огородом, прядением, да еще пытаюсь приладить новую конструкцию, чтобы сделать тончайшие нити.

К выходным сил у меня почти совсем не остается, поэтому я безгранично рада, когда Прохор приезжает за нитями сам.

— Вот что получилось, — показываю ему новую пряжу. — Это пока промежуточный вариант, но его уже можно взять в работу.

— Отлично, Ольга, — Прохор аккуратно берет нити и укладывает их в свою повозку. — Если получится новая, хорошая ткань, мы с тобой бедствовать не будем.

Конечно, если бы мне не приходилось отдавать львиную долю выручки матери-настоятельнице, моя прибыль ощутимо возросла. Однако, не стоило забывать, что прядильная машина, на которой я работаю, принадлежит монастырю.

Прохор отсчитывает как и прежде двадцать золотых, а затем накидывает еще пять.

— А это, — он протягивает небольшой кулек, — для маленькой мастерицы, Златы.

Внутри лежат красивые бусы да разные леденцы.

— Не стоит, — хочу вернуть ему подарок, ведь неудобно как-то, правда.

— Оставь, — отсекает Прохор, — я ведь от чистого сердца. И без злого умысла, не подумай.

Вздохнув, подарок я беру. Прячу его в складках платья, и, попрощавшись, иду к матери-настоятельнице: с отчетом да выручкой.

— Ольга, ты хороший работник, — говорит она, — не зря я приютила тебя с сестрой, да тайну твою не раскрыла. Хорошей монетой ты мне платишь.

— Спасибо, — киваю, не понимая, к чему затеян этот разговор, да еще с упоминанием нашей тайны.

— Я тут подумала, стоят ли стены, что вас приютили, благодарности? Крыша, например, под которой вы живете, давно уже требует ремонта, — мать-настоятельница встает напротив меня, смотрит глаза в глаза строгим взглядом. — А потому пока все золотые я забираю. Спасибо, трудишься ты честно. Продолжай в том же духе.