Обезьяна – хранительница равновесия

-11-

Я не предполагала, что Эмерсона отвлекут от работы такие мелочи, как приезд семьи, нависшая над всеми нами опасность или срочная необходимость спланировать дальнейшие действия. И потому решила присоединиться к нему в Долине как можно скорее. Признаюсь: меня, конечно, немного интересовало, что там происходит, но основной причиной являлась надежда уговорить Эмерсона вернуться домой пораньше.

Однако было бы невежливо и рискованно бросить наших гостей, не сказав ни слова, поэтому пришлось ждать, пока уставшие путники выспятся. Лия проснулась первой; её удивлённый возглас разбудил Эвелину, и, войдя, я застала мать и дочь застывшими в крепких нежных объятиях.

Когда мы встретились за поздним завтраком, я не удивилась, обнаружив, что вчерашнее облегчение Уолтера сменилось крайним раздражением. Нормальная родительская реакция. Лия для своего возраста тоже отреагировала нормально. Одна ночь сна полностью восстановила её силы, и, хотя она и выразила сожаление по поводу того, что заставила родителей переживать, её слова не показались мне искренними. Её лицо светилось счастьем и восторгом, а родители, казалось, постарели на десять лет.

Появление сэра Эдварда заставило Уолтера прервать нотацию. И он, и Эвелина были хорошо знакомы с молодым человеком и выразили радость по поводу новой встречи. Его легко уговорили присоединиться к нам за кофе.

– Я хотел узнать, определились ли вы с планами на день, миссис Эмерсон, – объяснил он. – Чем мне следует заняться?

Это напоминание, каким бы тактичным оно ни было, подействовало отрезвляюще. Я объяснила, что мы решили дождаться возвращения остальных, прежде чем обсуждать наши планы не только на сегодня, но и на ближайшее будущее.

– Так что я могу отправиться в Долину, – небрежно завершила я. – Остальные остаются здесь.

Возражения против этого разумного предложения варьировались от выпяченной губы и мятежного взгляда Лии до негодующего протеста Уолтера:

– Ты, конечно же, не уйдёшь одна, Амелия.

Сэр Эдвард и Эвелина тоже высказали возражения, поэтому было решено, что лучше всего отправиться в путь всем вместе. Фатима собрала огромную корзину еды для ланча, и мы удалились в чудесном расположении духа. Секрет счастья в том, чтобы наслаждаться моментом, не позволяя неприятным воспоминаниям или страху перед будущим омрачать сияющее настоящее. День встретил нас ярким солнцем и чистым воздухом; мы направлялись в одно из самых романтичных мест на земле, где нас ожидали близкие, а вокруг простирался прекрасный пейзаж. Лия так разволновалась, что постоянно подгоняла своего ослика, а Уолтер, увлечённый новой гробницей, забыл обо всех заботах. Он был не только любящим отцом, но и учёным, много лет занимавшимся раскопками в Египте.

Сэр Эдвард передвигался верхом, но, поскольку лошадей на всех не хватило, я ехала на осле, чтобы спокойно беседовать с Эвелиной – настолько, насколько позволяла ослиная поступь. Эвелина обладала репутацией превосходной профессиональной художницы, изображающей египетские сюжеты; но в тот день её интерес к археологии был побеждён трогательной заботой не только о дочери, но и обо всех нас.

– Я просто не знаю, что с тобой делать, Амелия! Почему вы с Эмерсоном не можете провести хотя бы один сезон раскопок без того, чтобы не связаться с отъявленными преступниками?

– Право, Эвелина, ты преувеличиваешь. Сезон 1901–02 годов… Нет, тогда в Каирском музее действовали мошенники. Или это был тот сезон, когда Рамзес… Ну, неважно.

– Всё хуже и хуже, Амелия.

– Не совсем, дорогая. Практически одно и то же. Разница лишь в том, что дети играют более активную роль.

Я никогда не могла с определённостью решить, насколько Эвелина осведомлена о моих встречах с Сети. Или — что подозревает о них. Не было смысла скрывать от неё то, что уже известно детям, поэтому я выложила ей всю историю. С годами я прониклась огромным уважением к проницательности Эвелины. Она удивилась – чуть не свалилась с осла при описании соблазнительных нарядов, в которые мне по требованию Сети надлежало облачиться[182] – но, когда я закончила, её первый комментарий был разумным и конкретным:

– Мне кажется, Амелия, что вы делаете поспешные выводы, предполагая, что именно этот человек виноват в ваших нынешних бедах. У вас нет никаких реальных доказательств.

– Честно говоря, я не верю в его причастность, – согласилась я. – Это Эмерсону кажется, что Сети таится повсюду. Думаю… Но мы почти у цели. Поговорим позже.

Участники тура Кука покидали Долину, и в загоне для ослов царили рёв и суета. Мы оставили своих скакунов на попечение смотрителя и прошли пешком небольшое расстояние до нашей могилы.

Селим первым приветствовал нас; он объяснил, что Эмерсон и дети у Дэвиса-эффенди. Я боялась, что так и будет. Уолтер жаждал увидеть новую гробницу, а я жаждала узнать, что за проделки затеял Эмерсон, поэтому мы задержались лишь на мгновение, чтобы поздороваться с Абдуллой и остальными. Сначала Дауда нигде не было видно. Видимо, кто-то – скорее всего, Селим – объяснил ему, что родители Лии, кажется, немного расстроены его действиями. Наконец он вышел из гробницы, похожий на очень большого и очень встревоженного ребёнка. Уолтер пожал ему руку, Эвелина поблагодарила, а Лия нежно обняла его, и он сразу же повеселел. Когда всё было улажено, я велела Селиму отнести корзины к нашей «гробнице для ланча», и мы пошли дальше по тропинке.

Там уже собралась наша семья — и, судя по всему, половина Луксора. Дэвис привёл с собой обычную компанию. Я помахала миссис Эндрюс, которая сидела на коврике и так усердно обмахивалась веером, что перья на её шляпе развевались, и направилась прямо к Эмерсону. Мне он совсем не понравился.

– Привет, Пибоди, – мрачно буркнул он.

– Что происходит? – спросил я.

– Катастрофа, гибель и разрушение. Случилась бы и смерть, – добавил он, – если бы Нефрет не оттащила меня от Вейгалла. Ты не поверишь, Пибоди…

– Тебе не следует здесь оставаться, Эмерсон, если тебя это так раздражает. Какой от этого прок?

– Думаю, кое-какой имеется, – последовал ответ. – Все знают мои взгляды на этику раскопок, и Вейгалл притворяется, что разделяет их. Одно моё присутствие может оказать отрезвляющее действие.

В этот момент из проёма выскочил мистер Дэвис в сопровождении нескольких мужчин. Похоже, присутствие Эмерсона его ничуть не отрезвило. Ликование и восторг придали лицу Дэвиса пугающий багровый оттенок.

– Это она! – завопил он. – А, вот и вы, миссис Эмерсон. Ваш муж вам рассказал? Это королева Тия! Какое открытие!

– Это не королева Тия! – воскликнула я.

– Да, да! Жена Аменхотепа III, матушка Куэнатена[183], дочь Юйи и Туйи, чью гробницу я нашёл в прошлом году…

– Да, мистер Дэвис, я знаю, кем она была. Но вы уверены?

– В этом нет никаких сомнений. Её имя высечено на святилище. Которое создал для неё сын, Куэнатен. Она там, в гробу, в погребальной камере!

– Вы были в погребальной камере? – спросила я, невольно взглянув на Эмерсона. – Вы ползли по этой доске шириной в десять дюймов?

– Конечно, – просиял Дэвис. – Меня не удержать. В старике ещё осталась жизнь, миссис Эмерсон!

У меня возникло предчувствие: если он продолжит в том же духе, оставшаяся жизнь будет весьма непродолжительной. Если Эмерсон его не прикончит, у него случится удар; он подпрыгивал от возбуждения и тяжело дышал, как дряхлый старец. Я уговорила его присесть и отдохнуть. Он явно был тронут моим беспокойством и заверил меня, что собирается идти на ланч.

– Вам стоит взглянуть, – великодушно предложил он. – И профессору. Но попозже, договорились?

Эмерсон не двигался и не произносил ни слова. Он, по-моему, был вне себя от ярости и впал в своего рода кому отвращения. Я легонько ткнула его зонтиком.

– Идём на ланч, Эмерсон. Уолтер, Эвелина и Лия уже здесь.

– Что?

Понимая, что сейчас мне не удастся добиться от него никакого толку, я позвала детей, и мы отвели Эмерсона обратно к нашей гробнице, где ждали остальные. Эвелину и Уолтера чрезвычайно заинтриговало известие о том, что гробница принадлежала царице Тие, матери Эхнатона, поскольку сами они впервые встретились в Амарне[184], городе фараона-еретика[185] (которого Дэвис упоминал в старом прочтении — Куэнатен).

– Послушайте! – воскликнул Уолтер. – Я хотел бы взглянуть. Как вы думаете, мистер Дэвис позволит мне войти в погребальную камеру?

Это вывело Эмерсона из оцепенения.

– Почему бы и нет? Он уже впустил дюжину человек, большинство из которых движимо лишь праздным любопытством. Я и представить боюсь, какой ущерб они причинили.

– Ты что, не дошёл до этого места? – спросила я, отгоняя муху от сэндвича с огурцом.

– Нет. У меня возникла глупая мысль, что воздержание может устыдить других и заставить их последовать моему примеру. Я послал Рамзеса.

Тут мне пришло в голову, что Рамзес необычно молчалив. Он прислонился спиной к стене и подтянул колени (его ноги были такими длинными, что люди постоянно о них спотыкались, если он вытягивал их), и смотрел на свой нетронутый сэндвич. Я ткнула его в бок.

– Ну? – спросила я. – Расскажи нам об этом, Рамзес.

– Что? О, прошу прощения, матушка. Что ты хочешь услышать?

– Полное описание, пожалуйста, – ответила Нефрет. – Мне пока что не позволено войти. «Дамы» – не могу передать, с каким презрением было произнесено это слово, – должны подождать, пока мужчины не закончат.

– Там только одна комната, – покорно начал Рамзес. – Другая начата, но так и не завершена; она представляет собой большую нишу, в которой находятся четыре канопы[186] с прекрасными изображениями голов. Стены камеры оштукатурены, но не раскрашены. Другие части святилища прислонены к стенам и лежат на полу. Пол на несколько дюймов завален всевозможным мусором – частью засыпки, сползшей с прохода, штукатуркой, обвалившейся со стен, и остатками погребальной утвари – разбитыми шкатулками, рассыпанными бусинами, фрагментами кувшинов и так далее. У стены стоит антропоидный гроб[187], и такой тип я никогда раньше не видел. Узор из перьев, покрывающий бóльшую часть крышки, выполнен из стекла и каменных вставок, оправленных в золото. Раньше здесь была золотая маска; сохранилась только верхняя часть с инкрустированными глазами и бровями. На лбу — урей[188], а на подбородке – борода. Руки скрещены на груди. Можно предположить, что руки когда-то держали королевские скипетры, поскольку три ремня хлыста… находятся там, хотя рукоятка и другой скипетр не...

– Урей, борода и скипетры, – медленно повторил Эмерсон.

– Да, сэр.

– Хм-м, – промычал Эмерсон.

– Да, сэр, – ответил Рамзес. И после долгой паузы добавил: – Крышка гроба, несомненно, претерпела изменения по сравнению с её первоначальным состоянием.

– Ага, – кивнул Эмерсон.

Устав от этих загадочных разговоров, я спросила:

– Можешь сказать наверняка, есть ли в гробу мумия?

– Да, – произнёс Рамзес. – Гроб повреждён сыростью и осколками камней, падавшими с потолка, а также обрушением погребального ложа, на котором находился. Крышка сместилась и раскололась вдоль, но пока что прикрывает почти всю мумию, за исключением головы, которая отделилась от тела и лежит на полу.

Лия содрогнулась от восторга и ужаса.

– Это очень отвратительно? – с надеждой спросила она.

– Неважно, – отмахнулся Уолтер. – Никаких настенных украшений, говоришь? Жаль. Но если камера в том состоянии, в котором ты её описываешь, Дэвис с удовольствием засядет туда на несколько недель.

Рамзес не ответил. Он снова хмуро уставился на свой сэндвич. Эмерсон пробурчал несколько ругательств, а Нефрет утешающе произнесла:

– Ну, они хотя бы договорились ничего не предпринимать, пока не прибудет фотограф, за которым послали.

– Разве вы не предлагали им свои услуги или услуги сэра Эдварда? – спросил Уолтер. – Он проделал первоклассную работу с Тетишери, причём в столь же сложных условиях[189].

Сэр Эдвард улыбнулся, вспоминая прошлое.

– Никогда не забуду, как каждый день карабкался по пандусу на вершину саркофага, с камерой, штативом и пластинами, прикреплёнными к спине. Профессор пригрозил убить меня, если я упаду в обломки.

– И выполнил бы обещание, – заметил Эмерсон.

– Я прекрасно это понимал, сэр. И из-за этого чувствовал себя гораздо более неустойчивым, чем обычно.

Эмерсон подарил ему гримасу, обозначавшую дружелюбие.

– Вы отлично справились, – признал он. – Дэвис отклонил его предложение, Уолтер. Будь я проклят, если знаю, почему. Он не любит расточать другим похвалы за что бы то ни было. – Он вскочил на ноги. – Но он не в состоянии помешать нам посмотреть. В конце концов, у меня и без того достаточно поводов для тревоги. Кто пойдёт со мной?

Эвелина решила не отвлекать их и предложила Лие сходить на экскурсию по главным гробницам. Я знала, о чём она думает. Если они решат вернуться домой, девочка, по крайней мере, увидит самые известные места Долины. Давид предложил сопроводить их, а я отправила вместе с ними Дауда.

Остальным из нас довелось побывать в погребальной камере новой гробницы, но только после того, как все мужчины и три-четыре женщины из группы мистера Дэвиса спустились и вернулись. Нашим глазам предстало поразительное и удручающее зрелище – сломанный, изуродованный гроб, разбросанные повсюду различные предметы и огромная золотая панель, прислонённая к стене. Куски штукатурки отвалились от стен или висели, готовые упасть. И в прошлом гробница получала повреждения от протечек и других причин, но нынче каждое дуновение воздуха, каждое колебание вновь и вновь тревожили хрупкие артефакты. Когда я пролезала на четвереньках к дверному проёму, кусок покрытого золотом гипса отвалился от панели и присоединился к куче хлопьев, уже лежавших на полу.

Совесть не позволяла мне проникнуть дальше в комнату. Я проползла обратно по узкой доске, задержавшись лишь на мгновение, необходимое для того, чтобы ещё раз взглянуть на позолоченную панель, находившуюся внизу в такой опасной близости. Там изобразили царицу, возлагавшую цветы Атону, единственному богу своего сына[190]; другая фигура, стоявшая перед ней, была вырезана. Почти наверняка это был Эхнатон. Враги еретика, решившие уничтожить его память и душу, проникли даже в эту забытую гробницу.

Я шла домой, ошеломлённая увиденным. Признаюсь на страницах личного дневника: меня охватили самые мрачные предчувствия. Содержимое гробницы было таким драгоценным и таким хрупким! Оно принадлежало одному из самых интригующих периодов египетской истории; оставалось только гадать, какой свет оно могло бы пролить на множество оставшихся без ответа вопросов о правлении фараона-еретика. С находкой следовало обращаться с крайней осторожностью, но произошедшие события не оставили мне надежды на это.

Рамзес почти весь день держался особняком, присоединившись к нам лишь на обратном пути, замкнув нашу маленькую процессию. Я остановилась и подождала, пока он меня догонит.

– Увлекательный день, согласен? – спросила я, беря его под руку.

– Верно, – кивнул Рамзес.

– Хорошо, Рамзес, выкладывай. Что тебя беспокоит? Не гробница же.

Мы добрались до ослиного загона. Все сгрудились вокруг прекрасных арабских жеребцов, а Лия требовала, чтобы ей разрешили покататься на Рише. Казалось, все были в хорошем расположении духа; даже Эмерсон с улыбкой наблюдал, как Уолтер пытался отговорить дочь, а Нефрет смеялась над ними обоими, а Давид усадил Эвелину на свою кобылу. Мрачным было только лицо моего сына. Я собиралась повторить свой вопрос, когда он вздохнул и сказал:

– От тебя ничего не скроешь, правда? Не понимаю, почему меня называют «Братом Демонов».

– Если подумать, то это имя достаточно сильно чернит мою репутацию, – возразила я. – Так что?

– Мне нужно сегодня вечером уехать в Луксор. Не могла бы ты чем-нибудь занять Нефрет, чтобы она не отправилась вместе со мной?

– Почему?

Он объяснил.

– Абдулла сказал, что я не должен рассказывать Нефрет. Конечно, это невозможно, но я не хочу, чтобы она осматривала найденное тело. И первое-то выглядело крайне скверно. А сейчас будет вообще невыносимо.

– Да и ты не испытываешь удовольствия, – вздохнула я, скрывая собственные потрясение и огорчение с присущей мне стойкостью. – Боже праведный... Неудивительно, что ты весь день выглядишь так странно. Думаешь, это может быть… та женщина? Лейла?

– Возможно. Кто-то должен это выяснить.

– Я поеду с тобой.

– Держать меня за руку? – Затем напряжённые мышцы в уголках рта расслабились, и он тихо сказал: – Прошу прощения, матушка. Спасибо, что предложила, но я справлюсь сам. Ты должна держать Нефрет и остальных в неведении — по крайней мере, пока мы не узнаем наверняка.

– Очень хорошо. Я что-нибудь придумаю.

– Уверен, что так и будет. Спасибо.

К тому времени, как мы добрались до дома, у меня, конечно же, уже созрел план. Я не собиралась позволять Рамзесу отправляться в Луксор одному или даже с Давидом. Безопасность заключалась в численности. Я предложила свой план, и все согласились, что ужин в отеле «Зимний дворец» станет приятным развлечением. Сэр Эдвард сказал, что переправится вместе с нами, но у него назначено другое дело. Вероятно, это был лишь вежливый предлог, чтобы оставить нас одних, но я начала сомневаться, не нашёл ли сэр Эдвард себе друга – вернее, подругу. Возможно, он действительно оставил надежду завоевать Нефрет. Она, насколько я видела, не оказывала ему никакого поощрения – а опытному глазу (такому, как мой) нетрудно заметить малейшие признаки романтического интереса. Сэр Эдвард был не из тех, кто тратит время на безнадёжное дело, особенно когда существуют другие дамы, которые найдут неотразимыми его обаятельные манеры и красивую внешность. Если так, я могла испытывать к нему только благодарность за бескорыстную помощь.

Остальные отправились мыться и переодеваться. Я на мгновение задержалась на веранде, любуясь красивыми цветами и думая о неизвестной женщине, которую постигла такая ужасная участь. Как причудлив мир! Красота и счастье, трагедия и ужас неразрывно переплелись, образуя ткань жизни. Моё предложение Рамзесу было искренним, но я не жалела, что меня избавили от этой неприятной задачи. Мне бы, безусловно, хотелось избавить и его от предстоящего испытания. Но кому-то неизбежно пришлось бы его пройти, а Рамзес был самым логичным кандидатом на эту роль.

Никто не возражал, когда я объявила, что Дауд и его двоюродный брат Махмуд будут сопровождать нас, но Уолтер бросил на меня острый взгляд. Что скажут он и Эвелина, узнав о последней смерти… ну, я не сомневалась в их реакции. Скрыть случившееся от них было невозможно, но, рассудила я, почему бы не завести неприятную беседу как можно позже, чтобы ничто не нарушило удовольствие от совместного вечера?

Во время ужина мне удалось удержать их от обсуждения скользких тем, чему немало способствовала Лия. Она могла говорить только о том, как ей приятно быть с нами, как она наслаждалась посещением Долины, как восхищалась Луной. Она болтала, смеялась и сияла. Нефрет присоединилась к ней со своей обычной живостью, но остальные мало чем могли помочь. Лица родителей Лии неуклонно вытягивались, но из-за её восторга трудно было настаивать на прекращении этого удовольствия. Рамзес почти ничего не ел, а Давид, который должен был его сопровождать — ещё меньше.

После ужина они ускользнули, взяв с собой (по моему настоянию) Дауда и Махмуда. Мне удалось на время отвлечь остальных, продемонстрировав им достоинства отеля, но когда мы вернулись в салон выпить кофе, начались вопросы. Моё жалкое оправдание, что дети, возможно, зашли к торговцам древностями, встретили с заслуженным скептицизмом.

– Что за чёрт! – воскликнул Эмерсон. – Если они ушли только вдвоём – и ты знала об этом, Пибоди – и не сказала мне…

Негодование лишило его дара речи. Я содрогнулась под силой яростного взгляда синих глаз.

Напрасно было бы искать утешения у других. Глаза Нефрет горели, глаза Лии были широко раскрыты от огорчения, и даже в глазах Эвелины читался упрёк.

– Им ничего не угрожает, – быстро ответила я. – Дауд и Махмуд вместе с ними, и они ушли недалеко и ненадолго. Они скоро вернутся, и тогда мы обсудим…

– Неважно, Амелия, – вмешался Уолтер, и тихая, властная манера его голоса заставила замолчать даже разгневанного брата. – Мы с Эвелиной уже поговорили, и сомневаюсь, что что-то изменит наше решение. Перед отъездом из Каира мне удалось узнать о заказе билетов. Есть место на пароходе, отправляющемся из Порт-Саида во вторник. Я отправлюсь в Каир с Лией и Эвелиной, посажу их на корабль и вернусь.

Если Уолтер думал, что это решит вопрос, он не знал своей семьи. У всех было своё мнение, и они не стеснялись его высказывать. Голос Лии повысился чуть ли не до визга, так что мне пришлось схватить её за плечи и слегка встряхнуть.

– Ради всего святого, дитя моё, не устраивай сцен, – строго приказала я. – По крайней мере, не на людях.

– Конечно, – выпалила Нефрет. – Мы, Эмерсоны, не выплёскиваем свои чувства на публику, правда? Тётя Амелия, как ты могла?

– Я надеялся отложить это на потом, – разволновался Уолтер. – Но… Лия, дитя моё, не плачь!

– Не на публике, – процедила Нефрет сквозь зубы.

Казалось, она хочет схватить меня за плечи и встряхнуть. Как и Эмерсон. От дальнейших упрёков меня спасло только возвращение Рамзеса.

Обсуждение стало настолько оживлённым, что никто не заметил, как он вошёл в комнату — кроме Нефрет. Она вскочила и бросилась бы ему навстречу, если бы я не схватила её за руку.

– Не на людях, – повторила я и была вознаграждена взглядом, полным неподдельной ненависти. Однако она села и крепко сложила руки на коленях.

Подняв брови, Рамзес подошёл к Нефрет.

– Я ещё на улице услышал, как ты разоряешься, – небрежно заметил он. – В чём дело?

Его притворное безразличие могло ввести в заблуждение остальных, но материнская любовь не могла не заметить признаков смятения. Встретив мой тревожный взгляд, он покачал головой.

Я не смогла сдержать крика облегчения.

– Благодарение Богу!

– Ты пресмыкающийся, коварный, подлый предатель! – рявкнула Нефрет. – Где второй?

– Да вот, – махнул рукой Рамзес. Я увидела Давида, стоящего у двери. Давиду не хватало таланта Рамзеса к притворству; вероятно, он пытался удержать простодушное выражение лица. Даже если мёртвая женщина — не Лейла, зрелище определённо было ужасным, особенно для такого чувствительного парня, как Давид. Я присмотрелась к Рамзесу и позвала официанта.

– Успокойся, Нефрет, – резко оборвала её я. – Он хотел избавить тебя от невыносимого зрелища, и тебе следует быть ему за это благодарной. Виски, Рамзес?

– Да, пожалуйста, – он тяжело опустился на стул.

– Чувствую, что мне лучше составить вам компанию, – мрачно пробормотал Эмерсон.

К тому времени, как история завершилась, к нам присоединился Уолтер, и я прописала стаканчик Давиду. Он никогда не пил крепких напитков, но на сей раз я настояла – в лечебных целях.

Рамзес одобрительно кивнул.

– Ему было плохо. – Взглянув на Нефрет, он добавил: – Мне тоже.

Грациозным, импульсивным жестом она взяла его за руку.

– Хорошо, мой мальчик, на этот раз я тебя прощаю. Полагаю, на самом деле ты не нарушил наше правило, раз рассказал тёте Амелии. Значит, это была не Лейла?

– Нет.

Я недоумевала, откуда у него такая уверенность. Он не вдавался в подробности, но, вспоминая ужасные увечья, нанесённые Юсуфу Махмуду, я предположила, что лицо было неузнаваемым. И решила, что, пожалуй, лучше не спрашивать – по крайней мере, в присутствии Лии.

Но должна была предвидеть, что этот вопрос задаст Нефрет. Когда она спросила, я заметила, что Рамзес на мгновение потерял самообладание.

– Она была... моложе. Гораздо моложе…

Было решено – на мой взгляд, с некоторым запозданием – что нам лучше немедленно отправиться домой. Даже те, кто был избавлен от подробного описания первого изуродованного тела, были поражены ужасом, а Уолтер осыпал Рамзеса упрёками за то, что тот обсуждает столь отвратительную тему в присутствии Лии. Мне показалось, что именно Уолтер был обязан увезти девочку — которой вообще-то пришлось не так скверно, как её старшим братьям. Хвала Небесам, Лия никогда не сталкивалась с насильственной смертью, и сама невинность девушки делала её менее уязвимой.

Дауд и Махмуд ждали нас, и мы пошли на причал. Было интересно наблюдать, как люди разбились на пары: Уолтер и Эвелина тихо переговаривались, за ними следовали Давид и Лия, сзади мы с Эмерсоном, а Рамзес и Нефрет замыкали шествие. Эмерсон говорил очень мало (я подозревала, что он приберегает себя на потом), поэтому мне удалось подслушать часть разговора Нефрет и Рамзеса.

– Когда ты узнал? – спросила Нефрет.

– Сегодня утром. Абдулла мне рассказал.

– Значит, весь день, с самого утра, ты опасался, что это — Лейла. О, Рамзес!

Рамзес не ответил. Через мгновение Нефрет продолжила:

– Я рада за тебя, что это была не она.

– Рада за меня? Уверяю тебя, Нефрет, смерть Лейлы будет значить для меня не больше, чем…

– Да, так и было бы. Не притворяйся. – Её голос дрогнул. – Если бы её убили, то только потому, что она помогала тебе. Ты бы чувствовал себя виноватой. Так же, как и я.

– Нефрет...

– Эта женщина – эта девушка – была проституткой, так ведь? Кто-то должен был уже опознать её или, по крайней мере, определить, что ни одна… ни одна порядочная девушка этого возраста не пропала. Она что-то знала... она попросила нас о помощи... и они убили её. Я привела эту девочку к смерти.

Эмерсон тоже услышал. И услышал тихий всхлип Нефрет и неразборчивый шёпот Рамзеса. Он не остановился и не обернулся, но его рука сжала мою с такой силой, что у меня посинели пальцы.

К тому времени, как мы добрались до дома, Нефрет уже сумела овладеть собой — по крайней мере, внешне. Мы обычно избегали веранды, особенно после наступления темноты, так что направились в гостиную. Эвелина увела Лию спать, несмотря на бурные протесты, но даже Нефрет не стала отстаивать её право остаться. Было ясно, что ещё многое предстоит обсудить, и, поскольку все слышали мнение Лии, не было смысла позволять ещё одному легко возбудимому человеку вмешиваться в разговор.

Эмерсон обошёл здание, проверяя двери, ворота и окна. Вернувшись, он сообщил, что Дауд настоял на том, чтобы остаться на страже.

– Раньше он не был таким усердным, – заметил он. – Видимо, взял Лию под своё крыло.

– И очень большое крыло, – улыбнулась я. – Она нигде не будет в такой безопасности, как с Даудом.

Моя попытка пошутить не смогла заметно разрядить обстановку, как и блюда с едой, которые Фатима подала, не слушая возражений. Сэр Эдвард вернулся (где бы до этого ни пребывал) и присоединился к нашему военному совету.

Он услышал новость о гибели девушки и был явно встревожен. Затем покачал головой:

– Даже Дауд смертен. Надеюсь, вы поверите, что я говорю как друг, когда призываю мистера и миссис Эмерсон как можно скорее забрать дочь домой.

Было забавно — если бы не было так трогательно — видеть нерешительность на лице Уолтера. В душе он был преданным египтологом и долгое время находился вдали от места своей работы. День в Долине вновь пробудил его увлечённость. И, как любой истинный британец, он не хотел бросать близких в опасности.

– Но разве нас пугают призраки? – спросил он. – Мне кажется, вы связались с какой-то шайкой египетских воров, немного лучше организованной и менее щепетильной, чем большинство, но не такой опасной, как те злодеи, с которыми вы сталкивались в прошлом. Оба убитых были египтянами…

– Разве из-за этого их смерть менее важна? – тихо промолвил Эмерсон.

Уолтер нахмурился.

– Не пытайся переиначить мои слова, Рэдклифф. Я говорил совсем о другом, и ты это знаешь. Позорный факт заключается в том, что убить египтянина гораздо безопаснее, чем европейца или англичанина. Власти не утруждают себя расследованием таких дел. Жестокий способ убийства, который преступники применили, тоже весьма показателен.

– Ты абсолютно прав, Уолтер! – воскликнула я. – Я уже говорила об этом, но мне никто не поверил. Культ! Культ убийц, как у Кали…

Эмерсон прервал меня громким фырканьем.

– Почему бы и нет? – спросил Уолтер. – Туги утверждают, что приносят жертвы своей богине, но не гнушаются и грабить попавших к ним в руки. Тайную организацию со всеми атрибутами культа – ритуальными убийствами, клятвами на крови и всем прочим – легче контролировать, чем обычную банду воров.

– Эту версию стоит обдумать, дядя Уолтер, – вежливо заметил Рамзес. – Религиозный фанатизм стал причиной множества ужасных преступлений.

Уолтер выглядел довольным. Нечасто его идеи встречали такое одобрение. Воодушевлённый этим, он продолжил с нарастающим энтузиазмом:

– Главари группы не обязательно должны быть верующими – а часто и не являются таковыми. Их мотив – корыстная, циничная нажива, и они используют суеверный страх как оружие для контроля над своими подчинёнными. Не забывайте: всё началось с того, что вы, ребята, скрылись с папирусом. Достаточно ли он ценен, чтобы вызвать такую реакцию?

– Ну да, ты не видел. – Рамзес поднялся на ноги и посмотрел на отца. – Можно взять, отец?

– Конечно, конечно, – кивнул Эмерсон, пожёвывая мундштук трубки и хмурясь.

Уолтер искренне восхитился не только папирусом, но и футляром, который соорудил и украсил Давид. Юноша покраснел от его похвалы.

– Мы очень осторожны, сэр, – объяснил он. – И решили сделать копию, на всякий случай.

– Да, именно, – подтвердил Уолтер. Поправляя очки, он склонился над папирусом. Я тоже подошла поближе, потому что эту виньетку раньше не видела. Четыре маленькие синие обезьянки сидели на корточках вокруг некоего водоёма, сложив лапы на круглых животиках.

– Духи рассвета, – пробормотал Уолтер, скользя взглядом по колонне иероглифов под картиной. – «Кто удовлетворяет богов посредством пламени ваших уст»...[191]

– Достаточно, – вмешался Эмерсон. – Можешь сфотографировать, Уолтер, если хочешь расшифровать эту клятую штуку.

– Думаю, я предоставлю расшифровку Рамзесу, – отозвался Уолтер. – Сомневаюсь, что текст содержит что-то новое. Что ж... Это великолепный пример такого рода, но, безусловно, не уникальный. Может ли он иметь какое-то особое религиозное значение для нашего предполагаемого культа?

Появившаяся Эвелина присоединилась к группе за столом.

– Это тот самый знаменитый папирус? Какие очаровательные маленькие бабуины!

– Ты выглядишь очень усталой, дорогая, – заметила я. – Сядь и выпей чашечку чая.

Она покачала головой.

– Это не столько физическое, сколько моральное истощение. Мне с Лией пришлось несладко. И предположить не могла, что она способна на такое безрассудство! Но ты сама знаешь, Амелия: как бы рассержена ты ни была, но матери трудно отказать ребёнку в том, чего он так сильно желает.

Эмерсон перестал теребить мундштук трубки и ожил:

– Я хочу предложить компромисс.

Слово «компромисс» в устах Эмерсона настолько всех ошеломило, что вызвало всеобщее оцепенение. Приняв это за живой интерес, он широко улыбнулся и пояснил:

– В любом случае вы остаётесь здесь ещё на несколько дней. Давайте устроим девочке головокружительную поездку – Мединет-Абу[192], Дейр-эль-Бахри и всё остальное. Мы накормим её и напоим, утомим до изнеможения и отправим домой – если не радостной, то хотя бы смирившейся.

У меня возникло предчувствие, что всё будет не так просто. Слово «компромисс» почти так же незнакомо молодым, как и Эмерсону. Но если нашу мысль преподнесут девушке именно так, у неё будет меньше поводов для жалоб.

– Ты хочешь сказать, что откажешься от двух дней работы? – спросил Уолтер. – Ты? Какая жертва!

– Пожалуйста, Уолтер, воздержись от сарказма, – с оскорблённым достоинством провозгласил Эмерсон. – Я ни в коем случае не собираюсь позволять вам бродить без меня. Мы будем путешествовать всем составом, словно толпа туристов Кука, и в сопровождении…

– Дауда, – завершила я со смехом. – Эмерсон, это великолепный компромисс. Мы пообедаем с Вандергельтами – они будут очень разочарованы, не познакомившись с Уолтером и Эвелиной – и покажем Лие «Замок», «Амелию» и …

– И дом Абдуллы, – подхватил Рамзес. – Он обидится, если мы не придём к нему на ужин. Дауд уже говорил мне об этом. Кадиджа начала готовить ещё вчера.

Из рукописи H:

– …Я погубила это дитя! – голос Нефрет прервался рыданиями. Рамзес обнял её, и она уткнулась лицом ему в плечо; но он не мог утешить её, даже взяв на себя долю вины. Видит Бог, эта мысль преследовала его с тех пор, как он увидел израненное тело и понял, кому оно принадлежало.

– Ты не можешь быть уверена, что причиной послужил именно твой призыв, Нефрет. Возможно, кто-то пожелал сам получить награду, а может, это просто какая-то личная месть.

– Не месть. Это слишком хорошо совпадает и настолько... настолько ужасно. Что они за люди?

Она вытерла глаза пальцами. Рамзес пошарил в карманах, но поиски завершились дрожащим смехом девушки.

– Не волнуйся, мой мальчик, у тебя никогда нет носового платка. Где моя сумка?

Нелепая вещица из какой-то блестящей ткани висела на золотом шнурке у неё на запястье. Нефрет отстранилась, и он опустил руку. Он запомнил и это движение, и нежность её голоса, когда она произнесла:

– Ты меня не обманешь, Рамзес, дорогой; ты не такой уж и закалённый, каким притворяешься. Пора идти. Поговорим обо всём перед сном.

Когда они добрались до дома, сэр Эдвард уже находился там — как обычно, вежливый и улыбающийся. Последовавшее за этим обсуждение стало типичным для их семейных бесед – полным шума и ярости (в основном со стороны отца), но в итоге на удивление продуктивным. Двух дней непрерывных осмотров достопримечательностей и развлечений должно было хватить, и даже если Лие это не понравится (а он был почти уверен, что не понравится), ей придётся смириться.

Рамзес знал, почему его отец был готов потратить столько времени. Он пожертвовал двумя днями, чтобы ему никто не мешал, когда он примется преследовать убийц. Смерть девушки стала последней каплей для Эмерсона. Рамзес уже видел это выражение на лице отца и знал, что оно предвещает.

Когда собравшиеся пришли к общему мнению, матушка велела всем идти спать. Рамзес, положив папирус в футляр, вышел из комнаты последним — так он полагал, пока не увидел отца, стоявшего в дверях.

– Да, сэр? – обратился он к нему, задаваясь вопросом, станет ли когда-нибудь достаточно взрослым, чтобы отказаться от этой формы обращения.

– Я подумал, что тебе может понадобиться какая-то помощь, – сказал отец. – Как твоя рука?

– Всё в порядке, сэр. Я мог бы снять клятую повязку в любой момент, если бы Нефрет позволила.

– Она хорошо заботится о вас, мальчики. А вы – о ней.

– Мы стараемся. Это чертовски сложно. Ты же знаешь, какая она.

– У меня многолетний опыт общения с решительными женщинами, – слегка улыбнулся отец. – Но мы бы… э-э… не настолько сильно о них заботились, если бы они не были именно такими, согласен?

«Любовь» – вот что он имеет в виду. Почему бы не выразиться прямо?» – задумался Рамзес. Вероятно, откровенность предназначена для жены.

– Конечно, – кивнул он.

– Э-э… сегодня вам удалось уберечь её от крайне невыносимой сцены. Это было… э-э… невыносимо и для тебя. И для Давида. Вы просто молодцы.

– Благодарю вас, сэр.

– Спокойной ночи, мой мальчик.

– Спокойной ночи, сэр.

Давид отказался ждать у грязной каморки, где лежало тело девушки. Он стоял рядом с Рамзесом, когда откинули истёртую простыню, и ждал, сглатывая подступавшую к горлу жёлчь, пока Рамзес не решился уйти.

Но когда Рамзес позже подошёл к двери Нефрет, он услышал голос Давида, приглушённый и напряжённый, и ушёл, не постучав. В ту же ночь он снова убил Давида, глубоко вонзив пальцы в горло друга и разбив его голову о каменный пол. Он проснулся со сдавленным криком и пролежал без сна до рассвета, закрыв лицо руками — руками убийцы.

Завтрак не принёс мне удовольствия, несмотря на все мои попытки разрядить обстановку. Уолтер постоянно бросал на дочь извиняющиеся взгляды, Рамзес выглядел как призрак, а Давид – как человек, на совести которого лежит некая тайна, хотя я и представить себе не могла, какая именно: ведь бедняга был одним из самых безобидных людей, которых я когда-либо знала. Время от времени красивое лицо Эмерсона искажала ярость, и я понимала, что он представляет себе бесконечные вереницы неуклюжих друзей мистера Дэвиса, втискивающихся в погребальную камеру новой гробницы. Что ж, наш план хотя бы позволит Эмерсону держаться подальше от Долины, что было только на руку.

Родители сообщили Лие об принятом решении наедине. По словам Эвелины, которая выглядела измученной и несчастной, девушка восприняла это спокойнее, чем они ожидали. Однако у меня сохранялись дурные предчувствия. Лия ничуть не походила на дядю, но в то утро в выражении её подбородка появилось что-то странно знакомое.

Однако сэр Эдвард старался быть обаятельным, и благодаря его и моим усилиям атмосфера постепенно налаживалась. Мы провели весь день вдали от дома, начав с храмов Рамессеума[193] и Мединет-Абу и вернувшись в Гурнах, куда нас пригласили на обед к Абдулле и его семье.

Я не буду утомлять читателя описаниями достопримечательностей Луксора. Их можно найти не только в моих предыдущих дневниках, но и в «Бедекере». Сказать, что мы ими пресытились — не совсем верно, ведь ни один памятник Египта мне никогда не наскучит; но, полагаю, наше удовольствие было вызвано прежде всего Лией. Радость настоящего затмила опасения перед будущим; лицо пылало, локоны развевались, она впитывала всё с восторгом увлечённой ученицы. Я и не подозревала, насколько усердно она занималась в течение последнего года. Эвелина рассказала мне, что прошлым летом Давид любезно согласился быть репетитором у Лии. И оказался превосходным учителем. Теперь она знала и названия, и сложную историю различных районов Египта; а сияние её лица, когда она благоговейно водила пальцем по картушу Рамзеса II и читала иероглифы, заставило меня ещё больше сожалеть о тех прискорбных обстоятельствах, которые помешали полноценности её путешествия. Как хорошо я помнила трепет, охвативший всё моё существо, когда я впервые воочию увидела пирамиды и проникла в тёмные недра этих восхитительных памятников! Что ж, придётся наверстать упущенное через год.

Наш визит к Абдулле удался на славу во всех отношениях. Дом был украшен, словно к свадьбе, цветами и пальмовыми ветвями, а Кадиджа приготовила еды на двадцать человек. Лия съела всё, что ей предложили, и пыталась сидеть, скрестив ноги, как Нефрет. Её попытки говорить по-арабски вызывали улыбку даже на величественном лице Абдуллы. Лия общалась с нашим милым стариком с явным волнением и очаровательной почтительностью. Она нисколько не смущалась неправильного произношения и грамматических ошибок и умела донести до собеседника свою мысль.

Точно так же она вела себя с Даудом, подумала я, глядя на сиявшее лицо мужчины. Его сердце было так же велико, как и тело, и теперь он нашёл ту, которую мог полюбить.

Когда мы закончили, мужчины вышли на улицу поболтать, а мы ненадолго задержались с Кадиджей. Она говорила очень мало – видимо, Нефрет была единственной, кто удостоился забавных историй! – но ей тоже явно понравился наш визит.

По дороге домой мы остановились, чтобы осмотреть несколько гробниц знати. Лия могла бы до бесконечности бродить по окрестностям, но мне показалось, что Эвелина выглядит усталой, поэтому я напомнила остальным, что вечером мы ужинаем с Сайрусом и Кэтрин.

– Довольно насыщенный день, – заметил Эмерсон, отведя меня в сторону.

– В полном смысле этого слова, – я похлопала себя по животу. – Сомневаюсь, что смогу сегодня ещё что-нибудь съесть. Но девочка в восторге. Как жаль, что ей придётся так скоро уехать. Неужели это действительно необходимо, Эмерсон?

– Лучше перестраховаться, чем сожалеть, Пибоди, – улыбнулся он мне. – Видишь, я тоже умею цитировать афоризмы.

– Что тебе сказал Абдулла?

– Проклятье, Пибоди, я не выношу, когда ты читаешь мои мысли.

– Я читаю по твоему лицу, мой милый. Я знаю каждую его черту. И твоё лицо не располагает к обману.

– Хм-м, – промычал Эмерсон. – Ну, я всё равно собирался тебе рассказать. Тело официально опознано, поскольку благодаря настоянию Рамзеса полиция допросила… э-э… хозяйку дома. Они бы и палец о палец не ударили, если бы не вмешался наш сын, а по собственной воле хозяйка не явилась бы в участок.

– Это та девушка, о которой говорила Нефрет?

– Невозможно определить, Пибоди. Было несколько… девушек.

Его конь фыркнул, и я увидела, что руки мужа натянули поводья.

– Извини, – сказал Эмерсон коню. И добавил уже мне: – Единственный способ убедиться – это позволить Нефрет осмотреть девушек.

– Исключено, Эмерсон!

– Полностью согласен, любимая. Но существует как минимум серьёзное подозрение, что это была та самая девушка. Её убили то ли потому, что она пыталась сбежать из этого адского логова, то ли потому, что она что-то знала о Лейле, то ли... по какой-то другой причине...

– Мы выясним, Эмерсон.

– Да, моя дорогая Пибоди, мы так и сделаем.

Это был обет, и я знала, что он его сдержит. А также знала, что придётся пристально следить за ним после отъезда младших Эмерсонов. Мой дорогой Эмерсон склонен к безрассудству, когда его чувства пробуждаются.

Вандергельты надеялись устроить большой приём в честь наших родственников, но из-за краткости их пребывания гостей было немного – только сэр Эдвард и Говард Картер, да и мы сами. Все уже слышали о последнем убийстве — ведь новости, особенно ужасные, распространяются быстро — но упоминать об этом избегали из уважения к юной невинности Лии. (Некогда Говард проявил бы такое же уважение к Нефрет, но давно уже усвоил урок.)

Поэтому вместо беседы об убийстве мы говорили о могиле мистера Дэвиса. Редкое удовольствие находиться в компании людей, которые осведомлены не хуже тебя и в той же степени интересуются предметом обсуждения. Лия была не настолько осведомлена, как остальные, но её пылкие вопросы побуждали джентльменов развивать тему и пускаться в подробные объяснения — любимое занятие джентльменов.

Говард, ещё не побывавший в гробнице, был чрезвычайно заинтригован нашим описанием гроба.

– Кто же это может быть, как не сам Эхнатон? Да, я знаю, что у него была гробница в Амарне, но мумии там не нашли; после того как город был заброшен, царские останки, возможно, перевезли в Фивы для сохранности.[194]

– Возможно, – согласился Эмерсон. – Но, кроме него, пропало ещё несколько фараонов того периода. Как же получилось, что вас не пригласили поучаствовать в так называемой расчистке, Картер? Вы ведь раньше работали на Дэвиса; я предположил, что он попросит именно вас сделать зарисовки или копии некоторых предметов in situ.[195]

– Я бы многое отдал, чтобы мне разрешили это сделать, – заявил Говард. – Но… ну… мистер Смит – художник и близкий друг мистера Дэвиса; полагаю, пригласят его.

– У него нет вашего мастерства, – возразила Нефрет.

– Лишь бы кто-то этим занялся, – пробормотал Эмерсон. – До сих пор Дэвис ни черта не сделал, чтобы скопировать или сохранить экспонаты. Надзор тоже преступно небрежен. Присматривайте за продавцами древностей, Картер. Я ничуть не удивлюсь, если предметы из гробницы начнут всплывать в Луксоре.

– Я тоже, – согласился Говард. – На днях я разговаривал с Мохассибом … – И прервался для объяснений: – Он самый уважаемый торговец древностями в Луксоре, мисс Лия, и уже больше тридцати лет занимается этим делом. Он просил передать вам, миссис Эмерсон, просьбу посетить его. Он, знаете ли, приболел, и, считаю, будет рад, если вы его навестите.

Хотя Говард и скрывал своё огорчение с джентльменской вежливостью, я предположила: его задело то, что мистер Дэвис, игнорируя нужды Картера, нанял другого художника, не обладающего надлежащим опытом. Позже вечером мне представилась возможность ободрить его:

– Не падайте духом, Говард. Смотрите в будущее смело и с оптимизмом.

– Да, мэм, – вздохнул Говард. – Я стараюсь. Иногда я падаю духом, но не могу жаловаться, когда у меня есть такие друзья, как вы и профессор. Вы же знаете, как я им восхищаюсь.

– Э-э… безусловно, – промямлила я. Эмерсон – выдающийся человек, но некоторых его черт лучше избегать. Упрямство Говарда во время истории с пьяными французами слишком сильно напоминало о том, как бы в подобных обстоятельствах вёл себя Эмерсон.

Я похлопала Говарда по руке.

– Это не конец вашей карьеры, Говард, это лишь временный перерыв. Поверьте мне на слово. Что-нибудь да изменится к лучшему!

С тактом, которого я от него и ожидала, сэр Эдвард извинился, как только мы вернулись домой. Неубедительно зевая, он заявил, что очень устал и немедленно ляжет спать. На мой взгляд, и остальным не помешал бы отдых. Но Лия в их число не входила. Она заявила, что не намерена тратить драгоценные часы на сон.

– Тебе нужно отдохнуть, – убеждала я сочувственно, но твёрдо. – Завтра будет ещё один утомительный день.

– Я не хочу идти спать, – заявила Лия голосом избалованного дитяти, пугающе напоминая Эмерсона в области подбородка.

– Пойдем, поболтаем немного, – взяла девушку под руку Нефрет. – Я ещё не показывала тебе новый халат, который купила в Каире.

Поскольку час прощания был так близок, мне не хотелось расставаться с моей дорогой Эвелиной, и, полагаю, Эмерсон испытывал те же чувства к брату. Они были глубоко привязаны друг к другу, хотя их британская сдержанность мешала открыто говорить об этом. По просьбе Уолтера Эмерсон снова достал папирус, и братья принялись оживлённо и дружелюбно спорить о прочтении некоторых слов. Через некоторое время я заметила, что Рамзес не принимает участия. Этого было достаточно, чтобы пробудить во мне материнское беспокойство, поэтому я подошла к нему, заметив, что Давид уже выскользнул из комнаты.

– Ты выглядишь неважно, Рамзес, – заметила я. – Беспокоит рука?

– Нет, матушка. – Он протянул мне упомянутую часть тела. Перевязи не было. Отёк и изменение цвета пока сохранялись, но, когда я по очереди согнула каждый палец, сын выдержал это испытание без видимых признаков дискомфорта.

– Что-нибудь для сна? – спросила я. – Вчера тебе пришлось столкнуться с весьма неприятными событиями.

– Неприятными... – повторил Рамзес. – У тебя талант к преуменьшению, матушка. Спасибо за заботу, но мне не нужен лауданум. Я просто пойду спать. Пожелай спокойной ночи остальным от моего имени, я не хочу их беспокоить.

Золотая головка Эвелины уже покоилась на подушке, глаза были закрыты. Я накрыла её пледом и удалилась на цыпочках. Хотя сама не знаю, почему: ведь Эмерсон и Уолтер разговаривали в полный голос.

Фатима сидела на кухне, подперев подбородок руками и устремив взгляд на какой-то предмет на столе перед собой. Она была так сосредоточена, что при моём появлении вздрогнула и вскрикнула. Я увидела, что этот предмет – книга, Коран, который ей подарила Нефрет.

– Тебе не следует читать при свечах, Фатима, это вредит глазам, – положила я руку ей на плечо. – Мне стыдно, что я не смогла помочь тебе с учёбой.

– Все помогают мне, Ситт Хаким. Все так добры. Хотите, я вам почитаю?

Я не могла отказать. Она запнулась два-три раза, и я подсказала слова; потом я снова похвалила её и посоветовала лечь спать.

Заглянув в гостиную, я увидела, что мужчины никак не успокоятся, а Эвелина сладко спит. Я решила проверить остальных своих подопечных. Я спустилась по коридору во двор. Мои мягкие вечерние туфли бесшумно ступали по пыльной земле. Я приложила ухо к двери Рамзеса, одновременно размышляя, как тих и красив наш двор в бледном лунном свете. Мой маленький садик процветал благодаря заботам Фатимы. Гибискус в дальнем углу превратился в большое дерево, почти с меня ростом, с пышной листвой.

И вдруг я осознала, что наслаждаюсь лунным светом отнюдь не в одиночестве. Порыв ветра шевельнул листья гибискуса, и я мельком увидела кого-то близ дерева. Нет, не одного человека – двоих, стоявших так близко друг к другу, что казались единым целым. Я видела только тонкие руки, обвивавшие шею мужчины, и струящиеся линии пышной белой юбки. Он стоял ко мне спиной, но ветерок колыхал листья, и мерцание бледного света высвечивало его фигуру, и я видела, как тёмная голова склонилась над головой девушки, как высок мужчина, как натянулась рубашка на его спине. В тот вечер Нефрет была одета в изумрудно-зелёный атлас. Этой девушкой была Лия – в пылких объятиях моего сына!

Не думаю, что они услышали бы меня, если бы я закричала. Вообще-то я и не могла этого сделать; изумление – ведь я не имела ни малейшего представления о том, что происходит – лишило меня дара речи. Однако, похоже, я издала какой-то звук или прислонилась к двери; она резко распахнулась, и я бы упала назад, если бы чьи-то руки не подхватили меня и не удержали.

Руки принадлежали Рамзесу. В этом не могло быть никаких сомнений: всё остальное находилось прямо за моей спиной, а не во дворе с Лией в объятиях.

Он тоже их увидел. Я услышала, как у него перехватило дыхание, и почувствовала, как его руки болезненно сжали мои рёбра, и только тогда я наконец смогла хоть что-то произнести.

– Господи Всеблагий! – воскликнула я.

Виновные отпрянули друг от друга. Мужчина хотел отстраниться от девушки, но она схватила его за руку обеими своими и крепко сжала. Мой крик был негромким; Нефрет, очевидно, не спала и подслушивала. Дверь её комнаты отворилась. Она перевела взгляд с меня на пойманных с поличным, а затем снова на меня.

– Чёрт! – выпалила она.

– Что это означает? – спросила я.

– Тётя Амелия, пожалуйста, сохраняй спокойствие, – промолвила Нефрет. – Я могу объяснить.

– Ты знала об этом? И давно, если не секрет?

– Не сердитесь на неё, – Давид мягко отстранил руки девушки и подошёл ко мне. – Это моя вина.

– Нет, моя! – воскликнула Лия. Она вцепилась в Давида и попыталась обнять его. – Я… я соблазнила его!

– О Господи, – произнёс Рамзес. В его голосе прозвучала такая странная нотка, что я обернулась и посмотрела на сына. Обычно бесстрастное выражение загадочного лица изменилось под действием сильных эмоций — порой мне приходилось наблюдать схожую картину.

– Ты знал? – спросила я.

– Нет.

Я повернулась к Давиду.

– Полагаю, родители Лии не подозревают об этом… об этом...

– Я им сейчас расскажу, – тихо промолвил Давид. – Нет, Лия, не пытайся меня остановить; мне давно следовало поступить достойно.

– Я иду с тобой, – заявил Рамзес. Он поднял меня, словно куклу в человеческий рост, и отставил в сторону.

– Нет, брат мой. Дай мне хоть раз набраться смелости действовать без твоей помощи.

Он направился к дому. Лия пошла за ним, а Нефрет порывисто вздохнула:

– Ну вот и всё. Нам тоже не мешает присоединиться, Рамзес. Семейные ссоры – наше излюбленное развлечение, а эта, похоже, будет особенно шумной.