Обезьяна – хранительница равновесия

-15-

Голос был голосом сэра Эдварда. Великолепная фигура, подчёркнутая облегающей одеждой, до мелочей повторяла оригинал; парик представлял собой точную копию светлых волос. Единственное, что отличало сэра Эдварда от внезапно возникшего отражения — по крайней мере, для стороннего наблюдателя — длинные густые усы, скрывавшие верхнюю губу новоприбывшего и изменявшие очертания его лица.

– Нет, сэр, – пробормотал сэр Эдвард. – Рад вас видеть.

– Держу пари, что так и есть. – Достав из кармана брюк перочинный нож, Сети перерезал верёвки, которыми мужчина был привязан к стулу, и помог ему удержаться на ногах, когда тот повалился вперёд. – Где она?

Сэр Эдвард покачал головой. Его беззаботность была благородной попыткой успокоить меня – и, возможно, себя! Теперь, когда спасение пришло, возрождённая надежда ослабила и голос, и тело.

– В Луксоре, наверное. Сэр, простите…

– Ладно. Подожди минутку. – Он подошёл к кровати и встал, уперев руки в бока и глядя на меня сверху вниз. – Добрый вечер, миссис Эмерсон. Могу ли я осмелиться…

Я застыла, когда его руки легли мне на талию. С насмешливой улыбкой он выпрямился и опустил руки.

– Простите. Я не заметил, что вы не надели свой обычный арсенал. Какие тёплые воспоминания остались у меня об этом поясе с инструментами!

Он издевался надо мной. Сети не преминул заметить очень многое. Он взял кружку с пивом, понюхал и брезгливо сморщил нос.

– Не так приятно на вкус, как ваш бренди, миссис Эмерсон, и не так эффективно, но сойдёт. Надеюсь, вы простите мою невоспитанность, если я скажу, что Эдвард нуждается в питье больше, чем вы.

То ли дело было в отвратительной жидкости, то ли в облегчении от спасения, то ли даже в харизматичном присутствии начальника. После того как сэр Эдвард допил, Сети удовлетворённо кивнул.

– Можешь идти. Выйди тем же путём, что и я. Благодаря дождю вокруг никого нет. Ты знаешь, где меня встретить.

– Да, сэр. Но разве вы не хотите, чтобы я…

– Я займусь миссис Эмерсон. А теперь иди.

Сэр Эдвард неловко поднялся на ноги и подошёл к окну. Задержавшись лишь на мгновение, чтобы изящно поклониться мне, он распахнул ставни и вылез под проливной дождь. У меня возникло ощущение: если бы Сети приказал ему забраться в вулкан, он бы повиновался с не меньшей готовностью.

Сети перерезал перочинным ножом верёвки на моих лодыжках. Затем спокойно сел на кровать рядом со мной и осмотрел цепь и замок.

– Шпильки, Амелия? Вы доведёте меня до смерти. Если подумать, почти довели. Хм-м. Что у нас тут? Примитивный замок, но, думаю, шпильки с ним не справятся. Не обращайте внимания на замок, я просто сниму наручники.

Я с большим интересом наблюдала, как он открутил каблук ботинка и осмотрел содержимое образовавшейся полости.

– Рамзес разработал что-то подобное, – заметила я, наблюдая, как ловкие пальцы извлекают узкую стальную полоску длиной менее четырёх дюймов.

– Благодаря мне, – пробормотал Сети. Он вставил конец стальной полосы в замок одного из наручников. Тот раскрылся. – Если бы я знал, во что превратится этот молодой человек, то приложил бы все усилия, чтобы помешать ему воспользоваться моим снаряжением. А в результате… Вот так.

Другой браслет расстегнулся. Лицо Сети потемнело, когда он увидел следы на моих запястьях, но сказал всего несколько слов:

– Трюк циркового фокусника, дорогая. Если юный Рамзес ещё не обращался к этому источнику вдохновения, рекомендую ему это сделать. А теперь идём.

Я хотела спросить, куда, но пришла к выводу, что практически любая альтернатива будет предпочтительнее моего нынешнего местонахождения. Презрев протянутую руку, я спустила ноги на пол и встала. Весь эффект этого жеста был испорчен тем, что онемевшие конечности не желали меня держать. Я бы упала, если бы Сети не подхватил меня.

Он по-прежнему был ужасно мокрым. Влага из ткани его рубашки впиталась в моё тонкое платье. На мгновение он прижал меня к себе, и я почувствовала, как его грудь расширилась в глубоком, затаённом вздохе. Мои руки лежали на его плечах, но были слишком слабы, чтобы оказать достаточное давление на его напряжённые мышцы. Я не смогла бы сопротивляться, если бы он решил воспользоваться сложившимся положением.

Он выдохнул и повернул голову, прижавшись губами к моему ушибленному запястью.

– Надеюсь, вы простите мне эту вольность и запомните, что она – единственная, на которую я отважился. Сюда.

Опираясь на его руку, я добралась до окна.

– Я пойду первым, – промолвил он, открывая ставни. – Боюсь, вам придётся упасть, когда вылезете; там есть опоры, но в темноте их трудно найти. Я постараюсь смягчить ваше падение.

Без лишних слов Сети выпрыгнул и исчез в темноте. Высунувшись из окна, я дождалась тихого зова и последовала за ним. Его руки уже ждали, чтобы подхватить меня, но то ли он недооценил мой вес, то ли его нога соскользнула — в общем, мы оба упали на землю.

Сети тут же вскочил и помог мне подняться. Мне показалось, что он смеётся. Дождь стих, но ветер без устали завывал, и было так темно, что я едва могла разглядеть очертания Сети. Как и я, он был покрыт слоем липкой грязи. Поток воды омывал мои ноги. Я понятия не имела, где нахожусь. Тьма была почти осязаемой, ибо тяжёлые облака скрывали луну и звёзды. Единственными твёрдыми предметами во вселенной были стена дома позади меня и крепкая мокрая рука, которая сжала мою и повела меня вперёд.

Ветер дул с севера — такой сильный, что сбивал с ног, такой холодный, что пробирал до костей. Даже ровная местность была скользкой от грязи, и почти нигде не удавалось нормально пройти. Мы с хлюпаньем перебирались через добрую дюжину небольших ручьёв, тащились по склонам, залитым водой, падали, поднимались и снова падали. Однако я не жалела, что покинула сухую, укрытую комнату, в которой находилась ранее.

К тому времени, как мы добрались до места назначения, я уже освоилась в окружающей обстановке. Мы шагали мимо разбросанных домов и видели освещённые окна; даже контуры пейзажа стали мне знакомы. Я поразилась смелости этой женщины. Она отвезла меня обратно в Гурнах, в тот самый дом, который некогда был её штаб-квартирой в деревне. Возможно, для этого и не требовалось особой дерзости; дом этот уже подвергался тщательному обыску, и нынче считалось, что он заброшен. Если бы я смогла сориентироваться раньше, то оторвалась бы от своего спутника и направилась бы к дому Селима, находившемуся неподалёку. Куда Сети вёл меня? Мы шли – скорее, ползли и карабкались – чуть ли не целую вечность.

Внезапно Сети остановился и обнял меня за плечи. Его лицо было так близко к моему, что я смогла разобрать его слова, хотя ему пришлось кричать:

– Вы скользкая, как рыба, моя дорогая, и холодная, как глыба льда, поэтому я не буду долго прощаться. Вон дверь – видите? Не пытайтесь идти за мной. Спокойной ночи.

Следовать за ним было выше моих сил. Зубы стучали, а мокрая одежда казалась ледяной коркой. Мне хотелось тепла, сухости и чистоты, хотелось увидеть светлые и приветливые лица. Всё это, и даже больше, ждало меня внутри. Дом принадлежал Абдулле. Я, хлюпая по грязи и шатаясь от изнеможения, добралась до двери и нажала на щеколду.

Свет пары коптивших масляных ламп оказался таким ярким после кромешной тьмы, что мне пришлось прикрыть глаза. Моё внезапное появление – и какое появление! – заставило присутствовавших ошеломлённо замереть. Дауд и Абдулла сидели на диване, пили кофе и курили. Мундштук кальяна выпал из руки Абдуллы. Что касается Дауда, то он, должно быть, принял меня за ночного демона, потому что с криком отпрянул.

– Я должна извиниться за свой внешний вид... – пробормотала я.

У меня закружилась голова, иначе я бы не изрекла столь нелепое замечание. Абдулла что-то крикнул, и Дауд вскочил и бросился ко мне. Я подняла руку, чтобы удержать его.

– Не трогай меня, Дауд, я вся в грязи!

Не обращая внимания, он схватил меня и прижал к груди.

– О, Ситт, это ты! Слава Богу, слава Богу!

Абдулла медленно подошёл к нам. Его лицо оставалось бесстрастным, но рука, которую он положил мне на плечо, слегка дрожала.

– Итак, ты здесь. Хорошо. Я не боялся за тебя. Но я… я рад, что ты здесь.

Меня передали Кадидже, которая набросилась на меня с любовной яростью львицы, нашедшей пропавшего львёнка. Она сняла с меня грязную, промокшую одежду, искупала, укутала в одеяла, уложила в постель и напоила горячим бульоном. По моей просьбе она впустила Абдуллу (после того, как меня надлежащим образом укрыли), и между ложками бульона я рассказала ему то, что, по моему мнению, ему следовало знать.

– Значит, это была она, – протянул Абдулла, теребя бороду. – Она сказала нам, что ты ушла из школы, но она не знает, куда. У нас не было причин сомневаться в её словах. С тех пор мы ищем тебя, Ситт. Эмерсон думал, что тебя похитил сэр Эдвард.

– Эмерсона нужно предупредить, – торопливо перебила я. – Немедленно. Он не знает, что эта злодейка ещё жива. Абдулла, она хладнокровно убила бедную женщину – опоила её дурманом, нарядила в собственную одежду и дождалась, пока Эмерсон окажется рядом, прежде чем… Мне нужно немедленно вернуться домой. Может быть, Кадиджа будет так добра и одолжит мне что-нибудь из одежды.

Губы Абдуллы были сжаты. Но тут они расслабились, и он покачал головой.

– Халат Кадиджи обернётся вокруг тебя дважды, Ситт Хаким. Дауд отправился на поиски Эмерсона. Я не знаю, где твой муж. Он заставил нас вернуться домой, когда стемнело и пошёл дождь.

– Господи, – пробормотал я. – Бедный Дауд, в такую погоду… Зря ты его послал, Абдулла.

– Я его не посылал. Он сам вызвался. Спи. Ты в безопасности, и я буду охранять тебя до приезда Эмерсона.

Я перевела взгляд с его решительного, бородатого лица на сильные загорелые пальцы Кадиджи, державшие миску и ложку. Да. С ними я была в безопасности, в полной безопасности, и вдруг стала такой же вялой и сонной, как запелёнутый младенец. Мои тяжёлые веки опустились. Я почувствовала, как руки Кадиджи поправили одеяло, а другая рука, нежная, как женская, погладила мои волосы, прежде чем сон одолел меня.

Рассвет уже наступил, когда я проснулась и увидела рядом с собой Кадиджу. Она тут же вскочила и помогла мне усесться.

– Ты провела здесь всю ночь? – спросила я. – Кадиджа, тебе не следовало…

– А где же мне ещё быть? Ситт Хаким, на улице сильный дождь; оставайся в постели, а я принесу еду. И, – добавила она, причём её лицо расплылось в улыбке, – то, что тебе понравится ещё больше.

Но он прислушивался к голосам и появился раньше, чем она успела его привести – протиснулся сквозь занавеску в дверном проёме и опустился на одно колено у кровати. Радость от этой встречи была так сильна, что я и слова вымолвить не могла. Так что первым заговорил Эмерсон.

– Как хорошо, что я пришёл без детей, – улыбнулся он, снова закутывая меня в одеяло. – Ты сейчас возмутительно и восхитительно обнажена, Пибоди. Куда делась твоя одежда?

– Ты прекрасно знаешь, что её убрала Кадиджа, Эмерсон. Как долго ты здесь? Что тебе сказал Абдулла? Что…

Эмерсон заткнул мне рот своими губами. А через некоторое время откинулся назад и заметил:

– Когда ты пристаёшь ко мне с вопросами, я понимаю, что ты снова пришла в себя. Кадиджа, кажется, тактично маячит за дверью; хочешь кофе, прежде чем продолжить допрос?

В комнате было тепло и довольно темно, поскольку ставни закрыли из-за дождя, и горела только одна лампа. Мы потягивали кофе и отвечали друг другу на вопросы, и нам было невероятно уютно. Рассказ Эмерсона не затянулся надолго. У него не было оснований сомневаться в правдивости Сайиды Амин, когда она настаивала, что я никогда не входила в дом; другие дамы – мисс Бьюкенен и её компаньонка, а также лже-миссис Фернклифф – подтвердили это заявление и выразили тревогу, совершенно искреннюю со стороны первых двух. И Эмерсон заключил, что меня похитил кто-то, ожидавший в закрытой коляске, поскольку, когда он вернулся, этого экипажа там не оказалось.

В действительности именно в этой коляске меня, замаскированную под ковёр, свёрнутый рулоном, и вывезли. Продолжая интенсивные расспросы, Эмерсон нашёл свидетеля, видевшего такую повозку на причале. Он поспешил обратно в школу, чтобы забрать Рамзеса и Давида, проводивших обыск. Сайида Амин не только согласилась на осмотр помещения, но даже настаивала на нём.

– Я оказался в дураках, не узнав её, – заявил Эмерсон. – Конечно, она была в вуали, затемнила лицо и руки, и…

– А ты поверил, что она мертва. Не вини себя, Эмерсон. Твоя настойчивость помешала ей последовать за мной через реку.

– Да мы и сами еле переправились. Дул штормовой ветер, и начался сильный дождь. Мы вернулись домой, позаботились о лошадях – бедняжки, они часами ждали нас на открытом воздухе – переоделись и попытались придумать, что делать дальше. Поскольку я считал, что тебя похитил Сети, то понятия не имел, где начать поиски. Но я бы нашёл тебя, любимая, даже если бы ради этого пришлось снести все дома на Западном берегу.

Я выразила свою признательность.

– Но, – поинтересовалась я, – ты ведь не стал жертвой заблуждения, считая, что сэр Эдвард – это Сети?

– Я бы не удивился, если бы этот ублюдок оказался кем угодно, – мрачно буркнул Эмерсон. – И я никогда полностью не доверял сэру Эдварду. Слишком чертовски благороден, чтобы быть честным. Разве не ты говорила, что у каждого есть скрытые мотивы?

– Я думала, его скрытым мотивом была Нефрет, – призналась я. – Похоже, я ошибалась. Я… я ошибалась во многом за последние недели, Эмерсон.

– О Господи Всеблагий! – Эмерсон положил большую загорелую руку мне на лоб. – У тебя жар, Пибоди?

– Очередная твоя шутка, да? Время идёт, Эмерсон, пора вставать и действовать. Хочешь услышать о Сети?

– Нет. Но, думаю, лучше ты расскажешь.

Повествование затянулось дольше, чем следовало, потому что Эмерсон постоянно перебивал меня бормотанием и раздражёнными выкриками. Когда я закончила, он позволил себе в последний раз яростно воскликнуть: «Клятая свинья!» – прежде чем сделать разумное замечание:

– Как ты думаешь, за кого он выдаёт… выдавал… выдаёт себя?

– За туриста, наверное. В Луксоре их сотни. Думаю, вчерашняя маскировка была его очередной шуткой. Вылитый сэр Эдвард, только с усами.

Эмерсон подошёл к окну и распахнул ставни.

– Дождь прекратился. Я прибежал вчера вечером, как только Дауд сообщил мне, что ты здесь, но скоро должны появиться и все остальные. Нам нужен военный совет.

– Сюда приходить глупо. Почему бы нам не вернуться домой?

– Сомневаюсь, что дети будут долго ждать. Они очень беспокоились о тебе, дорогая. Признаюсь, по Рамзесу трудно судить, но он довольно часто моргал. Нефрет была вне себя; она без умолку твердила, что вела себя с тобой скверно и несправедливо, и что ей следовало пойти с тобой в школу.

– Чепуха, – отмахнулась я (но, признаюсь, меня это тронуло и обрадовало).

– В любом случае, – Эмерсон вернулся к кровати, – Кадиджа сообщила мне, что твоё вчерашнее легкомысленное платье починить не удастся. И ты не сможешь ехать, завернувшись в одеяло. Я мог бы, пожалуй, перекинуть тебя через седло, как шейх, привозящий домой новое приобретение для своего гарема, но тебе будет не очень-то удобно.

Он стоял, улыбаясь мне. Голубые глаза сияли сапфировым блеском, чёрные волосы волнами падали на лоб.

– Я так сильно тебя люблю, Эмерсон, – прошептала я.

– Хм-мм, – отозвался Эмерсон. – Думаю, они ещё долго не появятся здесь…

Они пришли слишком рано. Эмерсон едва успел поправить одеяло, как Нефрет ворвалась в комнату и бросилась ко мне. Рамзес и Давид стояли в дверях. Лицо Давида расплылось в улыбке, а Рамзес дважды моргнул, прежде чем Эмерсон вытолкнул их и задёрнул занавеску.

Нефрет принесла мне чистую одежду. Только женщина могла до этого додуматься! Она даже догадалась захватить мой пояс с инструментами, и, застёгивая его на талии, я поклялась, что больше никогда и никуда не выйду без него. Потом пришлось пересказывать мою историю. Некоторые моменты были новыми и для Абдуллы, и для Дауда, поэтому рассказ получился длинным. Не успела я закончить, как солнце пробилось сквозь облака, озарив комнату тусклым светом.

– Опять этот человек! – воскликнул Абдулла. – Неужели мы никогда от него не избавимся?

– И хорошо, что мы от него не избавились, – возразил Рамзес. – Забудьте о Сети, хотя бы на время. Настоящая опасность – это Берта.

– Возможно, теперь всё иначе, – рассудительно произнесла я. – Сети известна её нынешняя личность, как и сэру Эдварду. Не могу поверить, что они не предприняли никаких попыток её разыскать.

– Нам лучше лично убедиться, – заметил Рамзес.

– Да, именно так, – согласился Эмерсон. – Она слишком часто ускользала от Сети и от нас. Но на этот раз…

Он щёлкнул зубами. В дальнейших словах не было необходимости. Справедливость следует смягчать милосердием, но я не нашла в своём сердце жалости к Берте. Она убивает безжалостно и беспощадно, будто охотник, расправляющийся с безобидным оленем.

Мы решили немедленно переправиться в Луксор. Дауд и Абдулла без обиняков заявили, что собираются сопровождать нас, и, выйдя из дома, мы увидели ещё полдюжины наших рабочих, ожидавших нас явно с тем же намерением. Среди них оказался и Селим; он приветствовал нас возгласом и улыбкой и пошёл рядом с Давидом, когда мы двинулись по тропе.

Я была потрясена, увидев, какие разрушения оставила после себя буря. Земля быстро высыхала, но дождь прорыл глубокие траншеи в склоне холма, и несколько бедных домов, построенных из тростника и высушенного на солнце кирпича, превратились в кучи грязи. Жители Гурнаха в полном составе осматривали ущерб и обсуждали его, а некоторые даже начали расчищать завалы.

– Надеюсь, никто не пострадал, – сказала я Абдулле, который шёл рядом со мной.

– У них было время выбраться и найти какие-нибудь другие места, где можно укрыться, – равнодушно бросил Абдулла.

– Да, но…– Я остановилась. Рядом с бесформенной кучей земли сидела на корточках женщина, раскачиваясь взад-вперёд и издавая пронзительные вопли. – Боже мой, Абдулла, там наверняка кого-то засыпало заживо!

Бессловесный крик Абдуллы заставил остальных обернуться, но было слишком поздно; люди находились всего в нескольких шагах от неё, но не смогли бы вовремя её остановить. Её палец уже лежал на спусковом крючке, когда она выпрямилась, и, даже не удосужившись послать мне проклятие, она выстрелила трижды, прежде чем её раздавило тяжестью нескольких человек.

Я слышала удары пуль, но не чувствовала их, потому что они попали не в моё тело. Времени оставалось всего на один шаг, и только один человек смог его сделать. Он упал на меня, и я обняла его обеими руками, когда мы вместе рухнули на землю. Я слышала громкие голоса и видела бегущие фигуры, но лишь как нечто отдалённое и не касавшееся меня; мои глаза и весь мой разум приковало к телу мужчины, чью голову я держала. Белый халат был багровым от груди до талии, и пятно растекалось с ужасающей быстротой. Нефрет стояла на коленях рядом с нами, её руки крепко сжимали кровоточащие раны. Мне не нужно было видеть её пепельно-серое лицо, чтобы понять, что надежды нет.

Глаза Абдуллы открылись.

– Вот так, Ситт, – выдохнул он. – Я умираю?

Я сильнее прижала его к себе.

– Да, – пробормотала я.

– Это... хорошо. – Взгляд Абдуллы потускнел, но продолжал медленно скользить по лицам, склонившимся над ним, и, казалось, ему было приятно их видеть. Он снова посмотрел на меня. Губы его зашевелились, и я наклонила голову, чтобы расслышать шёпот. Я думала, что Абдулла уже ушёл, но он хотел сказать ещё что-то.

– Эмерсон… Присмотри за ней... Она не...

– Обещаю, – Эмерсон взял его за руку. – Обещаю, старый друг. Иди с миром.

Именно он закрыл остановившиеся глаза Абдуллы и сложил ему руки на груди. Я передала его Дауду, Селиму и Давиду; теперь им надлежало заботиться о нём. Мужчины плакали. Нефрет рыдала на плече Рамзеса, а Эмерсон отвернулся и поднёс руку к лицу. Тёмные, серьёзные глаза Рамзеса встретились с моими над склонённой головой Нефрет. Он не пролил ни слезинки – как и я.

Берта скончалась от многочисленных травм, включая несколько ножевых ранений. Было бы сложно определить, чья рука нанесла смертельный удар.

Я смутно помню, что произошло сразу после этих событий. Мы вернулись домой, чтобы подготовиться к похоронам, которые должны были состояться вечером. Моя одежда была липкой от крови, но я отказалась от предложения Нефрет помочь. Умывшись и переодевшись, я ушла в свою комнату. Остальные сидели в гостиной. В случае утраты общение часто помогает хоть как-то утешиться, но мне не хотелось никого видеть – даже Эмерсона.

Мои глаза оставались сухими. Мне хотелось плакать; горло так сжалось, что я едва могла глотать, словно слёзы были заперты непреодолимым барьером. Я сидела на краю кровати, сложив руки на коленях, и смотрела на окровавленную одежду, разбросанную на стуле.

Он был не слишком-то высокого мнения обо мне – как и о любой другой женщине – когда мы впервые встретились. Перемена происходила так медленно, что трудно было вспомнить точный момент, когда подозрение сменилось привязанностью, а презрение – дружбой, а затем и чем-то бо́льшим. Я вспомнила тот день, когда он привёл меня к жуткому узилищу, где томился Эмерсон. Когда я не выдержала, он назвал меня «дочерью» и погладил по голове; а потом удалился, чтобы собрать своих людей и сразиться вместе с ними за освобождение человека, которого любил, как брата[221]. И это был не единственный раз, когда он рисковал жизнью – и ради любого из нас, и ради нас обоих.

Я вспомнила своего отстранённого, равнодушного отца. Я вспомнила своих братьев, которые игнорировали и оскорбляли меня, пока я не унаследовала папины деньги – единственное, что получила от него. И, вспомнив тёплые объятия Дауда, любовную заботу Кадиджи и предсмертные слова Абдуллы, я осознала, что моя настоящая семья – они, а не равнодушные чужаки, разделявшие со мной имя и кровь. Но слёзы по-прежнему не текли.

А как ему нравилось плести заговоры со мной против Эмерсона – и с Эмерсоном против меня... Я вспомнила самодовольную улыбку, с которой он сообщал: «Каждый из вас пришёл ко мне. И каждый просил ничего не говорить другим»; его театральное ворчание: «Ещё один труп. Каждый год – ещё один труп!» Как он пытался подмигнуть мне…

Именно мелочи, а не что-то большое, ранят сильнее всего. Плотину прорвало, и я бросилась лицом вниз на кровать, заливаясь слезами. Я не услышала, как открылась дверь. Я не ощущала чьего-либо присутствия, пока рука не легла мне на плечо. Это был не Эмерсон. Это была Нефрет, с мокрым лицом и дрожавшими губами. Мы плакали вместе, обнявшись. Объятия Эмерсона утешали меня много раз, но сейчас мне требовалось именно это – другая женщина, чтобы горевать так же, как горевала я, не стыдясь слёз.

Она обнимала меня, пока мои рыдания не перешли в сопение, и я насквозь промочила и свой, и её платок. Я вытерла остатки слёз пальцами.

– Я рада, что это ты, – пробормотала я. – У Эмерсона никогда нет носового платка.

– А ты рада? – Она знала, что моя попытка пошутить – способ восстановить самообладание, но в глазах плескалась тревога. – Я не знала, стоит ли мне входить. Я долго ждала у двери. Я не знала, нужна ли я тебе.

– Ты моя самая любимая дочь, и очень мне нужна.

При этих словах она зарыдала, и я вновь присоединилась к ней, а потом мне пришлось порыться в ящиках в поисках нового платка. Я промыла покрасневшие глаза, пригладила волосы, и мы вместе пошли в гостиную. Там сидели Рамзес, Эмерсон и Давид, который наложил на тарелку еды и принёс её мне. Мы говорили о пустяках, потому что важные вещи всё ещё были слишком болезненными.

– Жаль школу, – вздохнула Нефрет. – Полагаю, её теперь закроют.

– Миссис Вандергельт могла бы взять её на себя, – предположил Рамзес.

– Отличная идея, – обрадовалась я. – Они знают… Сайрусу и Кэтрин уже сообщили о том, что произошло?

Ответил Давид. Глаза у него покраснели, но он был совершенно спокоен; и мне показалось, что он обрёл новую зрелость и уверенность в себе.

– Я написал им. Они ответили, что хотят быть на похоронах сегодня вечером.

– Хорошо. – Я отставила нетронутую еду и встала. – Давид, ты пойдёшь со мной? Мне нужно тебе кое-что сказать.

Из коллекции писем B:

...так что вот увидишь, Лия, дорогая, всё будет хорошо! Тётя Амелия пишет твоим родителям, и я ни на секунду не сомневаюсь, что они сделают всё именно так, как она им говорит.

Не скорби по Абдулле. Если бы он мог выбрать смерть, то выбрал бы именно такую. Будь благодарна за то, что знала его, пусть даже и недолго, и радуйся, как и мы, что он избежал болезни и долгого, медленного угасания.

Думаю, ты бы нашла эти похороны трогательными, несмотря на их необычность. Кортеж возглавляли шесть бедняков, многие из которых были слепыми (что, к сожалению, слишком легко найти в этой стране, где так распространена офтальмия[222]), скандировавших символ веры: «Нет Бога, кроме Бога, и Мохаммед – пророк его; да благословит его Бог и сохранит его!» Сыновья, племянники и внуки Абдуллы следовали за бедняками, а за ними шли три юноши, которые несли Коран и распевали нежными высокими голосами то ли молитву, то ли стихотворение о Страшном Суде. Слова очень красивые. Я помню лишь несколько стихов: «Я превозношу совершенство Того, Кто создал всё, что имеет форму. Как щедр Он! Как милостив Он! Как велик Он! Даже если раб восстаёт против Него, Он защищает».

Профессор и Рамзес были среди тех, кому разрешили нести носилки, на которых лежало тело, без гроба, завёрнутое в тонкие ткани. Сразу после них шли Фатима, Кадиджа и другие женщины семьи. Остальные шагали за ними. Конечно же, присутствовали Вандергельты, мистер Картер, мистер Айртон и даже месье Масперо! По-моему, очень мило со стороны Масперо. К счастью, профессор был слишком занят попытками сохранить спокойствие, чтобы вступать с ним в спор. Как бы рассмеялся Абдулла!

После молитвы в мечети мы направились на кладбище и увидели, как Абдуллу похоронили в гробнице. Когда ты вернёшься в Египет, я отведу тебя туда. Это прекрасная гробница, соответствующая высокому статусу Абдуллы: под землёй находится сводчатая камера из оштукатуренного глиняного кирпича, а над ней – небольшой памятник, называемый шахид[223]. Я увела тётю Амелию, прежде чем мужчины заменили кровельные камни и засыпали отверстие.

Думаю, она до самого конца не осознавала, как сильно он дорог ей, а она – ему. Разве кто-то не говорил, что женщину судят по мужчинам, которые любят её настолько, что готовы за неё умереть? (Если нет, то я приписываю эту заслугу себе.) Что же тогда, чёрт возьми, нам думать о тёте Амелии?! Профессор (разумеется), Гений Преступлений и благородный египетский джентльмен – ведь именно таким сэр Эдвард и был, пусть и не по рождению, но по природе.

«А как же Гений Преступлений?» – спросишь ты. Что ж, дорогая, мы не нашли и следа его. И поверь, профессор искал везде! Видела бы ты его лицо, когда тётя Амелия повторила ему некоторые слова Сети! На этот раз она ничего не утаила, и очень хорошо; сомневаюсь, что мы видели Сети в последний раз. Честно говоря, дорогая, я бы с удовольствием познакомилась с этим человеком! Он вёл себя как истинный джентльмен. Вот что, по-моему, на самом деле бесит Профессора. Он бы предпочёл, чтобы Сети вёл себя как невоспитанная скотина, и тогда у профессора имелась бы возможность презирать его.

Сэр Эдвард тоже скрылся. Он так и не вернулся домой, но написал профессору. Письмо было очень вежливым и крайне занимательным. По крайней мере, мне оно показалось занимательным. А профессору – нет.

Мои дорогие профессор и миссис Эмерсон,

Надеюсь, вы простите мне грубость – то, что я покинул вас так внезапно и без формального прощания; но уверен, что вы понимаете причины моего поступка. Прошу вас хорошенько подумать, прежде чем решиться подать на меня официальную жалобу. Вам будет трудно доказать, что я совершил преступление, а само разбирательство станет достаточно неприятным и приведёт всех нас к неоправданной затрате времени.

Примите мои соболезнования в связи со смертью Абдуллы. Я научился им восхищаться, хотя, боюсь, он не ответил мне взаимностью. Один знакомый вам джентльмен также просил меня выразить свои сожаления. Он винит себя (вы же знаете восприимчивость его совести) в том, что не смог вовремя задержать известную вам даму. Из-за ненастной погоды, как вы, несомненно, помните, мы смогли добраться до Луксора только после того, как её предупредили о вашем и моём побеге. Она, судя по всему, поняла, что игра окончена, и что наш друг идёт по её следу – и, уверяю вас, так оно и было. Мы добрались до Гурнаха менее чем через час после этого печального события. Мой друг также просил передать вам, что для мужчины нет большего счастья, чем умереть за любимую женщину – и что это его твёрдое убеждение. Не могу сказать, что разделяю это чувство, но нахожу его достойным восхищения.

Передайте мои приветствия (не осмеливаюсь выразиться сильнее) мисс Форт, вашему сыну и его другу. С нетерпением жду возможности нашей новой встречи.

Будучи преисполнен к вам искреннего уважения,

подписываюсь своим настоящим именем –

Эдвард Вашингтон.

Вскоре мы вернулись к работе – ведь нет лучшего способа справиться с горем, чем постоянный труд. Я чувствовала, что жизнерадостная и, можно сказать, богохульная энергия Эмерсона поутихла. Он скучал по Абдулле, как и все мы; трудно было представить себе жизнь без него. Однако Селим вполне справлялся. Он обладал той же властной аурой, которой в неизмеримо большей степени обладал его отец, и рабочие приняли его главенство без возражений. Хотя, если честно, немного поддразнивали его, и он совершенно серьёзно заявил мне, что намерен отрастить бороду.

Жизнь должна продолжаться, как я и сказала Эмерсону. (Не буду записывать его ответ.) Удовольствие мужа от работы омрачало не что-то одно, а совокупность причин: кропотливая работа по расчистке гробницы номер Пять; рост общественной активности в результате прибытия месье Масперо и ряда других учёных, желающих увидеть открытие мистера Дэвиса; и, прежде всего, сильнейшее расстройство из-за того, что мистер Дэвис уничтожает одно из важнейших открытий, когда-либо сделанных в Долине Царей.

Эмерсон использовал слово «уничтожает», и то же самое можно сказать и о «важности». Он склонен преувеличивать, когда злится. Пока было неясно, насколько значительной может оказаться находка, но она, безусловно, представляла интерес, и я была вынуждена согласиться, что расчистку гробницы можно было бы провести и получше.

Вернувшись в Долину в четверг, мы обнаружили, что Нед Айртон удаляет насыпь от входного коридора. Мрачное выражение лица Эмерсона, когда он стоял, уперев руки в бока, и наблюдал за происходящим, могло бы повергнуть в панику кого угодно. Нед начал заикаться.

– Сэр… миссис Эмерсон… д-доброе утро всем, я рад вас видеть. Абдулла бы нам сейчас пригодился, согласны? Но с панелями всё будет в порядке, вот увидите. Я вставляю подпорки, пока убираю из-под них обломки, и я очень осторожен, и я… э-э…

– Вполне, – ответил Эмерсон голосом, похожим на раскаты грома. Он посмотрел на полоски пыли на лестнице. – Вода. Вчера шёл дождь. Довольно сильный.

– Никакого ущерба, – отозвался Нед. Голос его дрогнул, но он расправил плечи и смело продолжил: – Именно так. Месье Масперо был здесь вчера, и он…

– Был здесь? – повторил Эмерсон.

Рамзес сжалился над своим несчастным юным другом.

– Отец, люди уже должны быть на месте; разве ты не хочешь убедиться, что потолок в дальнем углу надёжно укреплён, прежде чем они начнут? У Селима нет опыта Абдуллы.

Долг и забота о безопасности своих людей всегда были для Эмерсона превыше всего. Он позволил Давиду и Нефрет увести себя.

С разрешения отца Рамзес провёл большую часть этого и следующего дня с Недом, хотя не думаю, что мог чем-то помочь. Его рассказы были неутешительными. Конечно, я не советовала ему кривить душой, но мне бы очень хотелось, чтобы он хоть немного уклонился от прямого ответа.

– В гробнице собралось немного воды ещё до недавней бури, – повествовал Рамзес. – То ли конденсат, то ли дождь, проникший сквозь длинную трещину в потолке. Ничего не было сделано для укрепления золотой фольги на панелях. Честно говоря, непонятно, что тут поделать. Она исключительно хрупкая, и большая её часть уже отслоилась, просто лежит на поверхности; даже дыхание её тревожит.

Эмерсон обхватил голову руками.

– Парафин, – предложила я. – Я часто и успешно им пользовалась.

– Нед, конечно, думал об этом. Но наносить его пришлось бы очень осторожно, чуть ли не каплю за каплей, и это заняло бы много времени.

Я с тревогой посмотрела на Эмерсона, чьё лицо было скрыто, но из-под рук доносились странные стоны.

– Ну, ничего страшного, – заявила я с энтузиазмом. – Пора нам привести себя в порядок. Кэтрин и Сайрус придут на ужин.

Я пригласила Масперо, но мадам сослалась на то, что они уже приглашены в другое место. Очень кстати, учитывая как состояние Эмерсона, так и то, что нам нужно было уладить ряд нерешённых вопросов, которые мы могли обсудить только со старыми друзьями.

Школа стала главным интересом Кэтрин, и какое-то время она ни о чём другом не говорила. Владельцем здания оказался наш старый друг Мохассиб, который с радостью передал Кэтрин право аренды.

Сайрус не особенно радовался этому приобретению:

– Почему бы нам просто не построить новый дом? С этим связаны довольно неприятные воспоминания.

– Чистое суеверие, дорогой, – спокойно отпарировала Кэтрин. – Эта женщина мертва, а её помощница исчезла. И больше не посмеет показаться в Луксоре. Нельзя бросить учениц на произвол судьбы. Ни одна из них ничего не знала.

– За исключением некоторых женщин из Дома… из того дома, – добавила я. – Власти заверили меня, что он будет закрыт.

– На какое-то время – возможно, – цинично заметил мой бестактный сын. – Подобные места умеют выживать, тем или иным образом.

– Нет, если только это в моих силах, – с пылом вмешалась Нефрет. – Мы с миссис Вандергельт найдём этим девушкам достойную работу – горничными и служанками – пока их не научат чему-нибудь получше.

У Сайруса отвисла челюсть.

– Горничными? Где? Кэтрин, ты…

– Сайрус, не суетись. Ты же знаешь, домашняя прислуга – это моя ответственность.

Я поманила Фатиму, которая поспешила наполнить бокал Сайруса.

– Фатима будет одной из ваших учениц, Кэтрин, – попыталась я сменить тему. – Странно, не правда ли, что добро может родиться из такого великого зла? Хотя это, конечно, и не было её главной целью, но Берта всё же внесла свой вклад в защиту угнетённых женщин, основав эту школу и даже пробудив стремления в самых угнетённых представительницах нашего пола.

Эмерсон презрительно фыркнул, а Рамзес добавил:

– А также убивая их безжалостно и жестоко, когда это было ей выгодно. Так проявлялось её извращённое понимание правосудия. Тех, кто не исполнял её приказы, постигала та же участь, что описана в «Книге мёртвых». У чудовища Амнет была голова крокодила.

– Боже правый, какая фантастическая идея! – воскликнула я. – И всё же…

Моя рука потянулась к амулету на шее. Рамзес кивнул.

– Да. Обезьяна, хранящая равновесие – символ, который она выбрала для своей организации. Справедливость, которая свершилась. Как ты и сказала, матушка, странно всё складывается.

Самой удивительной новостью, которую я услышала в тот вечер от Фатимы, оказалась та, что Лейла вернулась в свой дом в Гурнахе.

– Поразительная наглость! – воскликнул Сайрус.

– Не совсем, – ответила я, поскольку у меня было время всё обдумать. – Как только она узнала о смерти Берты – а такие новости распространяются быстро – то поняла, что можно спокойно вернуться. Мы не будем предпринимать против неё никаких действий, поскольку в большом долгу перед ней. Возможно, мне стоит навестить её и…

Непристойное замечание Эмерсона свидетельствовало о его неодобрении этой идеи.

– Это было бы неразумно, матушка, – поспешил высказать своё мнение Рамзес.

– Тогда… да, думаю, вам с Давидом стоит съездить… ненадолго, я имею в виду. Благодарность важнее приличий, и вы ей жизнью обязаны. Можете привезти ей хороший подарок.

– Я так и намеревался, матушка, – ответил сын. И действительно, когда я вспомнила об этом несколько дней спустя, он заверил меня, что всё уже исполнено надлежащим образом[224].

В течение следующих нескольких дней Сайрус подзабросил собственные раскопки, которые, как он честно признался, ему изрядно наскучили. Он был не единственным страстным археологом-любителем среди жаждавших увидеть погребальную камеру гробницы мистера Дэвиса. В Луксор приехали наш старый друг, преподобный мистер Сейс, мистер Каррелли[225], месье Лако[226] – поток посетителей был бесконечным, и его неуклонно пополняли (по словам Эмерсона) «все безмозглые светские завсегдатаи, желающие поглазеть» Сайрус – к его великому удовольствию – принадлежал к первой категории, а не ко второй. Кэтрин любезно отказалась сопровождать его, несмотря на восторженные описания мужем золотой короны («Пекторали», – перебил Рамзес) и покрытых золотом панелей («Того, что от них осталось», – пробормотал Эмерсон).

Входной коридор к тому времени уже расчистили; злосчастная панель покоилась на деревянном каркасе, и нужно было лишь пригнуться и пройти под ним. Когда я лично посетила погребальную камеру – ибо не видела причин отказываться, ведь все «безмозглые» посетители Луксора уже побывали там – то меня потрясло, насколько ухудшились условия со времени моего первого визита. Пол выглядел так, будто был устлан золотыми хлопьями, осыпавшимися с панелей святилища. Фотограф приставил штатив к саркофагу, чтобы поближе рассмотреть четыре канопы, которые всё ещё стояли в нише. Боюсь, я забылась. Повернувшись к Неду, сопровождавшему меня, я воскликнула:

– Панели! Почему вы не опустили ту, что прислонена к стене?

Ещё несколько золотых хлопьев медленно упали на пол, а из-под чёрного колпака камеры[227] раздался бессловесный гул протеста.

– Да, сэр, сию минуту, – Нед дёрнул меня за рукав. – Нам лучше уйти, миссис Эмерсон. Он очень нервничает, когда во время фотосъёмки рядом находится люди. Можете прийти завтра, когда он закончит.

Я была настолько огорошена увиденным, что смысл его последней фразы дошёл до меня лишь после того, как мы вышли из гробницы.

– Вы сказали, он закончит сегодня? – спросила я. – Но он наверняка вернётся, чтобы сфотографировать саму мумию, когда вы поднимете крышку гроба. Когда это произойдёт?

– Не знаю. Это решать мистеру Дэвису.

– И месье Масперо.

– Конечно, – быстро добавил Нед. – Через несколько дней сюда приедет мой друг Гарольд Джонс[228], чтобы сделать наброски и зарисовки.

– Я думала, что этим занимается друг мистера Дэвиса, мистер Смит.

– Раньше занимался. Хм... там, внизу, не очень-то приятно, в жаре и пыли.

– Согласна. Неприятно.

Дальнейшее расследование принесло сведения, которые я надеялась не услышать. Мистер Дэвис действительно уволил фотографа, которому следовало вернуться в Каир немедленно после проявки последней пластины. Как, несомненно, известно всем моим читателям (а если нет, то они попросту не обратили внимания на мои замечания о методах раскопок), это означало отсутствие фотодокументации как расчистки погребальной камеры, так и самой мумии. И мистер Дэвис не собирался нанимать другого фотографа.

Обо всём этом мне сообщил мистер Вейгалл. Я перехватила его в тот же день, когда он покидал Долину, и прижала к скале, так что он не мог удалиться, не сбив меня с ног. Я указала ему самым тактичным образом, что, как представитель Ведомства древностей, он может настаивать на выполнении этого основного требования к раскопкам. Он, очевидно, не собирался ни делать этого, ни ссылаться на авторитет месье Масперо. Когда я предложила услуги Давида и Нефрет, Вейгалл закусил губу, скривился и процедил, что передаст мистеру Дэвису моё щедрое предложение.

Оставалось одно – обратиться к самому Масперо. Хотя я и не питала больших надежд на успех, но решила попробовать. Когда мы вернулись домой, я уже собиралась отправить записку с извещением о намерении явиться на чай к нему и мадам – ситуация, как мне казалось, была настолько отчаянной, что оправдывала подобную бесцеремонность – когда Фатима передала мне послание, в корне изменившее мои намерения. Оно пришло в полдень, и из неожиданного источника – от фотографа, мистера Пола.

Само письмо было ещё более удивительным. Мистер Пол сожалел, что не смог познакомиться со мной – ведь он, конечно же, знал меня понаслышке. У него имелись новости чрезвычайной важности, которые он мог сообщить только мне. Он уезжает вечерним поездом в Каир; не повидаюсь ли я с ним на вокзале для короткой беседы, которая, как он уверен, будет мне весьма интересна?

Уверен, нет нужды повторять мысли, пришедшие мне в голову. Проницательный Читатель предугадает их. Моё решение было бы столь же легко предугадать. Как я могла не пойти? Опасности никакой – ведь платформа полна туристов и местных жителей, ожидающих поезда. Моя первоначальная идея – навестить месье Масперо – послужит оправданием моего отсутствия.

Я предусмотрительно надела рабочий костюм, пояс с инструментами и взяла с собой самый прочный зонтик – вместо нарядного платья, в которое хотела облачиться для визита к Масперо. Эмерсон – единственный человек, которому я сообщила о своём намерении – не возражал, но выдвинул единственное условие: чтобы я позволила кому-нибудь из наших сопровождать меня.

С Хассаном, следовавшим за мной на почтительном расстоянии, я добралась до вокзала примерно за пятнадцать минут до отправления поезда. На платформе царила давка, раздавались громкие голоса, люди толкались и пихались. Я заняла позицию у одной из стен вокзала, крепко сжав зонтик, и настороженно оглядывала толпу.

Я никогда не видела мистера Пола лицом к лицу, но сразу его узнала, когда он появился. На нём были очки в золотой оправе и довольно вульгарный полосатый фланелевый костюм. Пряди седых волос прилипли к лысеющей голове. Плечи сгорбленные, походка медленная и скованная, как у человека, страдающего ревматизмом.

Когда он приблизился ко мне, его шаг стал шире, сгорбленная фигура выпрямилась, голова поднялась. Это было похоже на сказочные превращения, когда по мановению волшебной палочки скрюченный старик преображается в принца. У меня перехватило дыхание.

– Не кричите, умоляю, – быстро сказал Сети. – Ибо если вы попытаетесь это сделать, придётся заставить вас замолчать способом, который мне очень приятен, а вот вам волей-неволей придётся возражать. И подумайте об ущербе для своей репутации. Обнимать незнакомца на платформе на глазах у пятидесяти человек!

Стена за спиной не позволяет враждебно настроенным личностям подкрасться к тебе, но также не даёт ускользнуть от них, когда они стоят прямо перед тобой. Руки Сети были полусогнуты, а кисти слегка опирались на стену. Я знала, что произойдёт, если я попытаюсь поднять зонтик или отшатнуться.

– Вы не сможете целовать меня долго, – с сомнением заметила я.

Сети запрокинул голову и приглушённо рассмеялся.

– Вы так считаете? Моя дорогая Амелия, мне нравится, как вы мгновенно переходите к делу. Большинство женщин стали бы визжать или упали бы в обморок. Поверьте, я бы мог целовать вас достаточно долго, пока мои пальцы не нащупают нужный нерв, который мгновенно и безболезненно лишит вас сознания. Не искушайте меня. Я предложил это свидание, потому что хотел попрощаться при более романтических обстоятельствах, чем те, что сложились при нашей последней встрече, а также подумал, что у вас могут возникнуть вопросы.

– И ещё потому, что вам хотелось покрасоваться, – презрительно бросила я. – Это превосходная маскировка, но я бы узнала вас, если б могла хорошенько разглядеть.

– Возможно. Я принял меры предосторожности, проведя бо́льшую часть времени в глубинах этой гробницы, – он насмешливо улыбнулся. – За последние дни я неплохо освоил фотографирование.

– Чёрт возьми! В тот вечер, когда сэр Эдвард ужинал с вами…

– Он дал мне краткий инструктаж по предмету, в котором я был совершенно несведущ, – любезно согласился Сети. – У меня множество талантов, но фотография к ним не относится. Пластинки, которые я сделал в тот первый день, оказались полной катастрофой. Они были настолько плохи, что мы решили: Эдварду стоит приехать и «помочь» мне. После чего он выполнил основную работу. Но, боюсь, мистер Дэвис будет разочарован некоторыми фотографиями.

Меня охватило жуткое предчувствие.

– О Боже! Неужели фотографического свидетельства всё-таки не осталось?

– Вас действительно так волнуют эти клятые.… простите… ваши могилы, да? – Из его улыбки исчезла насмешка, взамен появились нежность и доброта. Я отвела взгляд.

Раздался свисток кондуктора. Сети оглянулся через плечо.

– Так вот что я хотел сказать вам, Амелия. Я не могу передать мистеру Дэвису все фотографии, сделанные Эдвардом; даже такой полный невежда, как он, мог бы заметить, что некоторых предметов, изображённых на фотографиях, больше нет в гробнице – или в гробу.

– Что! Как? Когда?

– Накануне прибытия месье Масперо в Луксор. – Странные глаза за очками в золотой оправе сияли. – Подкупить этих бедолаг-охранников несложно, но ваш муж может считать себя счастливчиком, что Эдвард сумел уговорить его не идти в Долину той ночью. Ну, право, дорогая Амелия, не стоит так возмущаться. Ведь моя профессия – грабить гробницы.

– Что вы украли? Как вы…

– Боюсь, у меня нет времени отвечать на все ваши вопросы. Будьте уверены, я нанёс минимальный ущерб – меньший, чем, полагаю, эта грубая стая так называемых профессиональных учёных. У меня работают самые опытные реставраторы – или фальсификаторы, если вам больше нравится такой термин, – и с изъятыми мной артефактами будут бережно обращаться. Фотоотчёт готов. Однажды, когда мне уже не придётся беспокоиться об уголовном преследовании, он станет доступен миру – и вам. Я сделал это для вас, знаете ли. Как справедливо, что влияние благородной женщины может исправить даже злодея! Прощайте, дорогая Амелия. Сегодня – прощайте.

Поезд тронулся. Он наклонил голову, и на мгновение мне показалось, что он… Я ничего не могла поделать. Вместо этого его губы коснулись моего лба, а затем Сети повернулся и побежал. Взобравшись на подножку последнего вагона, он послал мне прощальный воздушный поцелуй.

Пожалуй, больше всего мне льстило то, что Сети считал само собой разумеющимся – я не стану утруждать себя телеграфированием властям в Каире. К тому времени, как поезд достигнет этого города, мистер Пол уже давно исчезнет.

Поспешила ли я домой, чтобы всё рассказать Эмерсону? Нет. Я расскажу ему и остальным, когда придёт время; я решила ничего от них не скрывать. Но время ещё не пришло.