Обезьяна – хранительница равновесия

-16-

Последняя катастрофа – а иначе и не назовёшь – произошла в следующую пятницу. Нефрет была единственной из нас, кому разрешили присутствовать при окончательном извлечении мумии. Как ей это удалось, я не знаю – и предпочитаю не спрашивать. Её квалификация была не хуже, а то и лучше, чем у многих присутствовавших, но, подозреваю, не её профессиональные знания обеспечили ей разрешение мистера Дэвиса и месье Масперо. Мы наблюдали, как они проходят мимо: Масперо и Вейгалл; Нед и мистер Дэвис в своих нелепых гетрах и широкополой шляпе; вездесущий мистер Смит.

Нефрет вернулась лишь ближе к вечеру. Мы ждали её – словно стая стервятников, как заметил Рамзес – у нашей гробницы, ибо неуклонно возраставшее любопытство затрудняло работу, и мы, наконец, отпустили людей и устроились в тени. Эмерсон яростно курил, а я пыталась отвлечься, делая записи в дневнике. Рамзес что-то строчил в своём блокноте, по-видимому, не поддавшись всеобщему любопытству; но он первым вскочил на ноги, когда Нефрет, пошатываясь, шла по тропинке. Он поспешил ей навстречу и нашёл для неё удобный камень, пока я открывала бутылку с водой.

Эмерсон вынул трубку изо рта.

– Осталось ли что-нибудь от гроба или мумии? – спросил он.

Тихий мурлыкающий голос предостерегал Нефрет, но она была слишком расстроена, чтобы обращать на это внимание. Она вытерла рот рукавом и отдала мне бутылку.

– Крышка гроба состоит из трёх частей. Её кладут на мягкие подносы. Мумия... Голова и шея мумии уже видны. Когда Масперо и другие убрали крышку гроба, они обнаружили, что тело полностью покрыто листами толстого золота. Они сняли их и подняли тело.

Эмерсон издал крик, похожий на вопль раненого животного.

– Всё хуже и хуже, – продолжала Нефрет. Она говорила очень быстро, словно хотела поскорее с этим покончить. – Под мумией была вода. И ещё золото. На одном из листов была надпись. Месье Масперо сказал, что это один из эпитетов Эхнатона. Само тело было завёрнуто в льняную ткань, очень тонкую, но тёмную. Мистер Дэвис схватил ткань и попытался её стянуть, и кожа сошла вместе с ней, обнажив рёбра. Там было ожерелье – скорее всего, воротник. Мистер Дэвис снял его и пошарил рядом, выискивая рассыпавшиеся бусины, а потом вся мумия просто… просто рассыпалась в прах. От неё остались одни кости.

– А как же голова? – спросил Рамзес. Голос его звучал совершенно спокойно, но он достал из кармана пачку сигарет и закурил. Я не стала комментировать.

– Мистер Дэвис снял пектораль – он всё ещё думает, что это корона. Лицо было повреждено, но немного кожи осталось. Сначала. Один из зубов выпал, когда он... Ну, короче говоря, все скакали вокруг и поздравляли друг друга, а мистер Дэвис без устали кричал: «Это королева Тия! Мы её нашли!» Только они её не нашли, понимаете?

– Что ты хочешь сказать? – спросила я. Эмерсон поднял склонённую голову.

– Они хотели вызвать врача, чтобы он осмотрел кости, – объяснила Нефрет. – Чтобы определить пол. Там не было… – Она взглянула на меня. – По крайней мере, я не видела… Но могла бы и не увидеть.

– Конечно, – согласилась я. – Вполне, если тело развалилось так быстро и полностью. Но там же была ты. Зачем им понадобилось посылать за другим квалифицированным врачом?

– Не говори глупостей, тётя Амелия. Думаешь, кто-нибудь из них посчитал, что нужными знаниями обладаю я? Женщина? Нед заступился за меня, и мистер Дэвис позволил мне взглянуть, весело посмеиваясь над самой этой мыслью. Я сказала ему, что это не женский скелет, но он только продолжал хихикать.

– Ты уверена в поле? – спросил Рамзес.

– Насколько могу быть уверена после столь краткого осмотра. Я не осмелилась ни к чему прикоснуться. Череп местами повреждён, но неповреждённые части типично мужские – надглазничные дуги, общий мышечный рисунок, форма челюсти. Мне не разрешили ничего измерить, но угол лобковой дуги выглядел…

– Значит, скелет остался цел, – заключила я.

– Кроме головы. Она была в плохом состоянии, – призналась Нефрет.

– Тогда это Эхнатон! – воскликнул Эмерсон. – Останки самого загадочного из египетских фараонов, обшаренные стаей стервятников в поисках золота!

– Мистер Дэвис по-прежнему уверен, что это королева, – ответила Нефрет. – Он отправился на поиски врача – «настоящего врача». – Чувство юмора пересилило её профессиональную досаду; она рассмеялась. – Можете представить, как он пробирается сквозь толпу туристов, крича: «Есть ли здесь врач?» Он вернулся, волоча за собой невезучего американского гинеколога, и, возвысившись над беднягой, воскликнул: «Мы нашли королеву Тию! Это женский скелет. Несомненно, женский, не так ли, доктор?» Ну, что мог сказать этот человек? Он согласился и сбежал. И я тоже. Я больше не могла этого вынести.

Рамзес слегка изменил позу.

– Отец, ты хорошо разглядел иероглифическую надпись на гробе?

– Недостаточно хорошо, – кисло отозвался Эмерсон. – Картуши удалили, но эпитеты принадлежали Эхнатону. «Живущий в истине, прекрасное дитя Атона» – и так далее.

– Верно, – кивнул Рамзес, выглядя таким же загадочным, как Эхнатон.

Эмерсон бросил на сына подозрительный взгляд.

– Что ты несёшь?

– Перестань! – воскликнула я. – Они идут. Кажется, я слышу голос мистера Дэвиса. Придержи своего отца, Рамзес.

Я виню во всём мистера Дэвиса. Если бы он прошёл мимо вместе с остальными, мне, возможно, удалось бы заставить Эмерсона замолчать. Но, конечно же, мистер Дэвис не удержался от того, чтобы остановиться и позлорадствовать.

– Надеюсь, вы цените свою удачу, дорогая, – сказал он, погладив Нефрет по голове. – Присутствовать при таком событии!

– Как мило с вашей стороны, что вы позволили мне находиться там, сэр, – пробормотала Нефрет.

– Да, поздравляю, – произнесла я, пытаясь сдвинуть с места Эмерсона, который застыл, как скала, и выглядел именно так, несмотря на весьма выразительные гримасы. – Нам пора. Мы очень опаздываем. Всего хорошего, месье Масперо, мистер Вейгалл, господин…

– Очаровательная девушка, – заметил Дэвис, лучезарно улыбаясь. – Очаровательная! Знаете, не стоит позволять ей возиться с мумиями. Благослови Господь женщин, но у них мозгов на такие вещи явно не хватает. Представляете, она мне заявила, что это не королева!

Месье Масперо прочистил горло:

– Mais, mon ami…[229]

– И даже не пытайтесь доказать мне обратное, Масперо. Я знаю, что нашёл. Боги великие, какой триумф!– И затем нанёс coup de grâce[230]: – Можете завтра спуститься и посмотреть, если хотите. Только ничего не трогайте.

Вот тогда-то и разразилась катастрофа. Я не буду – не могу из соображений приличия – воспроизводить высказывания Эмерсона. Некоторые из них, на отвратительном французском, были адресованы месье Масперо, но основная часть пришлась на возмущённую голову мистера Дэвиса, который, честно говоря, понятия не имел, почему Эмерсон так груб. Да ещё и после такого любезного приглашения!

Всё закончилось тем, что Дэвис потребовал полного изгнания Эмерсона из Долины. Только его великодушная снисходительность позволила нам работать там, поскольку у Эмерсона имелся фирман. Он старался быть сговорчивым; он пошёл на бо́льшие уступки, чем можно было от него ожидать. Но, ей-Богу, нет никаких причин, по которым он обязан терпеть подобное… э-э… гррр… поведение!

Между ним и Эмерсоном разгорелась бурная перепалка. Собралась толпа любопытных. Масперо и слова вставить не пытался. Он стоял, поглаживая бороду и переводя взгляд с одного кричавшего на другого. Очевидно, он был слишком труслив, чтобы предпринять необходимые шаги, и ожидал, что это сделаю я. Я уже давно привыкла к подобному поведению мужчин. Эмерсон никогда бы не поднял руку на такого немощного старца, как мистер Дэвис, но тот, похоже, был на грани удара или сердечного приступа, и я не хотела, чтобы его смерть оказалась на совести Эмерсона. Поэтому я повысила голос до такой тональности, которую мало кто сможет проигнорировать, и велела обоим замолчать, после чего друзья Дэвиса сгрудились вокруг него, а мы – возле Эмерсона.

Мне удалось привлечь внимание мужа, встав на цыпочки, пригнув его голову к себе и прошептав ему прямо в ухо:

– Мне нужно тебе кое-что сказать, Эмерсон. Что-то важное. Уйди туда, где мистер Дэвис не сможет нас подслушать.

Эмерсон раздражённо покачал головой, но к тому времени группа Дэвиса уже удалилась прочь, и он немного успокоился. Нам удалось увести его в нашу гробницу и уговорить немного подкрепиться.

Однако он снова разразился таким же яростным гневом, когда я рассказала ему о своей встрече с Сети, и на какое-то время его нечестивые возгласы помешали разумному обсуждению. Рамзес (не разделявший отцовских предубеждений против Гения Преступлений) первым осознал значение этой встречи.

– Ты хочешь сказать, что всё-таки существует полная фотохроника? – спросил он. – Но, конечно, без мумии. Как же он умудрился?

– Признаться честно, не знаю, – ответила я. – Но он сказал мне, что ему – или, скорее, ему и сэру Эдварду – это удалось. Пусть слабое, но утешение – знать, что запись существует. Пока что копия панели алтаря и двери в коридоре, сделанная Давидом, возможно, единственное изображение этих предметов.

Эмерсон бросил на меня виноватый взгляд.

– Пибоди, я не знаю, откуда ты взяла эту идею…

– С твоего стола, Эмерсон, – ответила я твёрдо, хотя и не совсем честно. – Я поняла, что ты что-то задумал, ещё утром, когда спозаранку отправился в Долину с детьми. Ты же знаешь, что никогда не сможешь сделать это достоянием общественности, правда? Ты не имел права так поступать.

Эмерсон что-то пробурчал.

– Многие из наших действий в этой гробнице не могут быть преданы огласке, – заметил Рамзес. – По крайней мере, если мы вообще хотим снова работать в Египте.

Эмерсон счёл нужным сменить тему.

– Чёрт возьми, Амелия, почему ты не сказала мне этого раньше? Мы могли бы поймать убл… негодяя…!

– Сомневаюсь, – улыбнулась Нефрет. Смех заставил её голос звенеть, глаза сияли. – Право, профессор, неужели вы бы действительно сдали его властям после того, как он спас тётю Амелию?

Эмерсон задумался над вопросом.

– Я бы с гораздо бо́льшим удовольствием избил негодяя до полусмерти и заставил его вернуть украденные из гробницы предметы. Он сказал тебе, что это были за предметы, Пибоди?

Я покачала головой, и Рамзес задумчиво произнёс:

– Возможно, мы сможем сделать обоснованное предположение, сравнив то, что сейчас находится в погребальной камере, со списком, который я составил после своего первого визита.

– Нед ведь сможет сделать то же самое, не так ли? – спросила я.

– Возможно, – кивнул Рамзес. – Но, смею заметить, его память не так точна, как моя.

Ложная скромность – качество, которым Рамзес не страдает. Поскольку утверждение, несомненно, было верным, никто не возражал.

– Фотограф не подозревается ни в чём, – продолжил Рамзес. – За последние несколько дней через гробницу прошли многие десятки людей, включая рабочих мистера Дэвиса. В конце концов, мы, возможно, в долгу перед Сети за сохранение предметов, которые менее умелые воры могли бы повредить или украсть. Я не удивлюсь, если часть этих артефактов всплывёт на рынке антиквариата.

Так и случилось. Некий человек из Луксора показал кусочки золота и фрагменты драгоценностей Говарду Картеру. И предложил их мистеру Дэвису за четыреста фунтов и обещание неприкосновенности. Мне передавали, что мистер Дэвис был глубоко уязвлён нелояльностью своих рабочих.

Из рукописи H:

– Как ты думаешь, что теперь предпримет профессор? – спросил Давид.

После скандала с гробницей Дэвиса им впервые представилась возможность побеседовать наедине. По причинам, известным только ей, Нефрет решила устроить из этого своего рода праздник. Она перестала притворяться, что любит виски, но на столике стояла бутылка вина и лежали сахарные пирожные Фатимы. Встреча произошла в комнате Рамзеса, поскольку Гор захватил постель Нефрет и отказался впускать в её комнату кого бы то ни было из мужчин.

Вытянувшись в своём любимом кресле, положив ноги на низкий ларь, Рамзес пожал плечами.

– Он не скажет нам, пока, чёрт побери, всё не устроит. Но, думаю, могу предположить. Он позволит нам закончить копирование в храме Сети, пока он сам, матушка и Нефрет поедут выбирать другое место на следующий год.

– Почему я? – требовательно спросила Нефрет. Она сидела на кровати, скрестив ноги. Шёлковые полы её синего одеяния были расправлены вокруг неё, словно воды пруда, окружающие нимфу. – Им вдвоём было бы гораздо лучше, а я могла бы вам помочь.

– Сама знаешь, – отрезал Рамзес. – Люди будут болтать.

– Да ну, не стоит так сердиться. Я это знаю, но мне всё равно. Боже, какие же эти «люди» надоедливые!

– Верно, – согласился Рамзес. – Думаю, мы уедем домой раньше обычного. По крайней мере, хоть кто-то будет рад.

Давид даже не слушал. Глаза полузакрыты, губы сжаты – он пребывал в счастливом трансе.

– Просыпайся, – ласково сказал Рамзес. Он вытянул обутую ногу и толкнул Давида в плечо.

– Я всё слышал. Ты думаешь, так действительно и будет? Правда?

Нефрет рассмеялась.

– Предоставь это мне, Давид. Сколько раз ты писал ей со времени её отъезда?

– Каждый день. Но письма не очень…– Он оборвал себя, уставившись на меня. – Откуда ты это взяла?

Нефрет чиркнула спичкой и поднесла её к кончику длинной тонкой сигарки, которую держала в зубах. Её щёки вваливались и раздувались, словно меха, когда она затягивалась.

– Мистер Вандергельт? – предположил Рамзес, крепко вцепившись в подлокотники кресла и пытаясь удержаться.

– Я хотела попробовать, – объяснила Нефрет после четырёх спичек и приступа кашля. – Не понимаю, что тут смешного. Мистер Вандергельт тоже рассмеялся, но поклялся, что не расскажет тёте Амелии. Хотя я не знаю. Почему они гораздо приятнее на запах, чем на вкус?

– Дым не нужно вдыхать, – ответил Рамзес.

– Да ладно? Хм-м, – она выпустила облачко дыма. – Кажется, я разобралась. Можно мне бокал вина, пожалуйста?

– Ты пустилась во все тяжкие? – спросил Рамзес. Однако позволил Давиду передать ей вино. Сам он боялся подойти ближе.

– Это не развратно, а очень мило, – Нефрет откинулась на изголовье кровати и лучезарно улыбнулась им. – Просто великолепно. Я не хочу ничего менять. Я хочу, чтобы так было всегда.

– Что, вечно пить вино и курить сигары? Опьянеешь, если не хуже, – заметил Рамзес.

– Я никогда не напивалась. Хотелось бы как-нибудь попробовать.

– Нет, не стоит. – В его воображении возникла картина: Нефрет, пошатываясь, хохочет, волосы распущены, губы приоткрыты... Он мысленно дал себе пинка.

– Ты знаешь, что я имела в виду, – отозвалась Нефрет. – Все вы нравитесь мне такими, какие есть. Я хотела бы разозлиться на тебя, Давид, за то, что ты всё меняешь, но не буду, потому что Лия – прелесть, и она не уведёт тебя от нас. С мужчинами всё иначе. Они приводят жён к себе домой, и так происходит вечно. Женщинам приходится отказываться от всего, выходя замуж: от дома, от свободы, даже от имени. Так что замуж я не собираюсь.

Рамзес онемел. Давид ответил, нервно взглянув на друга.

– Не выходить замуж? Разве это не… догматизм? А вдруг в кого-то влюбишься?

Нефрет взмахнула сигаркой.

– Тогда ему придётся взять моё имя и делать то, что я хочу, и переехать жить сюда, к тёте Амелии и профессору.

– Я отнюдь не уверен, что матушка согласится на такое, – вмешался Рамзес. – Она, наверное, с нетерпением ждёт дня, когда сможет избавиться от нас всех.

– Но ты ведь приведёшь свою невесту к нам домой, правда?

– Нет, – покачал головой Рамзес. – Не туда, где матушка. Не… Может, поговорим о чём-нибудь другом?

Давид бросил на него быстрый взгляд и спросил Нефрет, где, по её мнению, им следует работать в следующем сезоне. Сигарка тоже оказалась подспорьем: к тому времени, как девушка докурила, лицо у неё немного позеленело, и она заявила, что готова ко сну. Давид проводил её до двери и аккуратно закрыл её за Нефрет.

Рамзес сидел прямо, обхватив голову руками. Давид толкнул его локтем.

– Выпей ещё бокал вина.

– Нет. Это только ухудшает положение. – Он подошёл к умывальнику, плеснул себе в лицо и встал над раковиной, обливаясь водой и опираясь руками на стол.

– Она не это имела в виду, – сказал Давид.

– Она, чёрт возьми, высказалась вполне определённо. – Рамзес вытер лицо полотенцем, бросил его на пол и вернулся к своему креслу. – Она же такое дитя, – беспомощно пробормотал он. – Что с ней случилось за эти годы, что она стала такой… такой невосприимчивой? Она никогда об этом не говорила. Думаешь, кто-то…

– Это то, что тебя мучает? Нет, Рамзес. Я не верю, что она пострадала, она слишком любящая, открытая и счастливая. Она придёт в себя. – Давид помедлил, а затем осторожно продолжил: – Может быть, ты мог бы…

– Нет! – Рамзес, выдавив улыбку, добавил: – О, да, я мог бы. Видит Бог, я бы хотел. Но это было бы рискованно. Я могу потерять то, что у меня уже есть, а это слишком ценно, чтобы рисковать – её доверие, её дружба. Ты и она – мои лучшие друзья, Давид. Я хочу её любви в дополнение к этому, а не вместо этого.

Давид понимающе кивнул.

– Ты прав, это невозможно ни ускорить, ни даже предсказать. Это может налететь, как лавина. Тот день в саду, когда Лия… Но я же тебе рассказывал, не так ли?

– Пару раз, – улыбка Рамзеса померкла. Внезапно он сказал: – Я уезжаю.

– Что?

– Не сейчас и не навсегда. Но мне нужно какое-то время побыть вдали от неё, Давид. Всё вышло из-под контроля, и я не могу… не могу с этим справиться.

Тёмные глаза Давида светились сочувствием.

– Куда ты отправишься?

– Не знаю. Берлин, Чикаго, Судан – какой-нибудь оазис посреди Сахары, где я смогу изучать аскетизм, вычёсывать блох и учиться контролировать свои чувства.

Давид сел на сундук.

– Иногда мне кажется, что ты слишком хорошо их контролируешь.

– Внешне – возможно. Меня пугает то, что происходит внутри.

– Я понимаю.

Нет, подумал Рамзес, ты не понимаешь. Не всё. И молю Бога, чтобы ты никогда не понял.

Мне не нравилась идея оставить мальчиков одних в Луксоре, и ещё меньше я хотела оставлять Нефрет. Её доводы – что у них меньше шансов попасть в неприятности, если она будет за ними присматривать – меня совершенно не убедили. Тогда Нефрет подняла шум, и когда Кэтрин услышала об этом, она предложила решение, которое устраняло по меньшей мере одну из трудностей. Сплетникам придётся прикусить языки, если Нефрет останется с ней и Сайрусом в «Замке».

– Вы готовы к тому, что́ это повлечёт за собой, миссис Вандергельт? – спросил Рамзес. – Вам придётся взять и Гора. Нефрет не оставит его с нами, даже если бы мы захотели.

Кэтрин заверила его, что они с Сайрусом (и, вероятно, Сехмет) будут рады видеть Гора. Рамзес только покачал головой.

И я согласилась. То, что мы с Эмерсоном будем странствовать в одиночестве, нисколько не повлияло на моё решение. Всё именно так, как он и сказал: когда-нибудь нам придётся довериться детям, так почему бы не сейчас?

На нашей любимой дахабии вполне хватало места для двоих, хотя Эмерсон вскоре загромоздил салон своими блокнотами и всяческими мелочами, собранными в разных местах. Естественно, он собирал их с особой тщательностью, подробно записывая происхождение каждого предмета. Возможно, лучшей частью путешествия стала неделя, проведённая в Амарне. Мы прошли всю равнину из конца в конец, вдоль и поперёк, посетили все гробницы знати и однажды забрели в отдалённый вади, где находилась заброшенная могила царя. Какие тёплые воспоминания пробудила эта трудная, но волнующая прогулка! Амарна стала местом одних из самых наших захватывающих приключений. В Королевской гробнице Эмерсон впервые обнял меня. И обнял меня снова, когда мы оказались в тот день у тёмного входа; его объятия были такими же крепкими и пылкими, как и всегда, и когда мы отправились обратно, трёхмильный путь показался долгим лишь потому, что мешал выразить чувства, охватившие нас обоих. В тот вечер нам было не до обычных профессиональных споров.

Однако на следующее утро за завтраком Эмерсон с сожалением покачал головой, когда я предложила в следующем сезоне вернуться в Амарну.

– Здесь, конечно, предстоит многое сделать, но то же самое можно сказать и о любом другом месте в Египте. Я всерьёз подумываю о том, чтобы перебраться в район Каира. Древние кладбища тянутся на мили, и большинство из них раскопано лишь поверхностно. Даже в Гизе и Саккаре остались большие неисследованные и неисследованные участки. Нам придётся ещё раз всё обдумать. – Он набил трубку и откинулся на спинку кресла. – Мы могли бы заехать в Абидос по пути обратно в Фивы. Ты готова к ещё одной неделе интенсивных нагрузок, Пибоди?

– Я считаю, что продемонстрировала тебе свою физическую форму, Эмерсон.

– Конечно, дорогая. Не припомню, чтобы когда-либо видел тебя в лучшей форме.

Тон его голоса и блеск в красивых голубых глазах придали этим словам такой смысл, что я покраснела, как школьница.

– Послушай, Эмерсон, – начала я и тут же вспомнила. Любимые дети в сотнях миль отсюда. Сдержанность не требовалась.

Я не буду записывать свой ответ, но Эмерсон от души рассмеялся. Он поднял меня со стула и усадил к себе на колени, и краем глаза я заметила, как мелькнули полы халата, когда Махмуд тактично отступил со свежим кофе, который собирался принести. В тот момент я полностью осознала, как необходимо любящей матери смириться с вылетом детей из гнезда. Это, безусловно, удар, но я считала, что смогу его выдержать.

И я была рада вновь увидеть детей, когда несколько недель спустя мы вернулись в Луксор. Все они отметили, какими бодрыми и отдохнувшими мы выглядим. Я ответила им тем же, хотя в глубине души возникло недовольство видом Рамзеса. Внешне он был почти таким же, но во взгляде читалось что-то особенное. Тогда я ничего не сказала, но за день до отъезда из Луксора отвела его в сторонку.

– Мне нужно нанести прощальный визит, Рамзес. Ты пойдёшь со мной? Только ты, остальные мне не нужны.

Конечно же, он меня сопровождал. Думаю, он догадался, куда я собиралась идти.

Кладбище было безлюдным и унылым. Ветер гнал мелкий песок по голой земле, и не было видно ни одного цветка. Я не принесла цветов. Я принесла небольшую лопатку.

Я положила их одну за другой в вырытую мной ямку – фигурки Исиды с младенцем Гором, Анубиса, ведущего мёртвых на Страшный Суд, Хатхор, Птаха и других. И напоследок я сняла цепочку с шеи и отделила фигурку бабуина – обезьяны, которая следит за весами Суда. Положив её к остальным, я передала лопатку Рамзесу. Он засыпал ямку и разровнял её песком. Никто из нас не произнёс ни слова. Мы продолжали молчать. Он без единого слова помог мне подняться и держал мою руку чуть дольше, чем было необходимо, прежде чем мы двинулись в путь. Я надеялась, что это поможет ему. Я знала, что он поймёт.

Нет ничего плохого в том, чтобы защищать себя от того, что не является истиной; и кто может сказать, какие вечные истины хранятся в тайнах древней веры?

«Я есть вчера, сегодня и завтра, ибо я рождаюсь снова и снова. Я тот, кто идёт вперёд, словно прорывается сквозь дверь; и вечен дневной свет, сотворённый Его волей»[231].