Огонь подобный солнцу

Глава 20

Дождь разливался по ветровому стеклу, как волны по палубе. Тени ветвей острыми стрелами вонзались в дорогу с обеих сторон. «Альфа» гудела, как корабль, ощущение движения то захватывало его, то отпускало, то вновь захватывало.

«Сегодня — тот самый день!» Коэн сидел в высокой траве около разваленной груды камней, они жались к земле в тепле и зелени. Дубы цеплялись за них своими потрепанными обнажившимися корнями. Там, где из земли торчали остатки стены замка, ему были видны в узкий оконный проем разбросанные повсюду камни. Из трещин в стене пробивались розовые и желтые маргаритки. Вокруг них жужжал коричневый мотылек с неясными очертаниями крылышек. Он метнулся вверх, вниз и превратился в колибри размером с ноготь его большого пальца.

Внизу между холмами поблескивала черная «альфа», невидимая с проселочной дороги, по которой одинокий велосипедист, налегая на педали, забирался на пологий склон. Коэн спустился по гранитным ступенькам, где жирные черные муравьи торопливо перебирались через усы земляники. Клэр сидела, прислонившись к южной стене, под meurtrière, и пила из бутылки вино.

— Да здравствует krasi, — сказала она, — с Пасхой!

— Так ты Руби или Клэр?

— Выбирай, что тебе больше нравится.

— Я выберу настоящее.

— Такого нет. Для тебя я была Клэр. А обычно — Руби.

Разморенный на солнце, он сел рядом с ней и заснул.

Солнце уже уползло за разрушенную стену. Она слегка толкнула его, в ее руке был хлеб с чем-то белым.

— Козий сыр из деревни, — сказала она, показывая вниз на просвет в горах с видневшейся в нем бледно-оранжевой черепицей. — Не налегай на вино. Я больше не потащу тебя.

— Тебе уже приходилось?

— Ты трижды отключался, пока мы добрались от дома до машины.

— Когда?

— Вчера вечером, в Белхене. Мы в двух часах езды от Парижа.

Кряхтя, он развернулся к солнцу и лег затылком на теплый гладкий камень. Над полуразвалившейся стеной синело безоблачное небо.

— Я останусь здесь.

— Тебе нужно отдохнуть; в городе мы сможем затеряться. Здесь же мы заметны. И полиция разыскивает нас.

— Полиция все время меня разыскивает. Мне плевать.

— Если бы я это знала, я бы предоставила тебя им.

— Кому это «им»?

Она достала из складки на джинсах крошку и отправила ее в рот.

— У нас будет время поговорить обо всем этом в Париже. — Потянув его вверх, она заставила его подняться и взяла под руку. Они спустились к «альфе»; она резко выехала задом на узкую тропинку, по бокам машины зашуршала трава. Перед деревней машина сбавила скорость, а затем быстро понеслась по длинной дороге, над которой смыкались одевавшиеся в молодую листву деревья. Вдоль обочины стремительно проносились их побеленные стволы.

Он проснулся от грохота грузовиков и приглушенного гула мотора сбавлявшей скорость «альфы».

— Где мы?

— Южная автомагистраль, Орли. С запада слишком рискованно.

Париж ошеломлял своими толпами, обилием машин, одеждой, аллеями деревьев, колоннами и яркими фасадами домов. Парк де Монтсури сверкал невообразимыми цветами. Бульвар Сен-Мишель рябил мелькавшими силуэтами людей: девушек на шпильках в пестрых платьях; молодых людей в темных костюмах, обменивавшихся торопливыми рукопожатиями возле уличных кафе в тени листвы; семей, возвращавшихся из церкви с дочерьми во всем белом. Аромат сдобного свежевыпеченного хлеба витал среди бензинных паров такси и синеватых выхлопов грузовиков и автобусов.

«С тех пор как Сильвии не стало, я не решался приехать сюда… с тех пор как я, бросив все, уехал в Гималаи, чтобы, забравшись в горы, затеряться где-нибудь там. Да, именно этого я и хотел: исчезнуть там, в холодной вышине. Но рядом оказались Алекс с Полом, и очень быстро лазанье по горам стало доставлять нам удовольствие. Нам нравилось находить такие места, где еще никто не бывал».

— Где тебе лучше всего укрыться в Париже? — Ее голос прервал его мысли.

— Где я бы не выделялся. На Сен-Жермене, среди туристов, одетых в полиэстер, «поэтов пивных баров», пятидесятицентовых гитаристов и пятидесятидолларовых проституток, южноамериканских эмигрантов…

А может, — подумал он, — в Иль де ля Сите, где, пройдя по переулку, нужно подняться по узким каменным ступенькам, чтобы попасть в комнату, углом выходившую на реку? Где она, Сильвия, одеваясь перед старым поцарапанным шкафчиком, смотрелась в облезлое заляпанное зеркало, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону и спрашивая: «Это подходит к роли, Chéri?» Как больно было бы вновь увидеть это?

— Чересчур много полицейских, в основном в штатском, — сказала Клэр. — Там логичнее всего спрятаться, и логичнее всего нас там искать. Ни одной дешевой гостиницы, а кормят всякой дрянью. Если это последние дни моей жизни, я хотела бы поесть как следует.

— Не корчи из себя героиню — это просто смешно.

— А ты не будь настолько глуп, чтобы мне не верить.

Она свернула налево на Де Гран Огустин.

— Поедем на Восьмую. Американское посольство и Елисейский дворец, бастионы свободы в несвободном мире… мы впишемся, как горошины в стручок. Мы могли бы приехать, скажем, из Де-Мойна.

— Слушай, зачем все это?

— Что это?

— Париж, «побег» со мной и прочее?

— Успокойся, Сэм. Я хочу рассказать тебе все по порядку.

— Тогда придется повременить. Я ухожу.

Она бросила на него быстрый взгляд, ее голос вдруг стал низким.

— Ты можешь уйти, когда захочешь. Но было бы лучше, если бы ты выслушал то, что я хочу тебе рассказать.

— Лучше для чего?

— И для того, и для другого: остаешься ты или уходишь.

— Ты насквозь лжива.

— Ты мог бы быть служащим местного банка, а я посвящать себя нашей Учительско-родительской ассоциации.

— Что за чушь ты несешь?

— Я о Де-Мойне. О том, чем мы там занимаемся. Наша с тобой легенда.

— Неужели? — Она закусила губу.

— В то последнее утро в Ви.

— Вот поэтому я и уехала. Старик тебе рассказал?

— Это те, кого я убил на Сен-Виктуаре?

— Нет.

Сена, зеленая, как жадеит, извивалась под мостом Руаяль. К западу от Лувра виднелись увитые зеленью аллеи Тюильри и Елисейские поля. Одежда на людях здесь была изысканнее, машины — ниже и стремительнее. Она свернула налево, на улицу де Риволи.

Гостиница «Жан Мермоз» казалась неприметной даже в этом квартале. Вдоль узкой проезжей части теснились магазины одежды, ресторанчики и недорогие отели. Из окна их номера в гостинице был виден причудливый облезлый балкон, на котором играли дети.

— Крась свои волосы в черный цвет и отращивай усы, — сказала она ему, — мы подберем тебе голубой свитер и кожаную куртку. Ты сойдешь за ливанца. — Она звякнула ключом. — Я скоро вернусь.

— Куда ты?

— Принимать новый образ.

— Может, мне стоит пойти посмотреть, кому ты будешь звонить? — Он смотрел на необыкновенный разрез ее глаз. «Но меня все это уже не волнует».

— Ты же умер, — усмехнулась она. — Я перевоплотила тебя.

— Мне не совсем понятно зачем?

— Мне тоже. — Она поцеловала его и порылась в своем кошельке. — Здесь двести франков на случай, если я вдруг исчезну. А пока поспи.

Когда она вернулась, он не узнал ее и в испуге вскочил с кровати. У нее были черные короткие волосы, лицо приобрело евразийский оттенок и казалось круглее. Под черными бровями ее глаза были орехового цвета. Губы — широко накрашены ярко-красной помадой; на ней был массивный черный свитер, бежевые свободные брюки и поношенные туфли с пряжками. Она показала ему мятый бумажный пакет. «Походила по комиссионкам». В пакете оказались сандалии, голубой свитер, безвкусный амулет под золото, японские хромированные часы с браслетом. На дне лежало что-то маленькое и пушистое.

— Твои усы, пока не отрастут настоящие. Давай-ка займемся твоими волосами. — Она остригла ему завитые в Экс-ан-Провансе кудри и начала намазывать то, что осталось, черной краской.

— Я стал похож на того корсиканца, который меня продал.

— У него не было выбора.

— Расскажи мне об этом.

— Брей бороду через день. — Она закончила втирать краску и сунула в нагрудный карман его куртки пачку сигарет «Голуаз». — Не вынимай сигарету изо рта. Да, решительно, ты выглядишь ужасно. — Ее голос приобрел грубый арабский акцент. — Говори по-французски отрывисто, вот так. — Она протянула ему дешевые темные очки. — Надевай их, когда будешь выходить на улицу.

— Господи, я почти наполовину ослеп. Что ты сделала со своими глазами?

— Это цветные контактные линзы, они у меня уже давно, но я никогда ими не пользовалась. Мы и тебе тоже подберем.

— Я уже и так хорош.

— Я хочу, чтобы мы остались в живых. — Она стащила через голову свой массивный свитер и скинула брюки. У нее было стройное длинное тело. — И я хочу лежать рядом с тобой, вдыхать тебя, целовать. Я чуть не умерла без этого.

— Я, в общем-то, тоже.

— Не ехидничай, милый. Я готова умереть за тебя.

— Чушь.

— Люби меня.

— Не выйдет. — Он отвернулся. — Меня это ни в малейшей степени не интересует.

— Из-за того, что тебя били?

— И били, и пинали, и травили. Но прежде всего из-за того, что твои дружки убили Марию, а я и сейчас помню ее, и мне никто больше не нужен.

— А меня ты не помнишь?

— Ты — воплощение зла в моем понимании.

— Но я люблю тебя! Когда ты только прикасаешься ко мне рукой, я схожу с ума. У нас так мало времени, милый.

— Может, они не найдут нас.

— Найдут, я их знаю. Но, даже если и не найдут, ничего не изменится.

Под вечер он проснулся под шум машин, доносившийся с улицы Мермоз. Она сидела на стуле с драной лиловой обшивкой и читала «Le Monde».

— Мне это так знакомо. — Во рту было ужасно неприятно.

— Что именно?

— Сплю в чужой кровати, побитый и изможденный, а ты сидишь рядом. Где же это было — в Афинах? И в Марселе тоже? Нет, там была Мария. — Мысль о Марии болью отозвалась в нем, и он молча лежал, ожидая, пока это пройдет. «Такое впечатление, что всегда, как только мне становится лучше, я встаю и опять лезу в драку; а затем вдруг опять отлеживаюсь здесь, зализывая раны и собирая силы для следующей схватки».

— Самое удивительное, что ты еще жив. И что ты преодолел.

— Преодолел что?

— Неустанные попытки разведок нескольких стран стереть тебя в порошок.

— Каких еще стран, кроме США?

— Западной Германии, Турции, Франции, Испании, Марокко — об этих пяти я знаю точно.

— Какого черта им надо?

— Ты террорист, дорогой мой, закоренелый убийца. Все разведки мира сплачиваются против таких, как ты; они считают, что только им дано исключительное право заниматься терроризмом, они не терпят конкуренции.

— Так почему же они не убили меня в Ноенвеге?

— Ты им нужен, милый, чтобы выследить Пола.

— Раздражает меня это слово «милый».

— Ты бы предпочел, чтобы я называла тебя «хрен собачий»? Потому что ты и есть то самое.

— Прекрасно. — Он сел и провел языком по налету на зубах. — Запекшаяся кровь, блевотина — все налипло на зубы.

— Прелесть. А ты не думал о том, чтобы их почистить? Или же ты намеренно это не делаешь, чтобы напомнить мне, через что ты прошел?

Он улыбнулся.

— Сейчас я думаю о том, как бы отделаться от тебя.

— От меня отделаться просто. Стоит только выйти в эту дверь. Мне гораздо безопаснее без тебя.

— Тогда почему бы тебе не уйти?

— Уйду, если ты не перестанешь обвинять меня в своих бедах и несчастьях. — Она села на кровать рядом с ним. — Ты прошел через ад, и это ужасно, но не я в этом виновата. На Крите я пыталась спасти тебя от этого. Мне не удалось, но я пыталась. Теперь я подписала свой собственный смертный приговор — не смей смеяться надо мной! — вытащив тебя из Ноенвега; поэтому я не собираюсь выслушивать твои пустые упреки великомученика о том, как тяжек твой крест. Это твой крест, вот и неси его.

Он свесил ноги с кровати и сидел почесываясь.

— С радостью.

Она присела перед ним на корточки и впилась пальцами в его ляжки.

— Не выпендривайся! Наше положение ужасно! Неужели ты не видишь этого?

Он встал, растирая руками грудь. «Такое ощущение, будто я упал в шахту лифта. Боже, как она отвратительна. Ненавижу ее. Ненавижу их всех».

— Чтоб ты провалилась, сука, — выругался Коэн.

Она взъерошила ему волосы.

— Что меня покоряет в тебе, это — романтика. Хрен собачий и сука — мы хорошо поладим вместе.

Он раздраженно похромал к окну.

— Что я ни говорю, ты все переиначиваешь.

Свернув «Le Monde», она нарочито громко шлепнула газетой по тумбочке.

— Давай поедим. И поговорим.

Взяв джинсы со спинки кровати, он осторожно просунул в них одну ногу. Затем, сев на кровать, — другую.

— Можно задать тебе один вопрос? — улыбнулась она.

— Можешь не получить на него ответа.

— Почему ты никогда не носишь трусов?

— У меня не было ни одних с 1969 года. От них яйца перегреваются и погибают все эти маленькие живчики.

— А сейчас-то они тебе зачем, эти маленькие живчики?

— Способствуют поддержанию боевого духа у всех, кому меньше сорока. Помогают держать хвост морковкой. Вселяют чувство оптимизма, подкрепляют corpus delicti. — Поморщившись, он натянул джинсы. — У меня такое чувство, будто я собрал в себе физическую боль всех когда-либо игравших полузащитников.

Она поцеловала его.

— Я так люблю тебя, когда ты хоть немножечко становишься самим собой.

— Все время, что ты меня знаешь, с того самого дня на Кали Гандаки, я был дикарем, незнакомцем, сам не свой. — Он влез в рубашку, застегнул и, заправив ее в штаны, щелкнул пряжкой. — Теперь эти проклятые ботинки. — Он попытался нагнуться. — Ты не завяжешь мне их? Руки не слушаются — не могу завязать шнурки.

Присев, она завязала их.

— Это, возможно, из-за тока — было пыткой наблюдать и притворяться, что я с ними, понимая, что тебе конец, если я сорвусь прежде, чем мне удастся тебя освободить. — Она помогла ему подняться. — Но все будет хорошо, и мы куда-нибудь исчезнем, как только встретимся с Полом.

Стоя уже у двери, он обернулся.

— А кто говорил о Поле?

— Ты. Ты должен с ним встретиться в Колорадо через неделю. Я уже прикинула, как мы полетим из Мадрида в Буэнос-Айрес, затем в Мехико и оттуда — на машине. Но мы должны уехать завтра.

— Я еду один.

— Они будут поджидать тебя! Я могу помочь тебе проскользнуть.

— Так же, как на Крите?

Он вышел из двери и начал неуклюже, чувствуя боль во всем теле, спускаться по лестнице. «Какого черта она сняла номер на третьем этаже? Дьявол, troisième étage — значит, четвертый этаж, будь он проклят. Чертовы французы со своим rez-de-chaussée. Почему у них все не как у людей? Назад, на четвертый, мне ни за что не подняться, только если мне к заднице приставят ружье.

Сейчас она настолько своя, что дальше некуда, но все это чушь. Так они рассчитывают добраться до Пола. В голове не укладывается, что она застрелила этого парня, Джека. Разметала легкие по всей мансарде. Должно быть, им очень нужен Пол, если они пошли на это. Надо притвориться, что я ей верю. А если она искренна? Нельзя рисковать. Завести ее в какую-нибудь улочку и придушить. Не смогу. Нет, ее не смогу.

Но надо поскорее от нее отделаться. Нельзя, чтобы Пол ждал, — какой-то ужас!»

Они сидели в угловом ресторанчике, занавески закрывали улицу.

— Как Морт выследил меня? — спросил он.

— В горах Крита на тебя началась настоящая охота. Через несколько дней они были уверены в том, что ты утонул — все это я узнала позже. Но Морт продолжал проверять каждую вторую улочку — от него ничего не ускользает, — в конце концов он вычислил тебя, когда в голову ему пришла мысль о грузовом судне, которое вышло из Ситии на следующее утро, после того как ты ускользнул от них в горах. Потом они засекли тебя с самолета где-то на алжирском побережье, потеряли и вновь нашли тебя в Оране. — Нагнувшись, она откашлялась. — А потом ты, идиот, отправил это письмо из Марселя.

— А что ты делала все это время, пока я развлекался в Африке?

— После моего провала в Ви они отправили меня назад в Брюссель, пока не напали на твой след. Я уже была на пути к Марселю, когда ты, подстрелив Морта, исчез. Потом они узнали, что ты звонил в эту гостиницу в Эксе, и предположили, что ты направляешься в Ноенвег, поэтому меня перебросили туда. Ты добрался быстрее, чем они ожидали. — Ее нога в чулке скользнула под отворот его штанины. — Но из тебя никогда не получится agent clandestin.

— Да?

— В Ноенвеге ты встал со своим биноклем прямо напротив солнца. Лу увидел отблеск. Они предположили, что ты захочешь обыскать дом, и оставили там меня, чтобы я схватила тебя, поскольку я была единственной, кого ты не видел на крыльце. Они вернулись в горы с потушенными фарами. Я знала, что они после Ви не доверяют мне, что не уедут слишком далеко, чтобы не дать мне возможности предупредить тебя. Я так обрадовалась, когда тот грузовик спугнул тебя. И я никак не ожидала, что ты вернешься.

— Я совсем не удивился, увидев там тебя.

— Я чуть не убила Джека, когда он избил тебя, но я была в таком смятении. Тогда у меня в голове еще не было плана. Но в конце ты стал упоминать то, о чем я говорила тебе и что было правдой. Это никак не входило в ту роль, которую я должна была разыгрывать перед тобой — ты говорил о моем муже и прочее, — и я знала, что они скоро убьют меня. И я боялась, что ты расскажешь им о Поле.

— А что тебе Пол?

— Ничего, кроме того, что он твой друг. Но я понимала, что, как только они схватят его, вам обоим конец.

— Почему?

— Вы единственные, кому известно, что произошло. Разделавшись с вами, они сразу бы оказались в полной безопасности.

— А как с тобой?

— Я даже не знаю, зачем ты им… это мой шанс, на который я рассчитываю. Мне нечего разоблачать, кроме того, что мне известно по слухам.

— Я все расскажу тебе.

— Давай оставим это, найдем Пола и исчезнем — прошу тебя.

— И позволим им спокойно жить?

— Ну и что? Давай и сами жить, а не копаться в их грязных делах.

— Кому было нужно посылать атомную бомбу в Тибет?

— А, это та самая история, которую, как предполагалось, ты будешь рассказывать, это то, что, как они говорили, ты мог рассказать мне. Это была твоя роль.

— Господи, но ведь так и было, Клэр, я видел это.

— Это идиотизм! Кто отважится на такое?

— Возможно, они думали, что это обойдется без последствий или же будет локализовано. Средство для оказания давления на китайцев, чтобы выгнать их из Тибета, хитроумная победа над распространившимся в мире призраком коммунизма.

— Кого бы они обвинили?

— Может, китайцев? Не знаю. Или русских, или индусов, или нас…

— Я никогда еще в своей работе не сталкивалась с подобным замыслом. Когда ты рассказал мне об этом в Афинах, я поверила тебе только наполовину. — Она подергала свои короткие волосы. — Но ведь я никогда не понимала, что происходит. Они наверняка не рассказали бы мне.

— А что такое Ноенвег?

— Укромное место для встреч. Я раньше никогда не знала о нем. Там был кто-то из начальства. Должно быть, Морт позвонил ему после того, как они вышли на тебя в Марселе.

— Кто это?

— Лу. Он из округа Колумбия.

— Морт американец?

— Никто не знает, кто есть кто в этом деле.

— Я должен знать.

— Я не очень-то смогу тебе помочь. Три года я работала на них в Брюсселе как мнимый внештатный репортер, а фактически занималась сбором всякого рода информации на всех представителей ЕЭС и НАТО, кроме американцев.

— Какой информации?

— О численности и расположении войск, о переброске техники, дислокации ракет, о том, кто с кем спит и тому подобное. Я полагала, что США лишь проверяют своих сотрудников.

— Тебе было настолько все равно, что ты даже не спрашивала, на кого ты работаешь и как они используют твои сведения?

— После смерти мужа мне действительно было все равно. Я на самом деле любила его, Сэм.

— Никто не сомневается в этом.

— Год спустя после того, как умер Тим, я все еще не могла оправиться и по-прежнему ненавидела тех, кто его убил. В «Times» я наткнулась на объявление о том, что требуется специалист в области международных отношений, который должен «свободно владеть иностранными языками». Французский с немецким я знала как родные, потому что я — француженка и выросла здесь.

— А в Афинах у тебя был американский паспорт.

— Он был фальшивый.

— Ты американка?

— Настоящая я? — На ее щеках обозначились ямочки. — Она была француженкой.

— Как ее звали?

— Ее больше нет, похоронили. Принимай меня такой, какая я есть.

— У тебя словно выросла новая голова.

— Я — змея, пожирающая свой хвост, милый.

— Значит, ты позвонила по этому объявлению в «Times»?

— Да, и через месяц они мне ответили. Я должна была работать в Брюсселе. Мне вскоре это наскучило, но как-то помогало забыться. Я окунулась в этот мир, в мир, где отсутствуют какие бы то ни было понятия, представления о добре и зле, где есть только какие-то одни силы и им противодействуют другие, а в основе лежит всепрощающая и всепозволяющая ненависть. Это было как раз то, что мне надо. Но прошло несколько месяцев, мои раны зарубцевались, я начала прозревать, и многое увиденное стало шокировать меня и не забывалось. Я менялась, но не подозревала насколько до того, как встретилась с тобой.

— До того как встретилась с тобой, — пропел он фальцетом. — Чушь!

— Ты не самый сексуально привлекательный мужчина в мире, Сэм. Мне очень не нравится, когда ты вот так щуришься без очков или когда ты груб, как сейчас, и думаешь, что это придает тебе мужественности. Порой ты бываешь настолько глуп, что… Кроме того, у тебя вылезут волосы. — Протянув руку через стол, она ущипнула его за бок. — Ты станешь дряблым.

— Не отклоняйся от темы.

— Ну вот видишь, я и задела тебя за живое. У тебя совсем нет чувства юмора. Постарайся относиться к себе не так серьезно, хотя я и люблю тебя, несмотря ни на что. В самолете из Тегерана я должна была каким-нибудь образом заинтересовать тебя, чтобы выйти на Пола. Но в Афинах, в гостинице на Плаке, увидела перед собой человека, который совсем не соответствовал описанию, которое я получила. Я должна была узнать, понимаешь?

— Что узнать?

— Кто ты на самом деле. Когда ты уснул в тот первый день в Афинах, я начала все обдумывать и пришла к выводу о том, что не могу поверить тому, что они говорили. Ты уже начал мне нравиться. — Она улыбнулась. — Не спрашивай почему — я сама не знаю.

— Вернемся к рассказу о тебе.

— Проработала в Брюсселе год, где занималась переводами дурацких сообщений и подслушанных телефонных разговоров. Потом меня направили в Кению, где я должна была выступать в роли корреспондента «Le Figaro», о чем, к моему удивлению, меня даже не спросили. Там я собирала информацию о деятелях левых партий — политиках, редакторах, военных — и отсылала ее диппочтой в Брюссель. Однако в Найроби у меня начали появляться кое-какие сомнения.

— По поводу чего?

— По поводу того, чем я непосредственно занималась. И по поводу тех, на кого я работала. Я хотела рассказать тебе об этом на Крите, но ты не слушал.

— Попробуй еще раз.

— В одно из моих заданий входило взять интервью у американца, который пытался воспрепятствовать истреблению слонов. Ты ведь знаешь про торговлю слоновой костью, про то, как слонов убивают ради бивней? Браконьеры тесно связаны с правительством Кении: в одном месте крупнейшую банду контрабандистов возглавляла сестра президента. Так вот я поговорила с этим американцем. Я считала, что это — просто одно из заданий, необходимых для моей роли, и о нем можно будет вскоре забыть. Но на самом деле он действительно нащупал что-то серьезное.

Она наполнила его стакан, и он отставил бутылку.

— Он пытался заставить Международный банк приостановить выплату кредитов Кении до тех пор, пока правительство не установит контроль за соблюдением законов, запрещавших охоту на слонов. Во время интервью я узнала и о его повседневной работе, и о его планах на ближайшие месяцы — он поделился со мной, каким образом собирается воздействовать на Международный банк.

— И что же?

— Через месяц после этого интервью он погиб, как было сказано, в автокатастрофе. Я думаю, что те, кто послал меня… что моей информацией воспользовались убийцы. Так что, в каком-то смысле он погиб из-за меня. А мне он действительно понравился.

— Ты все время повторяешь слово «действительно».

— По привычке, поскольку в мире ничего частенько выдается за нечто более действительное. Послушай, сколько синонимов у лжи — притворство, показуха, прикрытие, игра, видимость, двуличие, фальшь, лицемерие, маскарад? Тошнит от них!

— С каких это пор?

— В течение долгих месяцев я узнавала, какую работу я на самом деле выполняла, и задавала себе вопрос: кому нужны ее результаты? Кто стоит за всем этим? В прошлом году я как-то вечером напилась в одиночестве и, убирая под музыку посуду, думала, чем я в этом мире занимаюсь — делаю ли я его лучше или хуже?

— Что это ты вдруг?

— Долгое время я только и хотела, что расправиться с теми, кто, в моем представлении, был виновен в смерти моего отца и Тима. Когда со мной связывались, я просила о чем-то более активном и решительном, но они, посмеиваясь, говорили: «Всему свое время». Но при каждом удобном случае я выведывала и пыталась разобраться в структуре американской разведки и в чем заключается наша борьба с коммунистами. Три раза я ездила в Таиланд и встречалась с редакторами различных газет под видом свободного репортера, собиравшего материал о камбоджийских беженцах, наводнивших эту страну. Конечно, моим заданием было определить, кто из издателей и редакторов был настроен враждебно по отношению к Штатам, но, следуя своей роли, мне приходилось проводить некоторое время и с беженцами. — Она отодвинула тарелку. — С меня хватит. — Замолчав, она закрыла лицо ладонями.

Он смотрел на ее короткие черные как смоль волосы отражавшиеся в огромном зеркале, создававшем иллюзию более просторного помещения. «Зачем мы искажаем мир?» В зеркале отражался тучный мужчина, склонившийся над своей тарелкой за соседним столиком; белая салфетка на его животе напомнила Коэну весенний снег на северном склоне. «Быть бы сейчас в Монтане или в Гималаях, подальше от городов! Почувствовать бы холодный ветер, дующий с Беартуфс, запах лося и гнездовий высоко в колючем воздухе. Боже, она плачет, по рукам текут слезы».

— Ну же, Клэр, не надо. Это становится похожим на любовную ссору. La chamaille imaginaire. А то уйду, — сказал он.

Она засмеялась, вытирая пальцами слезы на щеках.

— Глупый, ты же — калека. Куда ты уйдешь?

— Такое впечатление, что ты только и пользуешься тем, что я покалечен.

Она положила свою мокрую от слез руку на его.

— Почему ты так груб со мной?

— Я тебе не верю.

— Неужели ты не видишь, сколько я сама вытерпела от них? В отличие от тебя, я не могу этого постичь — когда я встречалась с теми камбоджийскими беженцами, все, чего я старательно избегала, стало в моем представлении приобретать истинные формы. Передо мной прошли тысячи выживших: разбитые семьи, люди, потерявшие близких, которые изо дня в день на протяжении месяцев подвергались бомбежке ВВС США, и где — в нейтральной стране! Сначала я гнала от себя эти мысли, но, чем больше я видела ран, смертей, страданий, детей с ожогами и голодающих родителей, я… — Она потрясла головой. — Это были не только их, но и мои страдания. И я судила себя по тем законам, которыми руководствовались США в Нюрнберге.

Она сжала его руку.

— С тех пор я узнала больше: о борьбе ЦРУ за монополию на контрабанду опиума из Южного Вьетнама и Лаоса в 60-х, о том, как мы, ЦРУ, продавали героин, чтобы оплачивать операции, которые Конгресс отказывался финансировать, — политические убийства, о которых Конгрессу было неизвестно. Тот самый героин оседал на улицах Нью-Йорка, Чикаго и в тысяче других мест, превращая молодых американцев в наркоманов. И вьетнамская война, убившая моего мужа, тоже была развязана ЦРУ, вопившим: «Бей коммунистов!» А доверчивые американцы ринулись на защиту чудовищного наркобизнеса ЦРУ и доходов от него в Лаосе, Камбодже и Южном Вьетнаме…

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Сэм, попытайся меня понять: я работала на тех самых людей, что были виновны в гибели Тима и пятидесяти пяти тысяч других американцев! Все эти годы я жила сплошной ложью, заключавшейся не только в ролях и мнимых образах, но и в моих глубочайших побуждениях. Я будто жила с незнакомцем, который лгал мне, в то время как и я лгала самой себе. Секс, случайный оргазм, голод, жажда — только это и было неподдельным в моей жизни.

— Все на самом деле не такие, какими кажутся.

— Возможно, но хорошие люди не пытаются быть лживыми со всеми подряд. А те, кто работает в ЦРУ и их прототипы в КГБ, британской разведке, как и все тайные агенты, лживы сознательно. Это — образ жизни, ставший привычкой, которую они не в силах бросить. Из-за многоличия они теряют свое подлинное лицо, и оказывается, что под масками-то ничего нет.

— Так, наверное, проще.

— Но это все неживое! Нехорошее.

Он откинулся на спинку стула. Ее лицо, покрасневшее от волнения, казалось припухшим, она пристально смотрела на него, словно в чем-то обвиняя. «Какое она имеет право осуждать меня? Опять она все так поворачивает, что мне приходится защищаться. Интересно, она искренна или опять играет? Пока я не буду уверен, мне остается предполагать последнее».

— Расскажи-ка мне о Der Kapellmeister, — сказал он.

Она помедлила.

— Где ты о нем слышал?

— Отвечай!

— Я не знаю, кто он, — но через него надо было связываться с МАД. Это означает «дирижер».

— Что такое МАД?

— Сокращенное название западногерманской военной разведки.

— А «дирижер»?

— «Kaplle» по-немецки «хор», значит, буквально это переводится «хормейстер». Где ты это услышал?

— Морт как-то упомянул о нем Лу. — Он улыбнулся. — Должен тебе признаться, что я не верю в такую перемену твоей сущности.

Она выпрямилась.

— В какую?

— Например, в Афинах. Когда ты вдруг решила подружиться со мной, вместо того чтобы следить.

— Ты уже начал мне нравиться — не спрашивай почему.

Она улыбнулась.

— Я совершила нечто ужасное, но я рада, что так поступила.

— В этом нет ничего нового.

— Не будь таким, Сэм. Я охотно верю, что тебе себя жалко.

— Конечно, жалко, но не себя, а других. Так что же ты сделала?

— Вместе с антибиотиками я дала тебе еще кое-что, чтобы развязать язык и о чем бы ты уже не помнил на следующий день. — Она схватила его за руку. — Мне пришлось это сделать! Мне было необходимо узнать, правдой ли было то, что они мне рассказали. Когда я поняла, кто ты, именно тогда я и решила помочь тебе. Моя ошибка заключалась лишь в том, что я сразу не рассказала тебе. Но моя работа приучила меня к проверке фактов, к гарантиям. Большей частью то, что мне приходилось видеть, было фальшивым; когда я наталкиваюсь на что-то неподдельное, я не верю.

— А что было после Африки?

— Через две недели, после того как погиб американец из Международного банка, меня отозвали назад в Брюссель. Там я провела еще полтора года, выезжая время от времени в Таиланд и позднее играя роль подружки одного британского майора.

— Выведывая секреты в постели?

— Можешь это так называть. Я уверена, что он все понимал и подкармливал меня всякой пикантной всячиной только лишь для того, чтобы удержать меня. Потом как-то в воскресенье в половине седьмого утра мне позвонили и сказали, что в одиннадцать часов я должна быть на самолете, вылетавшем в Дели. Из каждого аэропорта, где самолет делал посадку, я должна была звонить в Брюссель, и в Тегеране меня встретил человек, говоривший по-немецки с южноамериканским акцентом. Мне было известно только, что его звали Рауль. Он вручил мне обратный билет на самолет, на котором ты летел, и твое досье.

— Что в нем было?

— Фотография из паспорта, копия диплома об окончании колледжа, написанные от руки сведения о местах твоего пребывания после окончания колледжа. Там говорилось о том, что ты играл в футбол в Канаде, о твоей травме, о смерти твоих родителей и невесты. Мне не выразить, как я сожалею обо всем.

— Продолжай.

— Ты сомневаешься, что я люблю тебя. Одной из причин моей любви явилось то, что ты никогда не говорил о той боли, которую тебе пришлось вынести, а больше уделял внимания моей.

— И какое же у тебя было задание?

— Ты значился русским агентом американского происхождения и, работая в горах американским проводником, собирал информацию о китайцах. Тебя готовили в Северной Африке и Париже, и предполагалось, что ты ездишь в Россию через Одессу и Владивосток. Ты только что выполнил задание в Непале, в результате которого ухудшились отношения между США и Китаем, и хладнокровно убил там трех американцев.

— Трех? Я убил только Стила.

— По сценарию ты убил еще Алекса и того, другого американца — как его звали?

— Элиот.

— Да. И если тебя схватит ЦРУ или Интерпол, то звучать это будет так. Будто ты убил этих трех и несколько непальцев. И ты будешь убит при попытке к бегству.

— Дальше.

— Я должна была познакомиться с тобой в самолете и увлечь тебя, если получится, и удерживать возле себя в Греции, если не там, то в Париже или Нью-Йорке.

— Зачем?

— Чтобы напасть на след твоего напарника. Я должна была попытаться узнать у тебя его местонахождение, оставаться возле тебя, разузнать, собирался ли ты с ним встретиться. Рауль также дал мне ознакомиться с досье Пола, известного своими антиамериканскими настроениями и, предположительно, совершавшего диверсии на американских базах в Европе.

— Ему бы это понравилось. Он, как и Алекс, был во Вьетнаме. У них обоих было много причин недолюбливать Штаты.

Коэн накрыл ее руку своей ладонью.

— Мне нужно знать, кто эти люди.

— Я помогу тебе, чем смогу. Но это против моего желания.

— Почему?

— Я знаю, к чему это нас приведет. К смерти. И никакой пользы от этого не будет.

— Я хочу расквитаться с ними за Алекса. И за Марию, и за Ким, и за Фу Дордже, и за его жену, дочь, сына, за…

— Кто этот Фу или как ты его назвал?

— Шерпа, чей брат был убит твоими дружками на тропе Кали Гандаки. И чья вина была лишь в том, что он узнал об этом. Тебе бы стоило посмотреть на его детей, лежавших под трупом их матери с перерезанным горлом, с плававшими в лужах их крови мухами…

— Не мучай меня.

— Эти инструкции — ехать в Калькутту, Найроби и т. д. От кого они исходили?

— Я числилась, почти символически, в одном из корпунктов в Брюсселе. Я уверена, что они вряд ли догадывались о том, что я делала там на самом деле, хотя их, наверное, удивлял мой график работы. Я упорно и много работала над своей ролью. И никогда не встречалась с тем, кто мне звонил.

— Звонил тебе?

— Вечерами по понедельникам я должна была быть у себя в квартире, находившейся в одной из новостроек на окраине. Иногда он звонил, сообщал какую-то информацию, задавал вопросы или просил меня достать что-то, запертое в определенном месте, для чего присылал мне ключи. Случалось, что он звонил и в другое время. Несмотря на то что они так активно занимались прослушиванием телефонных разговоров, мой телефон, казалось, их не особенно беспокоил. Первыми, с кем я столкнулась лицом к лицу, были Рауль, затем — Макс и Эмиль на Крите.

— Где они?

— Бог их знает. Они просто подстраховывали. Когда я уехала в тот последний день в Ви, я направилась к их домику, чтобы отвлечь их от тебя на время, за которое ты мог бы исчезнуть. Позже Эмиль был очень рассержен и беспрестанно бубнил на своем корявом английском, что я погубила его и что ему теперь конец.

— Он был немец?

— Аргентинец. Я могла судить по тому, как он говорил по-немецки — так же, как и Макс, который тоже утверждал, что он немец. Я оставалась у них в домике до тех пор, пока они не вернулись, взмокшие и чертыхавшиеся, и принялись связываться с кем-то по рации из своей машины. Эмиль отвез меня на «пежо» в Ситию и посадил там на первый автобус до Ираклиона, откуда мне было велено вылететь первым же рейсом в Афины, а потом — в Брюссель. Я ломала голову, как скрыться от них и попытаться разыскать тебя на Крите, но сомневалась, что у меня это получится, к тому же я понимала, что рискую навести их на тебя. Да и ты, наверное, убил бы меня прежде, чем я успела открыть рот. И с ними мне тоже было оставаться опасно, если судить по тому, как все складывалось. Вот я и решила отказаться от своего желания и подождать, пока не представится удобный случай. Я уже больше не ожидала увидеть тебя ни живым, ни мертвым. — Она сжала его руку. — Пойдем погуляем — у нас же медовый месяц; ведь сейчас апрель, и мы в Париже. Через несколько дней мы опять вернемся к своей обычной жизни в Де-Мойне, ты — в свой банк, а я — в свою ассоциацию.

— Молодожены не могут быть членами Учительско-родительской ассоциации. А что было, когда ты вернулась в Брюссель?

— Мне позвонили и сказали, что рассматривается вопрос о моем увольнении. Я понимала, что «увольнение» означало смерть — кажется, они в этих случаях отдавали предпочтение автокатастрофам. Поэтому я рассказала им о своем негодовании по поводу того, что Эмиль с Максом все сорвали, выдав себя и чуть не погубив меня; что ты уже был полностью в моих руках, пока они все не испортили, и о том, как я ненавижу тебя и пойду на что угодно, лишь бы мне дали какую-нибудь возможность. То же самое я твердила и Морту.

— А кто был тот, что попал под грузовик?

— В Афинах? Возможно, он был одним из них — тем, кого они называют «страховым наездником», о котором они мне намеренно не говорили; а может, он был из какой-нибудь другой группы, следившей за тобой.

— Но он ехал в аэропорт не за мной, а за тобой.

— Может быть, он хотел выяснить, куда я еду и, сообщив об этом кому надо, вернуться к тебе. А может, просто какой-то несчастный, раздавленный судьбой.

— Ты действительно собиралась уехать?

— Я хотела только бежать, бежать и бежать. От них и от тебя. Я была в таком смятении. Думала, что тебе будет безопаснее без меня, что я ставлю тебя под угрозу. Оставив тебя, я уже не могла вернуться к ним. Я прикидывала, как бы нам исчезнуть вместе, но понимала, что ты на это не согласишься. Когда я позвонила и узнала, что они решили убрать тебя без моей помощи, я увезла тебя на Крит, сказав им, что ты сам на этом настоял. Боже, какое это было напряжение — все это было сплошной нервотрепкой, давай наслаждаться этими мгновениями. — Она взяла его под руку, и они вышли из ресторана в полумрак ночных фонарей.

Когда они перешли улицу Мермоз, их остановил полицейский в черной форме с поднятым автоматом.

— Ваши документы?

Коэн уставился в мрачно зияющее дуло. Она схватила его руку.

— Pourquoi, Monsieur? — воскликнула она.

Наклонившись, полицейский заглянул в ее лицо.

— Вы арабы?

— Конечно же нет. Почему вы спрашиваете? Почему вы наставляете на нас оружие? Во Франции теперь так принято — угрожать туристам на улице?

— Вы знаете, где находитесь? — Полицейский махнул рукой в черной перчатке в сторону переулка напротив них. — Это же посольство Израиля, разве вы не знаете? А я здесь для того, чтобы его охранять.

Бело-голубой флаг свешивался с длинного желтого здания посередине улицы Рабеле.

— А мы не знали, — сказала она. — Мы сами евреи.

— Откуда?

— Из Англии.

— А Ваш приятель?

— Он не говорит по-французски. Он тоже англичанин.

— Ваши паспорта, пожалуйста.

— Мы из ЕЭС…

— Ваши документы?

— Они остались в номере. Принести?

— Где это?

— На этой же улице, в гостинице.

— Я пойду с вами. — Перейдя улицу, он что-то сказал другому полицейскому, у которого тоже висел автомат.

— Чья это идейка была прикинуться ливанцами? — зашептал Коэн. — Восьмая улица, такая тихая и неприметная, и за углом это чертово израильское посольство. — Он прикусил губу. — И еще эта проклятая полиция.

Взглянув на него, она улыбнулась.

— Успокойся, мы что-нибудь придумаем.

Полицейский вернулся к ним.

— On у va?

Провожаемые любопытными взглядами прохожих они подошли к гостинице. Полицейский, тяжело ступая и держа автомат наготове, поднялся за ними по лестнице. У двери Коэн нагнулся, чтобы вставить ключ. Полицейский остался стоять на лестнице, поставив одну ногу на площадку.

Они вошли в номер.

— Entrez, — позвала она.

— Я подожду здесь, — ответил полицейский.

За дверью она стащила с себя свитер и бюстгальтер. Схватив с комода брошюрку, она сунула ее Коэну.

— Дай ему это. А когда я буду проходить, двинь ему.

Коэн приблизился к черному стволу.

— Voici, Monsieur, — сказал он на ломаном французском, протягивая ему брошюрку. Полицейский подался вперед: его глаза округлились, когда в раскрытой двери он увидел проходившую мимо Клэр. В этот момент Коэн дернул автомат. Потеряв равновесие, полицейский, чертыхаясь, упал; автомат зацепился за его шею. Коэн ударил его сверху прикладом по голове.

— Осторожнее, — прошептала она. Зажав полицейскому рукой рот, они втащили его в номер и, связав руки бюстгальтером, заткнули ему рот рубашкой. Клэр натянула свитер и плащ. — Скорей, у нас всего две минуты.

— У нас нет ни одной. — Коэн быстро выглянул в окно. — А вот и L’Ecole Militaire. — Он вытолкнул Клэр в коридор, побежал за ней вверх по лестнице на шестой этаж, потом вылез на крышу и, хромая, пробежал по липкому от вара настилу, спрыгнул на прилегавшую крышу. Дверь на чердак была заперта; они перепрыгнули на соседний дом. Крючок на другой двери с треском отлетел. С улицы послышались пронзительные свистки.