Отечественная война 1812 года глазами современников

А. В. Ведемейер Отрывок из записок 1812 года

В 1812 году, пред начатием достопамятной Отечественной войны, находясь секретарем посольства в Дрездене, я был очевидцем приготовлений Наполеона и его союзников к войне против России.

Столица Саксонии была тогда любопытным местопребыванием. Туда ждали Наполеона с союзными ему государями, для окончательных совещаний по поводу преднамереваемой войны. Курьеры проезжали беспрестанно. Более 300 тысяч войск французских или им союзных прошло чрез сей город. Ежедневно он был загроможден артиллерийскими парками или кавалерийскими и пехотными полками, шедшими к русским границам. Тяжело было для русского видеть эти громады войск, из всех почти стран Европы составленные, стремившиеся на его Отчизну!

Положение нашего посольства было самое неприятное. Двор Саксонский, совершенно преданный Наполеону, оказывал нам холодность, равно как и большая часть жителей, Отступление от границы 9 из страха к своим поработителям. Все нас чуждались и бегали, как чумы. Те, которые и были расположены к нам, боясь прогневать своих повелителей, обходились с нами весьма осторожно: останавливались на пару слов в закоулках и оглядываясь, чтоб их не приметили. Успехи оружия французского были до того времени столь велики, и армия их столь многочисленна, что многие полагали гибель России неизбежною. Положение наше было тем неприятнее, что, без объявления войны, мы находились между врагами, а утешало нас то, что некоторые из них весьма неохотно шли против России, чувствовали неправость своего дела, а иные, предвидя трудности, сопряженные с сим походом, и твердую оборону россиян, как будто предчувствовали участь, их ожидавшую[1].

Чванство французов было несносно. О приготовлениях своих говорили они с чрезвычайною наглостью, не оставляя без соображения затруднений, которых дóлжно было ожидать в сем походе. Они не упускали из виду степей, малонаселенности, трудности продовольствия и с уверенностью говорили, что у них все придумано. «Например, в рассуждении продовольствия, — говорил один из дипломатов французских на большом обеде, в присутствии нашего посольства, — у нас сделаны легкие фуры, наполненные рисом, и каждая из них запряжена волом. Рис, чрезвычайно питательный, будет служить сытною пищею, а дерево фуры — на разведение огня». Такого рода разговоры случалось нам слышать очень часто в больших собраниях. Благоразумие требовало оставлять их без внимания и пропускать между ушей, как неслышанное.

О русских до 1812 года имели мнение, совершенно противное тому, которое имеют после великодушного их поведения в сию достопамятную войну. Меня часто забавлял доктор мой, добрый старичок, который посещал меня почти ежедневно. С тщанием расспрашивал он меня о войсках наших и особенно о казаках, желая знать, точно ли они такие грабители, как о них шла молва. «Успокойте меня, — говорил он, — неужели русские ничего не щадят? Останутся ли целы мои виноградные сады в окрестностях Дрездена, ежели казаки к нам придут?» Я радовался предчувствию старика, что русские могут посетить берега Эльбы, и старался, сколько мог, вывести его из заблуждения насчет наших солдат, присовокупляя, что такое мнение о них простительно было иметь сто лет назад и что кротость и человеколюбие императора Александра должны его совершенно успокоить в сем отношении. «О! Сердце Александра мы знаем, но боимся казаков; к тому же мы напуганы прусскими ядрами: вы видели их довольно в стенах дрезденских».

Между тем Наполеона ждали. 15 мая нового стиля поехали к нему навстречу в Фрейберг король и королева Саксонские[2]. На другой день, для прибытия его, повещено было от полиции иллюминовать город и ставить зажженные свечи на окнах. Тот вечер провел я в кругу одного почтенного соотечественного семейства, находившегося тогда в Дрездене для воспитания детей и которое, подобно всем добрым русским, питало сильную ненависть к поработителям большей части Европы и скрытному врагу Отечества нашего. Тут собралось несколько соотечественников наших, одушевленных истинною любовью к России. Даже гувернантка, швейцарка, жившая в сем доме, ненавидела Наполеона. Хозяйка, с свойственною иногда женщинам решительностью, не хотела зажигать свеч на окнах, и мы насилу могли уговорить ее следовать благоразумию, исполнив требование полиции.

Среди такого общества, одушевленного одинаковыми чувствами, всякий сообщал безбоязненно свои мысли, и надобно признаться, что Наполеону доставалось… Всякий ему желал и прорекал гибель; но как ни придумывали, а не могли придумать всех напастей и поражений, претерпенных им в России, истребления 500-тысячной его армии, двукратного вшествия российских войск в Париж и дарованных Александром мира и свободы Европы!

Войска французские, саксонские и городская гвардия (Garde bourgeoise) в ожидании Наполеона выстроились фронтом по обеим сторонам улиц, от Фрейбергских ворот до дворца. Наконец в 11 часов вечера услышали мы колокольный звон и пушечную пальбу, возвещавшие приезд Наполеона.

Посмотрев в окно на экипажи приехавших монархов, мы собрались в кружок и тихим голосом говорили о Родине.

Отступление от границы И нашей и угрожавшей ей жестокой войне. Мы были грустны, но бодрость, свойственная россиянам, нас не оставляла, и с душевным удовольствием могу повторить слова всех, тогда присутствовавших, что Россию покорить нельзя. Потом говорили о необходимом скором нашем отъезде из Дрездена. Кто собирался в Теплиц или другое место австрийских владений, кто спешил возвратиться в Россию. Прелестная дочь хозяйки пропела: «Ах, скучно мне на чужой стороне»[3], — и мы разошлись.

Я чрезвычайно желал видеть Наполеона, но это было почти невозможно. Он выезжал весьма редко, и то в карете, сопровождаемой эскортом. Я уже отчаивался увидеть сего необыкновенного человека. К счастью моему, был объявлен безденежный итальянский спектакль, 20 мая нового стиля, в котором Наполеон и все знаменитые гости должны были находиться.

Я достал билет и, сговорившись с князем П., моим соотечественником, пошел с ним в спектакль. Нас было только двое русских; места наши были посреди, так, что мы весьма хорошо могли осмотреть все, нас окружавшее. Театр был великолепно освещен. При входе Наполеона раздались рукоплескания и восклицания радости. С ним вместе вошли супруга его Мария-Луиза, император и императрица Австрийские, королева Вестфальская, короли Баварский[4], Саксонский и прочие его союзники, и заняли приготовленные для них места в галерее, над ложами первого яруса, против сцены.

Актеры пели кантату, сочиненную по случаю присутствия двух императоров и императриц и положенную на музыку Мораклием, капельмейстером Саксонского короля; после кантаты представлена была сцена из оперы «Sargino»[5]. Между великолепными декорациями виден был храм солнца с надписью: «Di lui men grande ed è men chiaro il sole» («Он превосходит и солнце величиною и блеском»).

Наполеон часто вставал во время антрактов, разговаривал и нюхал табак, трепля себя по толстому животу. Глубокие размышления изображались на смугло-желтом лице его; видно было, что спектакль был для него занятием совершенно посторонним и что мысли его парили в области славы и властолюбия. Театр был наполнен французами и другими приезжими. Скрепив сердце, мы с моим товарищем смотрели на торжествующий вид наших врагов, который чрез несколько после того месяцев столь изменился!

Встречи с сими господами, как я выше сказал, были очень для нас неприятны; но совершенно их избегнуть можно было, только не показываясь никуда. В это время один из саксонских министров позвал нас на бал. По разным причинам мне должно было туда поехать. К досаде моей увидел я там, кроме французских офицеров, очень много пажей Наполеоновых, которые были тем наглее, что, по молодости и неопытности своей, не знали даже приличий светских. Танцуя польский, слышу сзади и спереди шутки этой наглой молодежи; один говорил: «Nous allons danser la polonnaise a Pétersbourg»[6]; другой: «Nous y danserons bientôt la mazourke»[7], — и прочие дерзости, которые приводили в замешательство самих хозяев. Окончив польский, я дипломатическим образом ускользнул, проклиная и бал, и свиту Наполеонову.

Французский император, пробыв в Дрездене четырнадцать дней, отправился в Варшаву, и оттуда — в большую армию к границам России. Для него и многочисленной его свиты, состоявшей из 222 человек, заготовлено было на <почтовых> станциях по 250 лошадей. В одно время с ним уехали и другие государи. Дрезден опустел. Пролетали только некоторые из наших соотечественников, возвращаясь, по большей части, из Парижа в Россию. В совершенной тишине ждали мы последствия переговоров между дворами Российским и Французским[8]. Впрочем, безмерное властолюбие сего последнего и его гигантские приготовления к войне не подавали никакой надежды к миру.

Надлежало нашему посланнику в Дрездене[9] отправить курьера в главную квартиру императора Александра, находившуюся тогда в Вильно. По настоятельной моей просьбе отправили меня, предписав мне ехать чрез австрийские владения на Радзивилов, ибо чрез Варшавское герцогство, среди Наполеоновой армии, ехать русскому курьеру было бы небезопасно.

Совершив благополучно мое путешествие, я прибыл в Вильно, тогда оживленную присутствием государя императора. Пробыв там два дня я, по просьбе моей, отправлен был курьером в Петербург. Мне присоветовали ехать не по Белорусскому тракту, а через Ковно на Ригу, потому что дорога тут несравненно лучше.

По выезде из Вильно, на другой день, 12 июня, рано поутру, был я на последней <почтовой> станции перед Ковно. На пути к сему городу, вдоль реки Неман, встретился мне пикет егерский. Майор, командовавший оным, просил меня остановиться и, извиняясь в том, спросил, не встретил ли я казацкого пикета. «Нет», — отвечал я. «Все кажется тихо, — возразил майор, — но отсутствие казацкого пикета меня тревожит; я бы должен его здесь найти».

Поговорив несколько с майором, мы простились. Нас окружала совершенная тишина. Неман спокойно протекал, и по ту сторону оного не только не было видно движений войск, но даже ни одного человека, а потому и сомнения майора казались мне неосновательными; я продолжал путь в Ковно. Проехав несколько верст, увидел я жидовскую корчму; из осторожности спросил у еврея, все ли у них покойно. «Страх Божий! — отвечал он мне. — Французы уже в Ковно».

Не давая веры сим словам и боясь быть малодушным, я поехал далее и встретил лекаря, скакавшего во всю прыть в бричке, запряженной двумя лошадьми. Несколько раз кричал я ему, прося остановиться, что он насилу исполнил, сказав мне весьма скоро: «Французы в Ковно; я насилу ускакал от них». Тут не осталось мне сомнений в рассуждении перехода французов чрез границы наши.

Скорее приказал я поворотить назад. Приехав обратно на станцию, нашел я там между поляками совсем другой дух, нежели при первом моем приезде. «Зачем вам лошадей? — говорили они. — Ваша подорожная на Ковно, вам незачем ехать назад». Сердиться и употреблять насилие было бы не у места. Деньги помогли; посредством их я получил лошадей и поскакал как можно скорее в Вильно. Когда я туда приехал, то, по курьерской моей подорожной, казак от заставы проводил меня к дежурному генералу, которому я тотчас сообщил мои известия; но он не поверил и обратил разговор в шутку, присовокупив, что казаки не замедлили бы дать знать о военных действиях, если б они начались.

Оставив его в обманчивой надежде, я поспешил явиться к начальнику моему графу Н. П. Р<умянцеву>. Он принял вести мои иначе, то есть с должным благоразумием; повел меня в кабинет и, написав со всею подробностью сказанное мною, отослал бумагу к императору. Между тем явился посланный за мною от главнокомандующего <М. Б. Барклая де Толли>. Он весьма подробно расспрашивал меня обо всем, со мною встретившемся, но — основываясь на том, что не имеет донесений по сему предмету от казаков, казалось, не поверил моим известиям[10].

Таковое спокойствие духа военных дало мне думать, что я могу без опасения пробыть в Вильно до наступающего утра, чтобы окончить некоторые дела. В тот день вечером, возвращаясь поздно домой, заметил я очень много жидов небольшими толпами в тайных совещаниях. Я думал, что дело у них идет о торговых спекуляциях или провиантских поставках; но после узнал, что они, сведав о причине моего возвращения, а может быть, извещенные чрез своих единоплеменников, проворных на все, о начатии военных действий, совещались между собою.

На другой день поутру увидел я Вильно в величайшем смятении, ибо в ночь казаки дали знать о переходе французских войск чрез границы наши. Улицы наполнены были бегущими, шум, крик раздавались в них. Множество экипажей выезжало; другие приготовлялись к отъезду.

Я поспешил в канцелярию графа Н. П. Р<умянцева>, и там первая моя встреча была с князем К., который повторил мне общую весть, присовокупив, что император, получив чрез казаков подтверждение моего известия, написал графу Н. П. Р<умянцеву>: «Ce que W. a dit, est l’exacte vérité»[11]. Итак, судьба назначила мне быть первым вестником начатия достопамятной войны 1812 года.

Между тем я крепко раскаивался, что не выехал накануне. Лошадей на почте совсем не было. Нанять и даже купить было невозможно, потому что все уезжали, кто как мог. Курьерская подорожная меня спасла. Я предъявил ее бывшему тогда виленскому полицмейстеру, человеку обязательному и расторопному; он дал мне жандарма с тем, чтобы взять первых обывательских лошадей, которые попадутся. Мне встретилась кабриолетка, заложенная парою англизированных лошадей. Жандарм ее остановил; кучер хотел сделать сопротивление, но доводы жандарма были сильны. Лошади взяты были насильно; я на них отъехал две станции по Белорусскому тракту в Петербург и таким образом спасся от французов.

И. И. Гангарт[13] Воспоминания о 1812 годе

1

Западной армии, расположенной в отдаленных местах, присоединиться к 1-й. Князь Багратион, знаменитый быстротою наступления, отличался здесь хладнокровным распоряжением. В виду орд, упоенных успехом, он, отступая, не токмо не терял мародеров, но арьергард его брал ежедневно в плен неприятелей. Князь был при наступлении Кесарь, а при ретираде — Фабий[14]. Он достаточно сие доказал при Могилеве, где лучшего французского маршала Даву смешал своими маневрами.

Да позволено мне будет к величию дел военных присовокупить и черту доброты души его. Во время ретирады, неподалеку от Бобруйска, князь Багратион, отстав от армии с одними только конвойными, чтоб удостовериться, исполняются ли в точности отданные им повеления, наехал на солдата, который отлучился от полка для шалостей.

Главнокомандующий, разгневавшись, закричал на него, что велит его расстрелять, заколоть. Солдат, услышав его угрозы, пошел, но не слишком проворно. Князь, увидя сие, приказал его ударить. Донец, привыкший с малолетства свято исполнять повеления начальников и слышавший прежде, что командир говорил: расстрелять, заколоть, — вздумал, что сие самое ему поручается, и вмиг ударил в солдата острием дротика. Солдат упал, и кровь полилась из него ручьем.

Князь Петр Иванович, не показывая виду сожаления, приказал мне приложить попечение о раненом. По перевязке, доставил я солдата к дежурному генералу с вопросом, куда он велит его отправить; но уже приказано было от главнокомандующего везти больного при главной квартире до выздоровления и кормить его со стола его сиятельства.

Князь крайне о нем заботился, и первые его слова ко мне были: не опасна ли рана? Он приказал прилагать все возможные старания об исцелении его, и не проходило дня, чтоб великодушный начальник не спросил о раненом солдате, а по выздоровлении наградил он его деньгами и отправил в полк.

Кто ж после сего подивится, что солдаты его любили, как отца, и народ московский с томным унынием провожал 2 сентября чрез Москву карету раненого героя, как будто погребая твердейшую опору зыблющейся надежды?

2

При городе Смоленске часть 2-й Западной армии заменена была 1-й на месте сражения. По занятии Дорогобужа, расположилась в сем городе на несколько дней главная квартира князя Багратиона. Всякий день привозили многих раненых офицеров. Князь сам спрашивал всех их, перевязаны ли. Получив в ответ, что они перевязаны только на поле сражения, почтенный начальник сей приказывал перевязать их вторично на собственной своей квартире, ласкал и обнадеживал. Всех угощал столом, чаем и проч., и редкий уезжал от него, не получив 10 или 15 червонцев на случай надобности. Я уверен, что многие, участвовавшие в сем благодеянии, читая сию статью, прольют слезы истинной благодарности к почившему своему начальнику.

Багратион! Твой монумент в сердцах. Суровая рука времени истребит мрамор и бронзу, но твоя добродетель будет жить, доколе не исчезнут народные предания!

3

Князь Багратион принимал с удовольствием и радостью донесения корпусных начальников о подвигах разжалованных за проступки штаб- и обер-офицеров. Не только возвращаемы им были снятые с них чины, но некоторые удостоены и повышением. Несколько раз был я свидетелем самых разительных явлений. Бывшие в несчастии, получив прощение, а с оным и возвращение потерянной чести, проливая токи слез, приносили пламенное благодарение великодушному своему покровителю, который увещевал их не голосом начальника, но голосом нежного отца. Многих снабжал он на первые потребности и деньгами.

4

Отличной силы и духа простые воины часто теряются из виду в толпе своих товарищей; но сколь многие из них заслуживают отличия и предпочтения, как по физическому сложению, так особенно и по душевной их силе, доказывает, между прочим, следующее происшествие.

В Смоленске корпус генерал-лейтенанта Раевского сражался с примерною, удивительною храбростью. Вся армия была свидетельницею знаменитых его подвигов. При перевязке раненых сего корпуса отнял я у одного солдата руку, картечью раздробленную. Кончив операцию, взял я его за здоровую руку и положил на солому; но он, скоро опомнившись, встал без чужой помощи, обернулся ко мне, вытянулся и сказал: «Ваше высокоблагородие! Позвольте взять казенную мою амуницию, чтоб она не пропала!» С сими словами пошел он с места; с изумлением следовал я за ним, боясь, чтоб он не упал в обморок и от того не повредил себе руки; но еще более удивился я, увидев, что он, взяв ружье, хотел забрать и прочую амуницию. Видя, что сия тяжесть слишком обременит его, я его не допустил до сего, взял его суму, ранец, манерку и отнес все сие до его ложа. Он успокоился не прежде, как уверясь, что все казенные его вещи не пропали и целы.

Я записал полк и прозвание сего мужественного солдата, но, быв сам после того ранен при Бородино, потерял бумажник с сей запискою.

Мы удивляемся тем мужам древности, о которых история нам повествует, и часто сожалеем, что мы не современники их; но справедливо ли сие? Уступает ли сила русского характера мужеству древних греков и римлян — особливо в сию вечно памятную эпоху? Долг каждого сына Отечества есть замечать и собирать все сии черты, для составления потомству картины русских заслуг и добродетелей.

М. Мавров Врач-благодетель, русский дворянин

Находясь в отставке и по делам моим проживая в разных российских городах, прошлого 1812 года, при выезде моем из Смоленска, не знаю, каким образом, я был захвачен неприятельским отрядом — это случилось незадолго до вторжения французов в сей город. Взявшие меня мародеры были под командою поручика французской отборной гвардии, шевалье де Сент-Амана (chevalier de Saint-Amand); по собственным его словам, того самого чувствительного стихотворца, творениями которого наполнены все лучшие французские календарики и новейшие парижские песенники. При таком аттестате, кажется, как бы не ожидать от господина де Сент-Амана лучшего и наичувствительнейшего милосердия к несчастным пленникам; но вышло совершенно противное: попавшись в руки к учтивейшим философам Робеспьеровой школы, испытали мы[15] все, что только можно было испытать от них. Не нужно описывать того, что товарищи мои куда-то загнаны, а я, обобранный дочиста, больной, едва дышащий, был оставлен чувствительным французским стихотворцем замертво на чистом поле. Не могу припомнить, грустил ли он надо мною вместе с горлицами и голубками, только то очень живо представляю, что когда с меня стащили последний чулок, командир кричал: «Dépêchez-vous, dépêchez-vous, mes amis!» (то есть: поспешите, друзья!) — вероятно, еще на такую же чувствительную добычу.

Опомнясь и собравшись кое-как с силами, я едва мог дотащиться до Рославля, откуда, при помощи одного моего приятеля, купца, отправился я чрез Жиздру, Чернь и Ефремов в Лебедянь, с намерением пробраться до Липецка и воспользоваться тамошними минеральными водами, ибо обыкновенные мои болезненные припадки, увеличенные нежною балладою господина де Сент-Амана и его сотрудников, заставляли меня совершенно отчаиваться в моей жизни.

Проехав от Лебедяни верст 15, почувствовал я уже в себе необыкновенную слабость, которая и побудила меня остановиться в ближайшем селении, дабы излишним беспокойством не подвергнуться вреднейшим последствиям. Дневная квартировка моя была Лебедянского же уезда, в селе Больших Избищах, а хозяин мой — однодворец, человек добрый и услужливый и большой говорун; однако ж все сии выгоды не принесли мне ни малейшего облегчения: болезнь моя отчасу становилась тяжелее; я чувствовал ужасную головную боль со многими другими припадками.

Говорун хозяин мой, видя необыкновенное мое страдание и желая предложить мне, с своей стороны, какие-нибудь услуги, советовал просить помощи у живущего в том же селе помещика, отставного господина подполковника Ильи Владимировича Писарева, человека умного и добродушного, который, имея при себе домового лекаря и аптеку, многим помогает.

Я решился последовать сему совету и послал просить господина Писарева, которого, к сожалению моему, не застали дома, однако ж лекарь его немедленно ко мне явился, подал нужную мне помощь, снабдил наставлениями о врачевании моего недуга и не хотел принять за труды ни копейки денег, представляя себе в оправдание, что лекарства все помещичьи и что он за малые свои хлопоты получает от своего господина достаточное награждение.

Изъявляя чувствительнейшую мою благодарность господину подполковнику Илье Владимировичу Писареву, не могу умолчать (зная по собственному опыту и по свидетельству многих соседей сего почтенного человека[16]), что он, имея посредственное дворянское состояние при довольно многочисленном семействе, всю жизнь свою посвящает облегчению судьбы страждущих. Каждый год, чрез посредство многих врачей, а наиболее при помощи советов известного своим искусством достопочтенного врача Ивана Дорофеевича Гильтебрандта, выписывает он на значащую сумму разных лекарств; сверх того, собирает сам целительные травы и старается помогать всякому без изъятия, в особенности же поселянам и другим небогатым людям. Наградою сему русскому дворянину, врачу-благодетелю, служат молитвы и сердечная признательность им облагодетельствованных. Сей ревностный сын Отечества заслуживает быть известным не только в пределах земли Русской, но и в целом свете.

Отставной секунд-майор Матвей Мавров.

Рязанской губернии, село Погорское.

Июля 29 1813.

М. Д. Потемкин Письмо к издателям <журнала «Сын Отечества»> из Дорогобужа

Прожив на свете уже с лишком полвека, наслаждался я с моим семейством преблагополучною жизнью в собственных моих деревнях в Смоленской губернии, под кротким правлением богоподобного нашего царя. Но когда 6 августа прошлого года нашествием лютого врага, злодея не одной России, но и всей Европе, занят был город Смоленск, то принужден я был 8 числа того же месяца оставить имение свое и дом и уехать, сам не зная куда, с семейством, соединясь, сверх того, с родными и соседями. Мы решились, наконец, отправиться в Тверь и, не доехав до сего города на 40 верст, остановились в деревне, в виду хорошо построенного помещичьего дома, в который и послали служителей для покупки съестных припасов.

Русский дворянин, помещик сельца Якутино, Михаил Алексеевич Избединов и супруга его Александра Ильинична не продали нам ничего, а прислали в подарок всего для пищи, даже чего мы и не велели покупать, весьма щедрою рукою. Справедливость требовала с нашей стороны ехать и благодарить не знакомых никому из нас хлебодаров. Трое из нас исполнили сей долг.

Мы были приняты и угощены наилучшим образом. После завтрака почтенная хозяйка извинялась, что не приглашает нас обедать, говоря, что у них большая часть экипажей отправлена и они сами чрез час едут в Москву. Слеза, сверкнувшая в глазах ее при сих словах, дала нам почувствовать, что они спешат в столицу не для веселья. Один из нас сказал ей: «Все силы вражия идут, сударыня, чаятельно, к Москве; у вас в доме, кажется, быть дóлжно поспокойнее и повеселее». — «Всякую зиму, — отвечала она, — для удовольствия жили мы в Москве, а теперь едем, чтоб определить в военную службу нашего сына. Больно с ним расставаться: он у нас один; от роду ему только шестнадцать лет и еще не кончил наук; но теперь такое время, что каждому дворянину дóлжно служить, да и он нам не дает покою и ежедневно мучит нас просьбами отпустить его на службу, и так мы решились».

Наконец почтенные супруги спрашивают у нас, какое наше намерение и куда мы едем. «Едем мы, — был наш ответ, — сами не знаем, куда; а намерение наше — отыскать где-нибудь подешевле угол, который защитил бы нас с малыми детьми от суровости воздуха; нас, дворян, двадцать три человека, слуг с нами пятьдесят восемь да лошадей девяносто. Мы же выехали кое-как, и в деньгах у нас скоро может появиться недостаток по дороговизне жизненных припасов; во всю нашу дорогу, даже и здесь, мы не купили сена дешевле 80 копеек пуд, а овса — по семи рублей четверть».

Супруги, взглянув друг на друга, предлагают нам свой дом и убедительнейшим образом просят нас жить в Якутино. «Что ж касается до сена, — присовокупил почтенный помещик, — взгляните: перед окнами шесть стогов, и ни единого нет меньше двух тысяч пудов, а по другую сторону дома еще больше; овса же и прочего хлеба у нас также вдоволь. Всем нас Господь благословил: употребляйте все и живите в Якутино, как в собственном вашем доме».

С чувствительнейшею благодарностью приняли мы одолжение сих, никому из нас дотоле не знакомых благодетелей, и просили их назначить цену необходимо нам нужной провизии. «Какая цена, милостивые государи! Вы сами сказали, что вы деньгами не богаты, а мы, благодаря Бога, о сю пору в них нужды не имеем». Долго мы в этом деле не соглашались; наконец принуждены были сказать, что мы еще богатее тех, которые после нас приехать могут из разоренной нашей губернии, и что мы за грех почитаем брать то даром, что можем еще купить. «Ничуть не даром, — возразили нам. — Мы предлагаем вам наше пособие; вы, возвратясь восвояси, со временем доставите нам деньги за забранное вами».

Наш ответ был: «С чувством искренней благодарности приемлем позволение жить в вашем доме; но что касается до припасов, мы станем их покупать у ваших соседей». Сии последние слова решили все дело. Благодетели человечества обещались оставить реестр ценам и, прощаясь с нами, вторично просили в тот же день занять их дом.

По приезде нашем к товарищам в деревню, отстоящую от Якутино меньше двух верст, нашли мы добрый обед по милости наших благодетелей. Мы не успели отобедать, как явился управитель, извещая нас, что его господа уже уехали и он прислан просить нас, чтоб мы сего же дня переехали в дом, куда ему самому велено проводить нас.

По прибытии в дом хотели мы занять половину оного, которая была простее меблирована и довольно велика для помещения всех нас; но управитель стал убедительно просить нас, чтоб мы заняли все комнаты и не подвергали его гневу господ: «Они-де, батюшки, подумают, что я как-нибудь огорчил вас приемом». Наконец сильными и неоспоримыми доводами принудил он нас согласиться.

Расхаживая по комнатам, чистым и хорошо убранным, находим в одной раскрытое фортепиано, а на нем — развернутые ноты с надписью: «Утешение несчастных, для Марфы Львовны Гедеоновой». Сия десятилетняя девочка, родная племянница моя, воспитываемая моей женою, училась петь и играть на сем инструменте. Благодетели наши никогда ее не видали, но из разговоров со мною узнали о ней и сделали нам сию приятную нечаянность! Истинные друзья человечества изыскивают все средства облегчить судьбу страждущих!

Мы потребовали у управителя ведомости о ценах припасов. Он отвечал: «Я имею приказание от господ моих отпускать вам все, чего вы потребуете, и записывать; у меня никакой ведомости нет, а баре сами будут иметь удовольствие расчесться с вами». — «Так мы принуждаемся, друг, — сказали мы, — посылать к соседям за нужным для нас запасом и за фуражом для лошадей». Сии магические слова подействовали равно и на управителя. Он вынул бумагу и сказал: «Вот ведомость о ценах, но мне не иначе велено отдать вам ее, как разве вы вздумаете по соседству покупать для вас нужное, с таким притом приказанием, чтоб денег от вас не требовать, а буде вы вздумаете заплатить за забранное вами, то принять их не прежде вашего отъезда». Кончив сии слова, отдал он нам реестр. Какие ж цены мы в нем нашли? Сена пуд по 25 копеек, овса четверть по 3 рубля; цены говядины, птиц, масла и разного рода хлеба были вполовину и еще ниже существовавших тогда по Тверской губернии.

Во всем благочестивом доме не было ни души, которая не старалась бы нам превежливым образом услуживать, и мы жили в Якутино с удовольствием до времени оставления Москвы злодеем; после чего, расплатясь с добрым управителем, уехали мы из дому друзей человечества.

Сам я чувствую: хоть я и правду писал, но перо мое весьма плохо, и потому покорнейше прошу господ издателей «Сына Отечества» то же сказать, да получше, чтоб мне не краснеть за правду, а сие нередко случается, особливо с теми, которые берутся не за свое дело. Я не чувствую в себе охоты и способности быть автором, а только долгом считаю довести до сведения любезных соотчичей похвальные поступки моих благодетелей и потому прошу простить мне и помочь, нарядя мою правду в стоящее платье[17].

Отставной майор Михаил Дм. Потемкин.

М. М. Ельчанинов Рассказ, взятый из дневных записок покойного генерал-майора М. М. Ельчанинова, о событиях 1812 года

Проведя в службе государю и Отечеству более 30 лет и выйдя в отставку по расстроенному здоровью, я поселился доживать остальные дни жизни в красненском моем имении, в сельце Внуково, в 60 верстах от Смоленска, на границе Могилевской губернии.

Живущему в деревне несколько лет совершенно спокойно, мне отнюдь не приходило на мысль, что Наполеон Бонапарт придет в Россию, выгонит меня из дома и вынудит искать спасения от разноплеменных полчищ.

До половины 1812 года, по-видимому, ничто еще не нарушало покой мирных жителей Смоленской губернии; и только в начале июля слухи о переходе неприятеля через реку Неман возбудили толки и опасение в народе: за всем тем смоляне все еще надеялись, что русское победоносное воинство отразит наступающего врага и не впустит его в наши пределы. Но в половине июля явно начались беспокойства и в Смоленске. 18 июля, по приглашению губернского предводителя дворянства <С. И. Лесли>, отправился я в Смоленск в губернское собрание, для выбора штаб- и обер-офицеров в народное ополчение и для совещания о способах продовольствия войск фуражом и провиантом. Смоленск в то время, в прямом смысле, кипел разнообразною лихорадочной деятельностью. Здесь каждый из дворян жертвовал, по своим средствам, чем кто мог: богатый сыпал щедрою рукою золото, бедный отдавал последнюю лепту[18]; помещики от 15- до 50-летнего возраста, без призыва правительства, становились в ряды проходивших чрез Смоленск полков и впоследствии участвовали в сражениях, не только не исполнив формальностей, требуемых при определении на службу, но и не успев даже обмундироваться. Да и все смоляне всякого звания и состояния ввиду грозящей опасности наперерыв один перед другим добивались чести доказать преданность свою государю и Отечеству, не щадя ни жизни, ни состояния. Осиротевшие семейства горожан спешили выехать из Смоленска по Рославльской дороге, удаляясь от неприятеля во внутренние губернии; а на другом конце города от Молоховских ворот тянулись в телегах раненые французы, и сопровождавшие их казаки тогда же продавали лошадей, оружие и другие вещи, отнятые ими у неприятеля или подобранные на поле сражения после убитых.

Возвратясь домой, я немедленно отправил в Смоленск для армии сухари, крупу и сено; а 22 июля послал в Красный сдать ратников; но на другой день они возвратились назад, потому что принять их было некому; чиновники уже выехали из города. Такое известие было весьма неутешительно и не предвещало ничего хорошего; но я все еще не решался оставить дом мой, имея в виду быть чем-нибудь полезным нашим воинам, собранным около Смоленска и Красного; притом же мне было известно, что на границе Белоруссии сформирована аванпостная стража из местных жителей, под командою опытных отставных офицеров, для задержания подозрительных людей и мародеров; хотя, как впоследствии оказалось, эти импровизированные аванпосты, к сожалению, не могли выполнить своего назначения при той бурной стремительности, с которою армия Наполеона двинулась к сердцу России.

2 августа отправил я человека в Красный отдать письмо на почту; поздно вечером возвратился мой посланный ни с чем, говоря, что не только почтовой конторы в городе нет, но и остававшиеся в нем жители все повыехали, потому что французы приближаются к Красному от местечка Ладов. На рассвете 3-го числа сосед мой Плескачевский прислал мне нарочного сказать, что вчера он сам был свидетелем сражения, происходившего при Красном; в его глазах французы вытеснили русские войска из города и, заняв оный, потянулись к Смоленску.

Итак, решительная минута наступила. Колебаться было некогда; оставалось искать спасения вдали от мест, куда шел.

Отступление от границы 27 неприятель. Собравшись кое-как на скорую руку и помолясь Богу, при слезном прощании с домашней прислугою, в 6 часов утра оставил я свою мирную келью и пустился в путь с 7-летним сыном и с восемью дворовыми людьми, в коляске и двух повозках, на 14 лошадях, в томительной неизвестности о том, что ожидает нас впереди: позорный ли плен, смерть ли от меча вражия или чудесное избавление Божие?

Нашествие на Россию французов совершилось так быстро, что выбор пути спасения был уже невозможен; и мы вместо того, чтобы удаляться от неприятеля в противоположную от него сторону, то есть взять направление на местечко Монастырщину и перебраться за реку Сож, ехали почти параллельно с французскими войсками, не в дальнем от них расстоянии. Не сделав еще и пяти верст от дома, мы заметили, что крестьяне уже знают о сражении, бывшем при Красном. Ожидание неприятеля так поразило их, что на вопрос моего человека, отчего неисправен мост на дороге, бедный мужичок упал пред ним на колени и с трепетом отвечал: «Батюшка, помилуй! Это земля не наша!» Кажется, местные жители полагали, что наши экипажи принадлежат к неприятельскому обозу, тем более что мы ехали с той стороны, откуда надо было ожидать появления французов.

От села Досугово мы поворотили на село Городок с тем, чтобы держаться правее от Досуговской и Красненской дорог. По переезде реки Вехра нам следовало бы перебраться на большую Киевскую дорогу, но какая-то непостижимая сила влекла меня к Смоленску.

Отъехав от дома своего более 30 верст, мы остановились кормить лошадей в селе Демидово. Здесь присоединились к нам соседи мои по деревне господа Плескачевский и Бугайский, ехавшие в Смоленск для поступления в милицию. Все мы несколько поуспокоились, узнав от проехавшего мимо нас секретаря Красненского земского суда Крапухина, что впереди совершенно безопасно; то же самое подтвердили и белорусские крестьяне, возвращавшиеся в местечко Ляды, откуда они бежали с своим имуществом при первом известии о переходе неприятеля через Неман. Но в самое это время, как впоследствии сделалось известно, князь Понятовский останавливался со своим корпусом вблизи Досуговской дороги в домах Краевского и Танцова, а другие неприятельские войска находились в Корытно, — на расстоянии от Демидова, где мы кормили, первые — в 15, а последние — в 10 верстах.

Уверившись, что неприятель остался у нас позади, мы с покойным духом продолжали наше путешествие к Смоленску, до которого оставалось не более 25 верст. Но едва продвинулись верст пять, как соседи мои, ехавшие впереди, выскочив из повозок, подбежали ко мне с известием, что впереди на расстоянии менее одной версты идет конница, пересекающая нам путь на Киевскую дорогу. Не воображая, чтобы вражеская сила так внезапно обошла нас, я отвечал соседям, что эта конница, вероятно, русская; но Бугайский, служивший в кавалерии, возразил, что так как у нашей конницы ему не случалось видеть медвежьих киверов, то, по всей вероятности, это французская конница. Сомнение наше недолго продолжалось, его тотчас же разрешил нам наскоро проехавший верхом молодой крестьянин, проговорив на вопрос наш, что видимое войско действительно французское. Мы задали было ему еще несколько сильно занимавших нас вопросов, но этих вопросов он уж не слыхал, быстро умчавшись от нас.

Предоставляю самим читателям вообразить себе критическое наше положение. Описать его нет возможности. Встреча с неприятелем угрожала нам неминуемым пленом. В замешательстве мы не могли придумать ничего лучшего, как своротить с дороги в сторону и поискать защиты в ближнем перелеске.

Не успели еще мы добраться до предположенной засады, как встретили пешего инвалидного солдата с окровавленным лицом и с завязанною щекою. На вопрос мой: откуда он? — солдат отвечал, что был отправлен с экипажем городничего, но французы, отняв экипаж, его самого ранили. «А куда идешь?» — спросил я. «В Смоленск». — «Разве не боишься опять попасть в руки французов?» — «О, мне уж они присмотрелись; назади я видел их многие колонны; удивляюсь, как вы с ними не встретились». — «Иди, спрячься от них с нами». — «Нельзя, мне нужно спешить в Смоленск», — и, сказав это, пошел вперед.

Достигнув непрочного убежища, мы вдвинули в лесок экипажи свои и забросали их ветвями; но к беспокойству своему далеко не так густо, чтобы скрыть экипажи, а с ними и себя, совершенно.

В таком положении оставалась нам одна надежда — надежда на Бога. Одно Божие милосердие могло защитить от бедствий, окружавших нас со всех сторон. Пока еще было светло, мы ежеминутно боялись, чтобы не открыли нас на месте; но как только смерклось, мы успокоились в надежде, что в темноте не заметят нас с дороги, с которой мы своротили, — а дорога была только в нескольких шагах от нас.

Но с наступлением ночи, во мраке ее, мы были поражены ужасом, слыша невдалеке от себя разные крики, отголоски песен и разговоров, свист в дудочки, топот конских копыт, ржание лошадей, мычание коров, блеяние овец и проч, и проч. Ночь была тихая. А как в тишине ночи эхо раздается по лесу, естественно, громче, чем в бурные ночи, — то нам казалось, что этот шум, гам и крик к нам уже приблизились. Не отдыхая ни минуты, мы ходили в темноте по лесу; мрачные мысли и скорбные чувства душили нас, голова горела, кровь приливала к сердцу, и мы едва могли говорить от необыкновенной сухости в горле и на языке. В такой изнурительной тревоге покой нам был необходим; но при сильном возмущении духа, при усталости и истомленности тела благодетельный сон бежал от нас; один сын мой, беспечное и беззаботное дитя, пользовался благодатным его влиянием и, просыпаясь, с детским чистосердечием аукался со мною — не чувствуя опасностей, угрожающих нам.

Соседи мои готовы были, в случае открытия нас, бросить в лесу повозки и лошадей и бежать, куда глаза глядят. Мне же, человеку старому, слабому, с поврежденной ногою и с малолетним сыном, не оставалось ничего другого, как поручить себя покровительству Божию и святой Его воле.

Между тем придумали мы послать бывшего с нами крестьянина в ближайшую от нас деревеньку нанять проводника, который бы вывел нас ночью на Киевскую дорогу. Но обыватели, ограбленные и напуганные мародерами, оставив свои дома, попрятались в гумнах и ни за какие деньги не соглашались проводить нас. Впрочем, эту неудачу я приписываю особенному милосердию Божиему. В тихую ночь наши трескучие экипажи, наверно, не ускользнули бы от внимания бродивших вокруг селений мародеров, и мы попались бы им в руки.

Незадолго пред тем один из людей моих, взяв с собою товарища, решился из любопытства поглазеть на неприятельскую конницу. Идя далее и далее, они очутились на краю леса и увидели обоз с больными солдатами, одетыми в белые шинели. Молодцы мои вообразили, что русские крестьяне должны везти непременно своих, а не чужих солдат, и один из них, смело подойдя к телеге, спросил повозчика, какая это конница? Не получив ответа, смельчак схватился за ворот шинели сидящего на телеге солдата и повторил вопрос; но тот проворчал что-то непонятное. Оказалось, что солдат этот был француз. Тогда провожавший обоз кавалерист (вероятно, из поляков), подъехав к моим людям, спросил их по-русски: «Что вы за люди?» — «Господские». — «Зачем пришли?» — «Ищем грибов». — «Убирайтесь же прочь отсюда и не показывайтесь», — с этими словами кавалерист оставил их, и люди мои возвратились к нам без всяких дурных последствий.

Но вот эхо, бывшее страшилищем нашим, постепенно стало слабеть и слабеть и, наконец, совсем замолкло. На заре 4 августа узнали мы от своих людей, что по следам кавалерии пошла пехота, очевидно недалеко от нас ночевавшая. Зная, что бродливая пехота скорее может открыть нас, нежели конница, мы стали советоваться между собою, что бы нам предпринять в настоящем положении, — как вдруг предстали пред нас два молодых крестьянина, верхами и чисто одетые. Мы спрашиваем: откуда они? «Из деревни», — отвечают. «Куда едете?» — «По своей надобности». — «Разве не боитесь быть ограбленными и подвергнуться плену?» — «О! Мы этого не боимся». И, внимательно посмотревши на нас и на все, нас окружающее, значительно переглянулись между собою и тот же час скрылись от нас. Крестьяне эти, конечно, не случайно находились так близко от неприятеля, — а вероятно, это были подосланные французами шпионы, которые высматривали, нет ли поблизости наших войск, а особенно казаков, которых французы очень боялись.

Решившись спасаться не медля ни минуты, мы поспешили оставить лес и пробираться по пути, который укажет нам благая десница Божия. В этих видах, с надеждою на промысл Божий, мы медленно отправились пешком за выезжавшими поодиночке из засады экипажами; но лишь только вышли мы в чистое поле, как первый предмет, представившийся нашим глазам, были четыре вооруженных французских солдата, которые шли по дороге в деревню, куда и мы направляли свой путь. В эту минуту я, должен признаться, полагал участь свою окончательно решенною — тем более что один выстрел этих мародеров мог бы привлечь к нам многих товарищей их, и тогда нам не спастись бы от плена. Но без воли Божией не погибает с головы и волос! Неприятельские солдаты этого не сделали; напротив, они сами поспешили удалиться от нас, как бы смущенные нашим внезапным появлением; мы же, прибавив шагу, поторопились добраться до экипажей и, севши в них, поскакали далее. Выезжая из деревни, мы видели, как с другого конца входили в нее напугавшие нас французские солдаты.

Проехав сельцо Демидово, мы хотели послать в имение Пенского, узнать о дороге в сельцо Червонное, но тамошние жители сказали нам, что французы уже заняли господский дом и грабят кладовые. Вот, что называется, из огня да в пламя!

Наняв провожатого до реки Сож, поворачиваем назад и скачем. Увидев невдалеке оставленный казачий форпост, спешим догнать удалявшихся из оного донцов; поравнявшись с ними, спрашиваю их урядника: давно ли он узнал о близости неприятеля? «Только ночью, — отвечал он, — и потому решился оставить свой пост, хотя полковник и не приказал отлучаться без особого распоряжения; но нужда переменяет закон». — «Куда же ты теперь намерен отправиться?» — «В Смоленск, к своему полку». — «Нет, мой друг, туда ты прямо не попадешь, — и, пересказав ему о случившемся с нами, прибавил: — Уверяю тебя, что впереди к Смоленску все дороги заняты, и потому лучше, не вдаваясь в явную опасность, согласись пробираться вместе с нами на Ельнинскую дорогу, на которой, верно, еще нет неприятеля». Но казачий урядник, кажется, не поверил мне и, оставив нас, поскакал с казаками в Смоленск, а мы, переехав Киевскую дорогу, повернули на реку Сож. Но не прошло и четверти часа, как те же казаки догоняют нас, крича, чтобы мы не отставали от них. Отправясь по пути к Смоленску, они встретили на дороге крестьян ближнего селения, которые в беспорядке бежали, спасаясь от нашествия мародеров.

Новая опасность сильно встревожила нас, и мы, не жалея бедных лошадей, поскакали во весь дух за казаками. Переправясь чрез реку Сож по плохому мосту, мы проехали Кощино в виду грабящих то село мародеров. В Кощино казаки взяли провожатого верхом, а провожатых мы меняли в каждом селении; подымаемся на крутые горы, спускаемся по узенькой проселочной тропинке в глубокие овраги и топкие долины с тем, чтобы скорее добраться до Рославльской дороги.

Не доезжая до нее полуверсты, вдруг увидели мы густую пыль, застилавшую всю открывшуюся пред нами местность. Казачий урядник, подскакав к моей коляске, сказал мне, что если в виду нас идет неприятельское войско, то «вам скрыться уже некуда, да и самим нам отретироваться нет возможности»; затем он отправил казака узнать о причине напугавшей нас пыли, и посланный чрез несколько минут передал нам, что по дороге гонят стадо волов, которые назначены были для нашей армии в Смоленске и теперь возвращены обратно в Рославль.

Переведя дух при таком утешительном известии, мы благополучно доехали до села Сверчково, но остановиться там не было уже возможности. День был воскресный, и народ выходил из церкви, не достояв обедни. Жителям только что дали знать, что французы находятся от села в восьми верстах. Бросив Рославльскую дорогу, мы взяли левее и, выехав на Ельнинскую дорогу, достигли села Станьково, усадьбы господина <А. Д.> Лесли.

Здесь, после спокойного размышления о тревожном пути своем, яснее солнца поняли мы, что над нами видимо бодрствует покровительство Божие. Милующее нас благое Провидение послало нам в спутники казаков, без которых мы не успели бы так скоро проехать опасные места и, запутавшись по незнакомым проселочным дорогам, верно, попались бы в руки французов. Ангел Господень, ополчася, охранял нас от самого выезда из дому и вел, по-видимому, только опасным, а в собственном смысле, надежнейшим путем: его мановением мы скрыты были в лесу от глаз неприятеля; его запрещением соглядатаи и шпионы не поспели указать на нас врагам, и встретившиеся с нами вооруженные французские солдаты до нас не дотронулись. Лошади наши, запряженные в тяжелые экипажи, успели за казаками пробежать по опасным дорогам около 60 верст, нисколько не истощившись в своих силах; во всю дорогу не только ничего у нас не попортилось, но даже ни один винтик не выпал из наших экипажей: не чудесно ли все это? <…>

Помещика села Станьково застали мы дома. Александр Дмитриевич Лесли, хотя не коротко с нами знакомый, принял нас со всем радушием и дружелюбным участием к нашему положению. При общей беде люди знакомятся скоро и сближаются сердцами искренно; эгоизму нет там места, где при сочувствии к ближнему забываются личные интересы.

Видимое спокойствие доброго хозяина нас очень удивило; оказалось, что он ничего не знал о занятии неприятелем Рославльской дороги и не далее, как вчера, отправил в Смоленск людей с вещами, необходимыми для двух его братьев, вступивших в Смоленское ополчение. Перекинувшись с нами общими, в то время для всех русских, и в особенности смолян, занимавшими вопросами и ответами, добрый хозяин наш озаботился угостить нас обедом и накормить усталых лошадей наших и казачьих.

Вскоре после обеда явился один из посланных им в Смоленск и передал своему барину, что товарищи, вместе с ним отправленные в Смоленск, захвачены неприятелем со всем багажом; а сам он едва успел спастись от плена, скрывшись от них в кустах; и все это случилось в 18 верстах от Станьково.

Между тем по Ельнинской дороге беспрестанно шли и ехали смоленские жители, скакали казаки и тянулись обозы с разным имуществом, удаляясь за Рославль из мест, занятых неприятелем. Такие неутешительные новости не позволяли нам долее оставаться у гостеприимного хозяина, несмотря <на то>, что необходимым был более продолжительный для наших лошадей отдых.

Итак, мы простились с господином Лесли, оставив у него спутников наших — казаков, заслуживших искреннюю нашу благодарность и память о них. Повернули на Дорогобужскую дорогу, хватились бывшего с нами крестьянина, но он из Станьково не за благо рассудил далее следовать за нами и отправился домой; а как он был взят для подвоза овса, то с его бегством лошади мои лишились заслуженного корма.

Отъехав от Станьково 15 верст, мы остановились в одном селении, где после двухдневной тревоги в первый раз могли спокойно уснуть и подкрепить себя пищею. Смоленск отсюда по прямой линии находился в 40 верстах; и с той стороны во всю ночь слышна была пушечная пальба.

5 августа, без всякой уже торопливости и с покойным духом, продолжали мы наше путешествие на села Холм, господина Каховского, и Дубосище, господина Рыдванского; а 6 августа, в день Преображения Господня, приехали в Дорогобуж и были там у обедни. В этом городе встретил я многих моих знакомых, из числа которых красненский предводитель <дворянства> Корбутовский и Александр Васильевич Вонлярлярский с братом своим Петром Васильевичем согласились ехать вместе со мною на город Белый.

Дорогобуж, по огромному стечению в нем людей разного звания, представлялся мне волнующим морем. Все ждали чего-то чрезвычайного и имели озабоченный вид. При нас разнесся здесь утешительный слух, что к вечеру придет в Дорогобуж авангард князя Багратиона. Соседи мои, Плескачевский и Бугайский, участвовавшие со мною во всех опасностях, уехали по своему назначению; а я с новыми моими спутниками отправился из шумного города по Бельской дороге.

В пяти верстах от Дорогобужа, в одном селении, где были собраны ратники в числе 500 человек, мы должны были явиться к их начальнику и просить пропуска. Затем, на ночь, приехали мы к П. А. Цызыреву. Этот почтенный и образованный дворянин не успел выехать из своего дома, вскоре после нашего у него пребывания был захвачен врасплох мародерами, причем последние принуждали Цызырева кричать: «Виват, Наполеон!» Но когда Цызырев, не слушая их, громко вскликнул: «Да здравствует Александр Первый!» — то озлобленная толпа врагов, едва не убив, изуродовала его до такой степени, что и по выздоровлении знаки истязания остались у него на теле.

В селе Крюково бывшие на сенокосе крестьяне, пришедши на постоялый двор, где мы кормили <лошадей>, едва не подрались с моими людьми и грубым обращением с нами оказывали явную дерзость и своеволие, за что, впрочем, некоторые из них тогда же и были наказаны управителем. Заметно было, что со вступлением неприятеля в Смоленскую губернию чернь взволнована была предательскими внушениями и обещанием свободы, или вольницы, как тогда выражались. Эти же крестьяне села Крюково вскоре затем убили своего помещика господина Лыкошина с бывшим у него гостем.

8 августа, расставшись с господами Корбутовским и <Вонляр>лярскими, приехал я в село Попово.

Спокойствием и здесь уже не наслаждались; страшные вести и слухи ежедневно тревожили жителей Бельского уезда. По большой Смоленской дороге проезжали во множестве духовщинские и поречские помещики, бросившие свои имения; между ними встретил я почтенного моего друга Николая Богдановича Энгельгардта, который в глубокой старости, при слабом здоровье оставил уже два своих поместья, удалялся от нашествия неприятеля, сам еще не зная, куда ему ехать.

Въезжая в Ржевский уезд, мы увидели другой свет и других людей: для ржевцев как будто ничего чрезвычайного не совершалось в то время в нашем Отечестве. На лицах их не заметно было ни уныния, ни робости; напротив, в народе видимо обнаруживался дух мужества и неустрашимости. «Для чего государь-батюшка, — говорили тверские крестьяне, — не прикажет нам идти поголовно? Мы бы шапками закидали врага».

22 августа достиг я предела моего путешествия, принадлежащего мне сельца Красота, что на берегу озера Селигер в Валдайском уезде; и здесь, возблагодарив Всевышнего за чудесное избавление меня от челюстей смерти или от позорного плена, я бросил мой якорь в ожидании, чем Бог обрадует любезное наше Отечество.

Н. Ельчанинов.