Отечественная война 1812 года глазами современников

Е. П. Герсеванов Объяснение причины, почему отложено было нападение при Тарутино

Находясь в бессменных ординарцах при главнокомандующем, светлейшем князе Кутузове, с 4-е на 5-е число октября 1812 года я был дежурным. Кутузов в 5 часов вечера позвал меня к себе и приказал сказать генералу Ермолову, чтобы армия немедленно двинулась на известную ему позицию (квартира Ермолова находилась в расстоянии не более версты от главного штаба, на левой стороне от Леташовки).

Идя к своей лошади, я встретил дежурного генерала Коновницына, который спросил меня, куда я иду? Я ему объявил приказание Кутузова. Коновницын посмотрел на часы и сказал: «Уже шестой час; ты не застанешь Ермолова у себя: он обедает сего дня у генерала Шепелева на правом фланге; ты, может быть, застанешь его там; ступай скорее к Шепелеву».

Я поскакал к Шепелеву; Ермолов действительно обедал там, и с ним был вместе ординарец светлейшего, корнет Кавалергардского полка князь А. Б. Голицын[149], который, пообедав, возвратился в главный штаб, а генерал Ермолов поехал к князю Гагарину, — почему я должен был ехать к Гагарину; но и там не застал Ермолова, который уехал обратно домой. Не стану распространяться о расстоянии, которое я проскакал; позиция Тарутинской армии всем известна, и потому легко расчесть, сколько на это было потребно времени… За всем тем я нагнал Ермолова, передал ему приказание светлейшего и с ним вместе доехал до главного штаба, прямо к генералу Коновницыну, у которого горело несколько свечей; он тогда занимался бумагами.

В это время, то есть пока я отыскивал гененерала Ермолова, светлейший, полагая, что армия уже двинулась, выехал, и в свите его был тот же Голицын, успевший возвратиться от Шепелева. Светлейший, встретив артиллерийского офицера, спросил его: куда он едет? — и получил в ответ: за фуражом. «Как! Разве армия не выступила?» — спросил фельдмаршал. «Нет, не выступила», — отвечал офицер.

Светлейший тотчас послал за корпусными командирами и, не дождавшись их, возвратился домой; в это время Ермолов уже отправил офицеров с письменными приказаниями к выступлению. Светлейший, возвратившись и не войдя еще в свою избу, послал за Коновницыным и дождался его. Когда Коновницын явился, фельдмаршал сказал гневно: «Почему до сих пор армия не выступила? Где Ермолов, где тот офицер, которого я послал?» Коновницын отвечал, что «распоряжение уже сделано и что этот офицер здесь». — «Арестовать его, нарядить суд, допросить его, и если он не был в авангарде — расстрелять его».

Коновницын, возвратившись к себе, когда Ермолов еще находился у фельдмаршала, вошел в избу и, подойдя ко мне, сказал: «Пожалуйте вашу саблю, вас велено арестовать, — потом, обратясь к Ермолову, сказал: — Офицера велено арестовать и судить». Ермолов, выскочив из-за стола, вскрикнул: «Как! За что? Я виноват, я пойду к фельдмаршалу, я скажу ему». — «Помилуйте, ваше превосходительство, — сказал Коновницын, — что вы хотите делать, вы видите, как светлейший рассержен; завтра вы можете сказать ему, а теперь, Бога ради, не ходите». — «Я обязан оправдать этого офицера!» — возразил Ермолов, и благородное сердце его воспламенилось в защиту мою; Коновницын обещал на другой день оправдать меня и, наконец, успокоил Ермолова; так прошло с полчаса, покуда опять потребовали Коновницына, который вскоре возвратился и сказал, что движение войск и выступление их отменено, почему Ермолов потребовал других офицеров и опять разослал по корпусам с приказанием остановить войска, и вскоре после того уехал в свою квартиру.

Не помню, в котором часу, но довольно поздно Коновницын закурил трубку и, сняв сюртук, лег на свою постель; я сидел близ печи и думал о моем грустном положении, — свеча на столе горела, и только изредка слышно было дребезжание окон от сильного ветра и дождя; ночь была очень темна — я не мог заснуть, и все наводило на меня неописанную тоску и ужас быть в чем-либо виновным пред милым сердцу Отечеством, за которое я готов был всегда жертвовать жизнью; в это время я жалел, что не был убит в Бородинском сражении или в каком-либо авангардном деле.

Я вспомнил мою добрую мать, отца моего, который также служил и был ранен под Очаковом[150]; я вспомнил, что, отправляя меня в армию и осенив меня крестным знамением, он сказал мне: «Благословляю тебя и приказываю тебе — будь храбр, не щади себя за веру, царя и Отечество, остальное предоставляю Богу!»

И после того мог ли я ожидать такого случая? Мне было только 17 лет, но я понял подозрение Кутузова, которое передали мне и товарищи: я горько заплакал; но, вспомнив, что могу разбудить Коновницына, я умерил свое волнение и с умилением смотрел на сего великого душой человека, казавшегося мне в эту минуту моим спасителем.

Надежда не обманула меня. Вдруг слышу стук в двери; входит полковник Толь и спрашивает Коновницына, который тотчас проснулся: «Ваше превосходительство! — сказал он. — Сражение отменено; послали ли вы к Орлову-Денисову, чтобы он отступил к прежнему своему месту?» — «Да Бог знает! — отвечал Коновницын. — Светлейший мне ничего не приказывал, а — вы знаете — он может сей час приказать опять двинуться армии; если сражение отменено, то, во всяком случае, надо дать знать Орлову-Денисову, чтобы он отретировался; французы легко могут утром заметить движение его отряда, и тогда намерения наши будут открыты… Что мне делать? Все офицеры разосланы, дайте мне свитского офицера, у меня с собою нет ни одного; тут надо послать офицера, который бы неоднократно в это время был посылаем; был бы знаком с местностью и не мог бы ошибиться. Вот у меня есть один, но его велели арестовать».

Затем, спустя немного, сказал: «Герсеванов! Я тебе сейчас дам записку, скачи на правый фланг, отыщи Орлова-Денисова и дай ему знать, что сражение отменено, скажи, чтобы он как можно осторожнее отступил, чтоб неприятель не заметил его и чтобы он ожидал дальнейших приказаний; а завтра я о тебе доложу светлейшему». Затем, присев к столу, он написал записку и, вручив ее мне, сказал: «С Богом!» Это было, как мне кажется, часу во 2-м ночи, следственно, никто не знал о моем отъезде.

Перекрестясь, я сел на моего лихого коня и пустился в авангард и не скрываю: я боялся тогда еще более опоздать, и потому придумал для верности попросить у генерала Милорадовича хотя одного сведущего казака, ибо темная ночь не обещала мне успеха. Проскакав Тарутинский мост, я приехал к Милорадовичу, который уже спал на полу с своими офицерами, и просил его дать мне казака, чтобы надежнее исполнить важное препоручение, мне вверенное. Милорадович отвечал: «Если вам дано важное поручение, то советую не медлить; пока казак соберется, вы можете опоздать».

Я тотчас возвратился к лошади и полетел берегом реки Нары, которая отблеском своим в темноте отражалась; проскакав версты полторы, заметил казака, ехавшего с пикой; я его нагнал, узнал, что он везет графу Орлову-Денисову шинель, и просил его поскорее показать мне дорогу, как посланному к Орлову от светлейшего с важным поручением.

«Извольте, ваше благородие, ехать за моим хвостом, и что я буду делать, то и вы делайте; иначе вы наткнетесь на французский пикет», — и, поворотя немного влево, поскакал; пронесясь немалое пространство, казак остановился; потом, проехав с четверть версты; нагнулся; я тоже, и только увидел с левой стороны, весьма близко, что у костра тлеющего огня один солдат стоял, а кругом лежали другие солдаты; так думаю по неопределенным кругом кучкам: вот как близко мы были!

Наконец казак начал делать разные зигзаги, то вправо — то влево, и, проехав довольно большое расстояние, остановился и свистнул три раза, — ему отсвистнули; тогда он, поворотясь ко мне, сказал: «Слава Богу, мы приехали, — а видели вы, ваше благородие, как мы близко проехали французский пикет?» Не знаю, правду он говорил или нет, но я рад был, что мне удалось исполнить мое поручение, просил скорее указать мне местопребывание графа Орлова-Денисова, бросился вперед и начал проезжать между казацкими лошадьми и спящими казаками, наконец подъехал к большому шалашу.

Слезши с лошади и войдя в шалаш, я увидел большое освещение и много казачьих офицеров, которые, увидев меня, начали кричать: «Кутузова ординарец!» Я спросил графа Орлова-Денисова, и мне указали его; он сидел на барабане, но тотчас встал и, подойдя ко мне, спросил: «Что это значит? Верно, пó душу?» — «Пó душу, ваше сиятельство! Светлейший приказал, чтобы вы как можно осторожнее отретировались, чтобы неприятель не заметил вашего движения». Я был окружен толпою казачьих офицеров, которые наперерыв расспрашивали меня о причине отказа сражения; но что я мог им сказать?

Орлов-Денисов тотчас отдал со всей аккуратностью приказание, и все начали собираться. Я стал просить у него дать мне расписку в получении приказания, но он мне отвечал, что у него с собой нет ни бумаги ни карандаша, и, оборотясь к офицерам, спрашивал, нет ли у кого клочка бумаги? Один офицер вынул письмо и, оторвав часть листка, подал генералу, который, взяв бумажку и вынув из лядунки протравку, нацарапал: «Получил. Г<раф> О<рлов->Денисов», — и вручил мне.

Я тотчас же вышел и бросился в обратный путь, конечно, расспросив казаков о положении реки, дабы вернее доехать, и — благодарение Богу — пред светом был уже на квартире Коновницына. Когда я вошел в сени, то часовой мне сказал, что не велено пускать, почему я разбудил генеральского человека, который, проснувшись, тотчас спросил меня: не от Орлова ли Денисова? «От Орлова». Тот бросился сейчас к Коновницыну; я — за ним, и разбудили его.

Генерал Коновницын, получив от меня известие, тотчас пошел к светлейшему, — и когда я остался один, то человек Коновницына сказал мне, что светлейший и никто в штабе целую ночь не спали. Светлейший беспрестанно выходил из избы и спрашивал: не приехал ли ординарец от Орлова-Денисова? — и адъютанты были все на ногах и только пред приездом моим легли отдохнуть. По возвращении Коновницына, он меня очень благодарил неоднократным: «Спасибо тебе, Герсеванов», а потом сказал: «Ступай, отдыхай и возьми свой палаш; светлейший тебя простил».

По возвращении моем в свой курятник, где мы спали с корнетом Орденского кирасирского полка Львовым, товарищ мой проснулся, удивился моему приходу, считая меня под арестом, и когда я ему объявил, что сейчас возвратился от Орлова-Денисова, то он вскочил и закричал: «Беги скорее к светлейшему, он целую ночь не спал и весь штаб тоже; все кричали: не приехал ли ординарец от Орлова?»

Тогда я ему все рассказал. Свидетель этого происшествия, корнет Львов, еще жив.

<Анонимный автор> Нечто о сражении при Волковиске

В Отечественную войну, когда французская армия начала уже от мер, принятых мудрым вождем нашим <Кутузовым> ослабевать и бедственная ретирада — мзда усыпления Наполеона в Москве — была главнокомандующим российскими армиями предвидена, то дабы вернее достигнуть цели своих распоряжений, нужно было противопоставить что-либо сильного на сообщении французской армии. Пунктом избрана река Березина, а войском — армия адмирала Чичагова, находившаяся тогда в окрестностях Бреста Литовского. Но армия сия имела пред собою если не сильнейшую, то равносильную генерала князя Шварценберга. Открытой силою сего достигнуть было невозможно. Не знаю, кем и как составлен сей план, но мудрые распоряжения оправданы последствием.

Жребий пал на генерала, который неоднократно доказывал в течение кампании 1813 и 1814 годов, что он не делает ошибок стратегических. Знаменитый вождь сей предстал, и первым подвигом доказал, что он способен лишь дарить победы. Я говорю о генерале графе фон дер Остен-Сакене. Чтоб возможно было беспрепятственно следовать адмиралу Чичагову к реке Березине, нужно было заставить князя Шварценберга перейти через реку Буг. Маневр, для сего предпринятый, имел ожидаемые следствия, и Чичагов форсированными маршами пошел на сообщение французской армии, оставив с малым корпусом генерала графа фон дер Остен-Сакена в городе Бресте.

Генерал князь Шварценберг, узнав ошибку свою, двинулся за армиею адмирала Чичагова. Генерал граф фон дер Остен-Сакен, несмотря на то, что оставлен со слабыми полками, показал, что стратегическая расчетливость генерала может сделать: он пошел по пятам Шварценберга и сражением при городе Волковиске вынудил его вернуться.

Операция сия столь интересна, что заслуживала бы по всей справедливости быть описанною подробно, но, не имея материалов, не могу изложить всех движений обоих корпусов, а скажу только то, что упомнил.

Корпус генерала фон дер Остен-Сакена был в Бресте Литовском, когда Шварценберг с своими войсками пошел к местечку Зельве, оставив генерала Ренье позади себя, для прикрытия — как полагаю — сообщения большой армии с границею; а может быть, и для того, чтобы поставить генерала графа Сакена в невозможность препятствовать преследованию Чичагова, угрожая с левой стороны и тылу его корпусом генерала Ренье. Но генерал граф фон дер Остен-Сакен, зная важность дела, предпринял следовать за неприятелем и прибыл в местечко Изабелин почти в сумерки. Сим движением давал он случай генералу князю Шварценбергу, в Зельве находившемуся, атаковать себя с тылу, тогда как генерал Ренье находился в городе Волковиске; но как неприятельские генералы не допустили себя обмануть сей хитростью, то и нужно было сделать решительное движение на город Волковиск, а потому и дана была диспозиция атаковать генерала Ренье ночью в городе.

Город Волковиск лежит в лощине, на правом берегу реки того же имени. На северной стороне оного находится возвышение, повелевающее как городом, так и лощиною; на сем возвышении, по дороге в город Гродно, был расположен корпус генерала Ренье. Квартира сего генерала была в городе; по правому берегу реки была расположена пехотная цепь; конные ведеты — на левом берегу. Но как кажется, все сие было довольно небрежно расположено, ибо наши три атакующие колонны подошли к самому городу, не быв открыты неприятелем, и первый огонь открыт караулом, на мосту у городской заставы стоявшим.

Атака произведена следующим образом: три полковые командира получили письменные наставления произвести с своими полками атаку города; 1-й должен был перейти реку ниже моста, ворваться в город; 2-й атаковать караул на мосту и также идти в город; 3-й, перейдя реку, следовать вверх оной и атаковать, что встретится в городе. Одной из сих колонн предписано взять квартиру генерала Ренье. Корпусу предписано следовать за оными и, заняв позицию на левом берегу, ожидать дальнейшего повеления. Войска выступили перед полуночью 2 ноября, и атака произведена так, что при начале света город был уже весь занят.

Нападение колонн достигло своей цели: квартира генерала Ренье была взята, лишь он с своими адъютантами успел уйти не одетый. Правитель дел со всеми бумагами был взят в плен.

Кавалерия была на правом фланге: ей приказано было на рассвете переправиться через реку выше города и атаковать позицию неприятеля. Г<енерал->м<айор> N.N., для наблюдения дороги из Зельвы, с 16-ю пехотной дивизиею еще выше перешел сию реку. Дивизия со светом получила приказание стремительно подкрепить кавалерийскую атаку на левый фланг корпуса Ренье. Сие приказание, неизвестно почему, не было выполнено; но в случае точного исполнения оного корпус генерала Ренье был бы совершенно разбит, и кто знает, может быть, то, что прошло мимо адмирала Чичагова на реке Березине, пало бы от корпуса генерала графа фон дер Остен-Сакена при реке Немане.

Покойный генерал-майор М…. имел назначение открыть атаку кавалерии, что и исполнил, но слабо[151] и, не будучи подкреплен г<енерал->м<айором> N.N., отошел и переправился за реку. Минута потеряна. Генерал Ренье переменил позицию, и надежда исчезла. Генерал граф фон дер Остен-Сакен посылал неоднократно, чтоб атака г<енерал-> м<айора> N.N. была произведена, но мы тщетно ожидали сего блестящего дела; наконец генерал князь Шварценберг, узнав о крайнем положении генерала Ренье и то, что корпус наш слишком близок к городу Гродно, решился обойти и истребить оный, а потому, выступив из местечка Зельвы, занял местечко Изабелин. Генерал граф Сакен, того лишь и ожидавший, двинулся через Гнезно, Свислочь и Пружаны к Бресту, стараясь всегда ставить себя в положение, желательное генералу князю Шварценбергу, и сей хитростью заманил его даже за реку Муховец и тем не допустил корпус сей препятствовать исполнению намерений армии адмирала Чичагова: сие тем славнее, что потеря в людях была весьма маловажна при ночном нападении на город Волковиск; во время же ретирады не лишились мы почти ни одного человека, исключая славного артиллерии полковника Бастиана: он пал со славою, делая распоряжение к удержанию переправы через Муховец, при селе Журавице Каменецкой.

Главнокомандующий армиями, покойный генерал-фельдмаршал князь Голенищев-Кутузов Смоленский, получив о сем донесение, сказал: «Генерал граф Сакен знал, как, жертвуя собою, облегчить меня истребить французов». После сего дал он ему отдельный корпус и случай блестящим образом служить Отечеству в продолжение кампании 1813 и 1814 годов.

Не говоря о других делах, скажу, что ретирада сего генерала в Силезию обессмертит имя его, если опишется достойным пером. Фельдмаршал князь Блюхер во время исполнения сей ретирады от Бунцлау сказал в присутствии своих генералов: «Нам надобно учиться у генерала графа Саке-на ретироваться и выводить войска из стесненных обстоятельств». Таковой отзыв сих знаменитых двух вождей, из которых один в течение одного года истребил две сильные армии — турецкую и французскую[152], оправдывается блестящими воинскими делами, и тот, кто достойно опишет воинские подвиги его, прославит вместе и свое имя.

Н. Скобельцын Нечто о достопамятной войне 1812 года

На сих днях попалась мне в руки книга под заглавием: «Записки, касательно составления и самого похода Санкт-Петербургского ополчения противу врагов Отечества 1812 и 1813 годов», писанные флота кап<итан->лейт<енантом> бароном Владимиром Штейнгелем[153]. В ней, между прочим, сказано, что командир Отдельного корпуса граф Витгенштейн во время сражения 6 октября при городе Полоцке, заметя, что неприятельская конница, прорвавшись сквозь цепь наших стрелков, намеревалась расстроить и колонны, составляющие центр, быстрее молнии понесся оттуда сам по самой сей цепи, невзирая на град пуль и ядер. В это время вдруг несколько эскадронов неприятельской конницы, отделясь, напали на его конвой и едва не отняли у преуспевающих россов вожделенного их вождя, а с ним и самую победу; но присутствие духа в герое и подоспевший на помощь храбрый полковник Албрехт с лейб-драгунскими эскадронами все дело поправили. Неприятель был опрокинут и жестоко наказан за свою дерзость!

Несправедливость сего повествования оскорбила меня. Не полковник Албрехт (который, конечно, сделал бы то же, а может быть, и лучше) с лейб-драгунскими эскадронами, коих был один эскадрон, а я, нижеподписавшийся, с эскадроном, командуемым мною, лейб-гвардии Гусарского полка, в коем имел счастие тогда служить ротмистром, увидя, что немалое количество конных гренадер, называемых у французов адскими легионами, несутся мне во фланг, я поворотил свой эскадрон направо, ожидая дерзости. Уже не прежде, как по приближении их, рассмотрел я графа с одним адъютантом, почти окруженного, свиты же его не видал. Минута замедления, и он, хотя не в плену, но, наверное, был бы убит или саблями изранен. Я ударился с эскадроном гусар; схватка была довольно жаркая; но я их опрокинул, и граф был спасен. При сем мною взято в плен: штаб-офицер — 1; обер-офицеров — 7, и рядовых до 30 человек. Об убитых и раненых не упомню; преследуя далее к городу Полоцку везомые французами наши два орудия, ими взятые из роты полковника Мурузия, я отбил; и возвратился на свое место. В совершенной истине всего вышеизложенного смело свидетельствуюсь его сиятельством господином генерал-фельдмаршалом графом Витгенштейном и всеми генералами и офицерами, служившими тогда в его Отдельном корпусе.

Не для себя лично я желаю, чтобы русская публика знала ход сего происшествия: но да послужит оно примером соревнования моим двум сыновьям, коих я теперь имею.

Действительный статский советник

1832 года, мая 27-го дня.

Ф…. Из «Записок вербованного гусара»

…Крестьяне той деревни, в которой лежал раненый Ф…..[154], видя отступление неприятеля, стали возвращаться из лесов в свои жилища. Они нашли его на печи чуть живого и проводили в село Горносталичи. Здесь был лазарет Лубенского полка, и Ф…. между прочим нашел тут своего сослуживца, больного корнета Стефани; гусары и солдаты разных полков валялись без пищи и призрения; медицинских медикаментов не было вовсе, а хлеба доставлялось весьма мало, и то через два дня на третий.

Костоправ Тюрельков перевязал Ф….. у простреленную ногу и стал пользовать его усерднее, чем других, уважая его за отличную храбрость. Лежа в углу целые две недели без пищи, он томился в неизъяснимой грусти, хотел пешком идти к своему полку, но не знал, где он находится, решался присоединиться к какому-нибудь другому полку, но случилось не так, как он предполагал.

Чрез несколько дней наши раненые солдаты услышали на дворе необыкновенный шум и обрадовались, думая, что прибыли русские, но вышло напротив: они увидели разъезжавших верхами с криком чучел, в дамских шляпках и священнических ризах. К седлам их были привязаны бочонки с вином, а на грудях держали они своих младенцев (?!). Французы с яростью начали требовать от эконома хлеба и вина, но ни того, ни другого получить не могли, потому что вся провизия была спрятана в лесу. Тогда эта чуднáя кавалерия в шляпках бросилась на грабеж и обобрала все, что нашла.

На другой день явились в селе мародеры и, не находя добычи, с азартом ворвались к русским больным, убили корнета Стефани: от такого зрелища сердца русских раздирались пополам. Мародеры обирали их донага и не брали только того, что было покрыто засохшей кровью. Так они оставили Ф…..у его окровавленные ментик и рейтузы. Труп корнета Стефани они привязали к хвосту плохой лошаденки, вытащили его и бросили в лесу на жертву зверям. Все русские раненые солдаты ожидали себе такой же гибельной участи. Они терзались мыслью, что не были убиты в битве, и не предвидели того, какие мучения ожидают их в плену.

На третий день прибыли в село Горносталичи неприятельские регулярные войска и начали записывать прозвания русских солдат. Ф…… рассчитывая на побег, назвал себя на всякий случай Петровым; многие другие солдаты также назвали себя другими именами, но при перекличках их большей частью забывали.

Согнав русских в одну толпу, немилосерд<н>ые враги в лютые морозы погнали их, неизвестно куда, загоняли в холодные корчмы, где они, желая обогреть себя, ложились спать друг на друга. Пленные редко получали хлеб; истомленные голодом и ходьбою, они не могли продолжать путь и падали. Французы убивали этих немощных солдат в том предположении, чтоб они, выздоровев и присоединившись к своим, не объявили им о состоянии французской армии и не обнаружили числа ее. С убитых, которых на двух переходах было до пятидесяти, они сдирали одежды.

Этого гибельного жребия ежечасно ожидал и Ф…… который не мог идти с простреленной ногой своей; но сильный гусар Колантай, скрывая свое уныние под видом дружбы с ним, вел его под руку. Колантай, помня, что Ф….. благодетельствовал ему в мирное время, хранил жизнь его в эти страшные минуты.

Прочие русские солдаты, обнаженные мародерами, прикрывали себя, чем могли, а французы любовались ими, как парижским маскарадом. Но русские, хотя и раздираемые досадою и грустью, не показывали всегда мщения, тем более, что враги за малейшее оскорбление их расстреливали и гордились своим варварством.

Французы пригнали пленных, числом до 700 человек, в местечко Свисло<ви>чи, заперли их всех в каменные погреба за железными дверьми и приставили караул. Ф….. случайно попал в самый угол. Наши солдаты, изнеможенные от ран, ложились в темноте на пол; другие падали и давили их. Трое суток происходил ужасный вопль и стон. Живые завидовали участи мертвых. Сама природа грустила вместе с ними. Воздух был заражен смрадом от гниющих ран и тлеющих трупов. Наконец все замолкли, и казалось в этой безмолвной темноте, будто мертвые встают для мести врагам своим. Но это было не видение: живые сдирали с мертвых шинели для прикрытия себя; из этих шинелей одну дали и Ф…… сидевшему в углу. Уже в этом погребу лежало до ста мертвых тел.

Наконец в седьмой день отперлась железная дверь в подземелье, и показался дневной свет. Русские не могли уже сносить его, но при всем том увидели стоявшего у дверей огромного роста кавалериста в медвежьем кивере и с обнаженной саблей. Он повелительным голосом требовал, чтоб они выходили вон, а не то грозился у всех перерубить головы.

Русские солдаты, думая, что пришел последний час их, стали прощаться друг с другом и молить Провидение о скорейшей кончине. Одни из них были совершенно неподвижны; напоследок гусар Колантай, перекрестясь, пополз под обнаженную саблю врага, который пропустил его в дверь. Тогда вслед за ним поползли и прочие, пытались встать, но от слабости падали и, опираясь на покрытую снегом землю, как малые дети, тащились до корчмы, стоявшей за Свисловичами. Там русские предполагали, что французы в эту ночь сожгут их всех; но Ф…..их обнадежил, что, угрожаемые голодной и холодной смертью, они уже не должны бояться смерти жаркой. Действительно, французы явились к ним в полночь и приказали выдать им по самой маленькой порции черного хлеба и по получарочке вина; но никто его не пил, кроме одного Колантая, который выпил за всех.

Ф…… видя, что многие из его товарищей страдают от простуды, достал ромашки, шалфею и зверобою и ежедневно поил больных своих соотечественников настоем, составленным из этих трав. Он узнал от сметливых жидов, что наша армия быстро преследует бежавшего из Москвы Наполеона, и в одну ночь сделал из солдатской шинели армяк с той целью, чтобы при первом случае убежать из плена.

На другой день всех русских пленных согнали на площадь для поверки. Началась перекличка, и многие солдаты, забыв свои мнимые имена, которыми они сами себя назвали, не откликались на вызов. Французы предположили из этого, что русские, по крайней своей необразованности, не знают даже собственных имен своих. Из-за этого самого наши солдаты долго и жестоко страдали на площади от лютого мороза.

Один из генералов неприятельской армии приказал отправить русских пленных в Гродно, и они, идучи туда, претерпевали различные оскорбления от тамошних пьяных крестьян, обезумевших от мысли о свободе, которая была обещана им Наполеоном. Страдая от мороза, голода и смрада в погребах, русские все сносили хладнокровно в надежде, что за все мучения вознаградит их Бог и великий государь. Ф….. говорил им: «В жилах моих хладеет кровь, когда я вижу безбожие врагов; лучше претерпеть самую лютую смерть, чем переносить их тиранство. Ударим же дружно на свой конвой, вырвем оружие из рук врагов своих, перебьем их и уйдем в свою армию». Сильный гусар Колантай отвечал на это, что если бы все прочие были подобны ему, то они разом перекололи бы весь конвой. Пленные, не зная, где находится их армия, потеряли наконец надежду к ней прорваться сквозь многочисленные неприятельские отряды.

В это время пленные разных полков под штыками неприятелей от всего сердца умоляли Провидение, да создаст оно твердыню русскому царю, да пошлет войскам его благодать и терпение в плену, доколе донские казаки не отобьют их. Так прибыли они в корчму; укрываясь от стужи, улеглись плотнее друг к другу и стали рассуждать о средствах к побегу.

Тут Ф….. увидел, что на часах стоит солдат, умертвивший немало русских пленных; выкурив трубку, часовой положил ее в суму и заснул. Ф….. тихонько вырубил огня и положил в суму кусок горящего трута; патроны начали взрывать<ся>, и француз вскочил, как сумасшедший. Поднялась суматоха, загремел барабанный бой, неприятели обступили корчму и, думая, что русские хотели взбунтоваться, вздумали было их сжечь. Но Ф….. оправдал пленных, показав, что у часового в суме лежит трубка, и виновный был посажен под арест. Так Ф….. отмстил убийце своих несчастных товарищей.

Русские прошли снежные поля; заблистало на небе солнце, и засверкали вдали кресты на церквах колокольнях. Это был город Гродно. Приведшие туда пленных, французы стали их гонять из улицы в улицу и, как трофеи, показывать своим упадшим духом товарищам, их — захваченных в лазаретах, оставленных по случаю отступления Молдавской армии, которая двигалась к Березине для пресечения пути Наполеону! Неприятели бросали в наших, чем попало.

В это время мимо пленных проезжал в карете французский генерал; Ф…..из-за кареты проскользнул в жидовскую корчму и, пользуясь тем, что был в армяке, беспрепятственно прошел через сквозной двор на другую улицу. Французы попадались ему на каждом шагу, но он шел смело и быстро, будто посланный за каким-нибудь делом.

Он не находил себе пристанища в пустых развалинах, потому что все занято было бегущими врагами. Ф…..проводил ночи в городище под мостом, откуда чем свет выходил на базар и нанимался носить воду и рубить дрова. Однажды ночью нашел его под мостом французский патруль и разбудил прикладами. Ф….. вскочил и, притворяясь сумасшедшим, начал делать разные гримасы. Невзирая на это, французы привели его на гауптвахту, откуда каждый день водили они по нескольку человек из наших за город и расстреливали. Ф….. и себе ждал такой же участи и грустил, что его не убили при взятии в плен. Но никогда бы он в плен не попался, если бы не прострелена была у него нога и не убили его доброго коня.

На пятый день враги под примкнутыми штыками повели его из гауптвахты неизвестно куда, и Ф…… считая этот день последним в своей жизни, стал уже заочно прощаться с своими родителями. Приведя его в канцелярию коменданта, французы нашли на нем под армяком гусарский мундир, признали его дезертиром и присудили расстрелять.

В это время вошел туда французский генерал-кригскомиссар и потребовал, чтобы дали ему русского кавалериста для чистки коней. Ф….. отправили к генералу, и конюхи его предупредили нашего пленного гусара, чтоб он не входил в стойло к одному бешеному коню. Ф….. за все свои услуги не получал себе даже и хлеба, и когда конюхи в воскресенье ушли по обыкновению в трактир танцевать, он из мщения к ним стал бить бешеного коня до того, что неукротимое животное, усмирясь, допустило его к себе. Ф….. вымуштровал коня как нельзя лучше и сел на него. Конюхи, возвратившись на вечерний водопой, увидели Ф…… сидевшего на яростном коне и, как о чуде, побежали доложить об этом своему генералу.

Генерал, увидя из окна лихого всадника на усмиренном коне, который уже скакал правильным галопом, подарил Ф….. три наполеондора, потом велел в комнате своей накрыть на стол, напоить и накормить гусара, и стал расспрашивать, кто обучал его такой правильной и искусной езде. Ф….. отвечал, что его учил храбрый генерал Мелис<с>ино, тот самый, который с отчаянным полком своим тревожил и опрокидывал австрийскую армию. Генерал-кригскомиссар и другие, бывшие с ним генералы, слыша такие слова, пришли в ужас, а Ф….. между тем пил вино за их здоровье и осушил целую бутылку за победу храбрых русских воинов.

Адъютанты генерал-кригскомиссара и вся прислуга полюбили удалого Ф….. за мастерскую езду его и стали отпускать на базар за табаком. Тут наш гусар узнал от пронырливых жидков, что донские казаки быстро и неутомимо преследуют французов, что генерал граф Платов под Ошмянами взял в плен 10 тысяч солдат из войск Германского Союза и неаполитанцев, что генерал Ланской нанес французской кавалерии сильное поражение под Вильною, в котором найдено тридцать орудий, пять тысяч больных и около десяти тысяч пленных. Это были жалкие остатки тех страшных полчищ, которые при вторжении в наше Отечество не дорожили ничем, покорили себя не власти Божией, а надменному корсиканцу. Потом войска этого народа, столь хвалящегося свою образованностью, были побеждаемы и забираемы в плен жидами. Трупы людей и лошадей покрывали все пространство от Москвы до Вильны и далее, и в это время, во избежание заразы, велено было жечь эти трупы.

…Однажды вечером послышались в Гродно, под местечком Скадни, пушечные выстрелы, и Ф….. му показалось, что сама природа пришла в восхищение от грома русских пушек. В городе поднялись тревога и суматоха. Неприятельские войска начали собираться с разных сторон и густыми колоннами тесниться на площади. Многие больные, лежавшие в госпиталях, умерли при одной мысли о приближении донских казаков (!). Конюхи генерал-кригскомиссара, седлая лошадей, от страха роняли из рук вещи; Ф….. с намерением продлить время и выждать прибытия в Гродно казаков, подавал им не то, чего они требовали; но казаки не являлись, и он, с грустью в сердце, принужден был на генеральском коне ехать вместе с ними, неизвестно куда.

Вечером на дороге он узнал, что французская армия двинулась к Белостоку. Генерал-кригскомиссар в семи верстах от города догнал свой обоз. Он тут с адъютантами своими пил ром и потчевал Ф….. как доброго наездника, и Ф…… восхищаясь русскими победами, осушил целую бутылку до дна. Генеральский камердинер стал его бранить за то, что он ему ничего не оставил выпить. На это Ф….. сказал, что премудрый Соломон из пустой бутылки никому не наливал (?), и этот ответ понравился генерал-кригскомиссару, который по прибытии в Белосток обещал нашему гусару купить шубу. Ф….. отказался от подарка и из одной учтивости сказал, что одно слово генерала согреет его теплее всякой шубы.

Ф….. видел, как бежала разбитая неприятельская армия между пылающими селениями. Солдаты от изнеможения падали на дороге, и через них переезжали огромные фургоны, перерезывая колесами мертвые тела. Многие, обогреваясь в корчмах, со скрежетом зубов бросались на разложенные огни, и никто их оттуда не вытаскивал. При этом случае разрывало в их сумках патроны, предназначенные для гибели русских. Так суровый рок бичом мщения своего гнал врагов за их безбожие из пределов русской земли, среди пылающих деревень, зажженных ими самими, и казалось, сама природа хотела пасть на них и раздавить их всех, и от этого ужаса все конюхи были приведены в трепет.

Ф…., оказывая им притворную приверженность при всех этих ужасах, напевал им тирольские песни и останавливался в корчмах, чтоб закурить трубку. Так в двенадцати верстах от Гродно он зашел в корчму закурить трубку, между тем конюхи отошли вперед на довольное расстояние. Тогда Ф…… положившись на помощь Провидения и не разбирая дороги, на генеральском коне пустился к русскому войску, преследовавшему неприятеля. Вдруг он услышал впереди себя собачий лай и поехал по направлению к нему; проскакав несколько сажень, он увидел пустой сарай, ввел в него свою лошадь, привязал ее, а сам пошел пешком в находившуюся вблизи деревню, чтоб узнать, нет ли в ней неприятелей.

Вскоре Ф….. наткнулся на французский пикет, был представлен к его начальнику и стал уверять его, что прибежал в эту деревню за генеральским конем, вырвавшимся на волю. Командир велел сделать розыски, и ему было донесено, что во всей деревне не только лошади, но и козла не найдено. Французский офицер велел за ним присматривать, и Ф…… уверенный, что его непременно расстреляют за побег и похищение генеральской лошади, во всю эту ночь не мог сомкнуть глаз.

В два часа ночи раздался барабанный бой в знак выступления; капрал вывел Ф….. на улицу, а сам пошел по домам, сзывать солдат. Наш гусар, пользуясь этой оплошностью, пробрался в одну избу и, не нашедши в ней никого, залез на печь и там, притаив дыхание, лег между крестьянскими детьми. Наконец во всей деревне водворилась тишина, по которой он узнал, что неприятель выступил из селения.

Вскоре он, утомленный долговременным путем и беспокойством, заснул богатырским сном; напоследок хозяин этой избы разбудил Ф…… считая его за француза, и стал ему советовать, чтоб он поторопился догонять свой полк, и угрожать, что в деревню скоро приедут казаки. При этом известии Ф….. обнаружил пред хозяином притворный страх и сожаление о потере коня; но хозяин обрадовал его, сказав, что староста этой деревни нашел его коня в сарае.

Лошадь действительно была возвращена Ф…… и он, сев на нее, во весь опор пустился туда, где надеялся встретить казаков. Крестьяне кричали ему вслед, что он не туда поехал, но он, не слушая их, мчался крупной рысью и вскоре наехал в лесу на толпу польских солдат, шедших из Гродно за своей армией. Они, увидя Ф…… хотели было встретить его залпом, но он, не теряя присутствия духа и зная по-польски, вскоре их удостоверил, будто французская армия выступила накануне из Гродно с тем намерением, чтоб заманить туда казаков, а на другой день на рассвете всех их забрать в плен. Кроме того, Ф….. уверил поляков, что французский генерал-кригскомиссар послал его на своей лошади в Гродно для занятия квартиры.

Польские новоизбранные солдаты вдались в обман и пошли за ним в Гродно, но, вышедши в чистое поле, указали ему на казака, стоявшего настороже. Ф….. стал опять уверять неприятелей, что это не казак, а польский улан и что он скоро к ним поскачет. В самом деле, казак во всю прыть пустился к ним и, съехавшись с Ф….. грудь с грудью, хотел его проколоть пикой. Ф…… схватив руками пику, боролся с казаком до тех пор, пока не прискакали другие казаки, а польские солдаты не только не думали в них стрелять, но от страха не могли выговорить и слова «пардон».

Казацкий урядник по храброму сопротивлению Ф….. скоро понял, что имеет дело с русским гусаром (?!). Ф….. долго не выпускал пики из рук своих, напоследок борьба прекратилась, и казаки, объяснившись с Ф…… много дивились, как он ускакал из плена на генеральском коне и как хорошо привел к ним польских солдат.

В это бурное время армия Наполеона жестоко была преследуема русскими, а более всего казаками. Французские солдаты бросали оружие; не имея никакой одежды, укутывались в старые мешки, кули и лошадиные шкуры. Они брели с поникшими головами. Офицеры с печальными лицами теснились между солдатами, от которых нельзя было отличить их. Все они были оборваны как голодные волки и безоружные, не могли защищаться. Казаки забирали их в плен целыми колоннами. Все большие и проселочные дороги были покрыты мертвыми телами французов; полуживые старались отогреть свои окостеневшие члены, зажигали селения, толпились около огня и падали в него; другие равнодушно смотрели на их страдание и жалкую смерть. Многие с пожелтевшими или почерневшими лицами, подобно мертвецам, тащились по дорогам и полям; у всех их были отморожены руки, ноги и носы; некоторые лишились употребления языка, иные от холода сделались безумными, резали мясо павших своих лошадей, жарили его на огне и глодали кости. Но когда огонь потухал, никто не был в силах раздуть его; тогда французы в отчаянии сами бросались в тлеющий пепел и сгорали. Русские же, с своей стороны торжествовавшие победу, повсюду воссылали благодарственные молебствия за ниспослание Всевышним благодати Своей нашим войнам. В радость всем везде начали открываться балы, спектакли и маскарады.

Гродненский комендант полковник Клиновский, в воздаяние усердия Ф…… подарил ему коня, на котором он ускакал из плена. На вырученные за эту лошадь деньги услужливые жидки как раз щегольски его обмундировали, и Ф…… впредь до получения дальнейших наград, в комендантской канцелярии стал упражняться перепиской бумаг…

И. Г. Кулжинский Из «Воспоминаний старинного черниговского семинариста»

…Страшная комета на небе и 1812 год, с их последствиями, очень памятны и для нас, маленьких людей, бывших тогда черниговскими семинаристами. Комета была огромная и такая яркая, что в безлунные ночи почти заменяла свет полной луны. Ни об чем другом не говорили, кроме кометы, и в нашу низменную ученическую среду долетали страшные слухи, будто комета предвещала преставление света и Страшный суд; даже было предназначено говорунами какое-то число июля месяца, в которое ночью должно было произойти это ужасное событие.

Против этого числа июля покойный мой отец вез меня из Чернигова домой на вакационное время, и мы ночевали в дороге. Целую половину ночи я дрожал и плакал, боясь наступления страшного часа, наконец изнемог и заснул. А поутру, проснувшись и увидевши, что в Божием мире все стоит спокойно, как прежде стояло, чрезвычайно обрадовался и перестал бояться предсказания.

Вместо ожиданного преставления света начали смущать нас всех, и больших и малых, родителей и детей, слухи о Наполеоне, который с полчищами всей Европы шел разорять Россию. Все сердца кипели ненавистью к грозному завоевателю, и все, не обинуясь, называли его антихристом. Разумеется, мы, дети, не читали тогда газет, но с жадностью ловили слухи от старших о том, что делалось в России; и когда узнали о сожжении Москвы, то воспылали яростью против Наполеона.

Родители наши после нашего вакационного времени должны были бы доставить нас в семинарию к сентябрю месяцу, но повезли нас туда только в октябре, — и что же мы увидели по приезде в Чернигов?.. Все семинарские здания, в том числе и наши классы, были заняты лазаретом! Беспрестанно подвозили новых раненых и калек; а как вскоре за тем преждевременно начались морозы и Наполеон, бежавши из Москвы, растерял по дороге все свое войско, то начали приводить и в Чернигов большие партии пленных воинов Наполеоновых. Чтобы защититься от мороза, пленные надевали на себя, что ни попалось под руку: иной поверх своего мундира был одет в диаконский стихарь, а на голове у него была дамская шляпка; другой имел на своих плечах юбку, ноги закутывал в рукава, оторванные от шубы, а на голову надевал какой-нибудь мешок… Уже и нам, бедным семинаристам, иной раз не смешно было, но жалко смотреть на этих несчастных, костеневших от холода.

По случаю занятия семинарских зданий военным лазаретом классы наши были размешены в разных домах по целому городу. Грамматический класс (грамматика и синтаксима) был на зиму помещен в деревянном доме Духовной консистории около кафедрального собора, а по весне переведен в Елецкий монастырь. Несколько дней, пока для нашего класса приготовлялось помещение в каких-то сенях между кельями, мы слушали наши лекции на открытом воздухе в палисаднике пред монашескими кельями, под тенью дере<вье>в.

Тогда же мы узнали, что в Елецкий монастырь был привезен под стражею какой-то архиерей и будет расстрижен за измену царю. Это был несчастный Варлаам (Шишацкий), архиерей Могилевский, который во время занятия белорусских губерний Наполеоном сам поминал и предписал — говорили — по своей епархии поминать на служении имя Наполеона вместо Александра Павловича… Святейший Синод осудил его за это к извержению из сана, или, как говорилось тогда: к рас<с>трижению. И исполнение этого приговора было возложено на тогдашнего черниговского архиепископа Михаила (Десницкого), бывшего, в последствии времени, митрополитом Санкт-Петербургским. Не знаю, правда ли, но тогда говорили, что этот Варлаам был когда-то учителем Михаила в Троицко-Сергиевской семинарии. Ежели это справедливо, то… для обоих их тогда предстояло страшное назначение.

Летом, когда мы после обеда, в ожидании классического звонка, гуляли на монастырском дворе, иногда и Варлаам выходил из своей кельи на двор, сближался с нами, детьми, и заговаривал с нами, но мы боялись его и дичились.

Наконец оповещено было, что 29 июня (1813), в праздник святых апостолов Петра и Павла, будет рас<с>трижение… Это плачевное действие было совершено в кафедральном Спасо-Преображенском храме, пред литургией. Приехали вместе оба архиерея, Михаил и Варлаам; оба были встречены со славою и облачены были оба на амвоне среди церкви также со славою.

Вдруг секретарь консистории Павловский восходит на кафедру и громогласно читает указ Святейшего Синода, исчисляющий преступления Варлаама и осуждающий его на снятие с него священного сана, с оставлением при нем только монашества и с определением его на вакансию простого монаха в Новгород-Северский Преображенский монастырь. Вместе с тем протодиакон Иустин снял с Варлаама митру, панагию, омофор, саккос и прочие облачения… Подали ему рясу и клобук, и он быстро сбежал с амвона в алтарь чрез боковую дверь, потребовал в алтарь воды, напился, потом чрез пономарню выбежал из церкви, побежал к карете и уехал в Елецкий монастырь.

Архиепископ Михаил во все время снятия сана с Варлаама плакал горькими слезами и потом, по удалении Варлаама, совершая литургию, постоянно плакал… Многие, стоявшие во храме, также не могли удержаться от слез.

Варлаам после того прожил в Новгород-Северском монастыре лет шесть или семь и там скончался. Оставшаяся после него библиотека, в огромных ящиках числом более десяти, была в двадцатых годах доставлена в Чернигов и приобщена к семинарской библиотеке.

Здания семинарские были заняты военным лазаретом более года. В сентябре месяце 1813 года мы, семинаристы, возвратившись из домов после летней вакации, нашли классы наши уже очищенными от кроватей больничных, но с оставшимся в них каким-то особенным, неприятным лазаретным запахом, и вдобавок… с оставшимися после лазарета блохами, которыми усеяны были все полы. Всех этих насекомых мы вытравили терпением нашего собственного тела, и никто не может сказать, чтобы во время ужасного кровопролития, произведенного Наполеоном по всей Европе, и мы, тогдашние семинаристы, не участвовали, proprio motu[156], в этом всеобщем кровопролитии. Тогда во всех видах сбывалась любимая пословица Наполеона: от великого до смешного один только шаг…

Нежин.

15 февраля 1877 года.