Песня жаворонка

I

Сколько ухмыляющихся глупых рож! Тея сидела у окна в студии Бауэрса, ожидая его возвращения с обеда. На коленях она держала последний номер иллюстрированного музыкального журнала, в котором музыканты, великие и малые, назойливо рекламировали свои услуги. Каждый день после полудня она играла аккомпанемент людям, которые выглядели и улыбались так же. Ее начали утомлять людские лица.

Тея жила в Чикаго уже два месяца. У нее был небольшой приработок в церковном хоре, доходов от которого частично хватало на жизнь, а за уроки пения она расплачивалась, работая аккомпаниаторшей у Бауэрса каждый день с двух до шести. Ей пришлось оставить прежних друзей, миссис Лорх и миссис Андерсен, потому что долгая поездка с севера Чикаго в студию Бауэрса на Мичиган-авеню отнимала слишком много времени — утром час, а вечером, в час пик, полтора. Первый месяц Тея держалась за свою старую комнату, но спертый воздух в вагонах в конце долгого рабочего дня сильно утомлял ее и вредил голосу. Уйдя от миссис Лорх, Тея поселилась в студенческом клубе, куда ее привела мисс Адлер, утренняя аккомпаниаторша Бауэрса, интеллигентная еврейская девушка из Эванстона[105].

Тея брала уроки у Бауэрса каждый день с половины двенадцатого до двенадцати. Затем с итальянской грамматикой под мышкой шла обедать и возвращалась в студию, чтобы в два часа начать работу. Во второй половине дня Бауэрс занимался с профессионалами и с более продвинутыми учениками. Он считал, что Тея сможет многому научиться, если будет у него на уроках держать ухо востро.

Концертная публика Чикаго до сих пор помнит длинное желтоватое недовольное лицо Мэдисона Бауэрса. Он почти не пропускал вечерние концерты и обычно сидел где-нибудь в глубине зала, читая газету или рецензию и демонстративно игнорируя усилия исполнителей. По окончании номера он поднимал глаза от газеты ровно настолько, чтобы окинуть презрительным взглядом аплодирующую публику. У него было умное лицо с узкой нижней челюстью, тонким носом, выцветшими серыми глазами и коротко подстриженными каштановыми усами. Волосы — цвета перца с солью, редкие и безжизненные. На концерты он ходил в основном для того, чтобы с удовлетворением наблюдать, насколько плохи артисты и насколько легковерна публика. Он ненавидел всю породу артистов: их работу, их заработки и то, как они тратят деньги.

Его отец, Хайрэм Бауэрс, был еще жив и работал: добродушный старый хормейстер в Бостоне, полный энтузиазма в свои семьдесят лет. Но Мэдисон был из более холодного теста: он пошел в своих дедов, длинную череду фермеров из Нью-Гэмпшира — трудолюбивых, прижимистых, с хорошим умом, скверным характером и жестким, как кремень, взглядом.

В юности у Мэдисона был прекрасный баритон, и отец пошел ради него на большие жертвы: отправил сына в раннем возрасте в Германию и содержал за границей на протяжении многих лет учебы. Мэдисон учился у лучших педагогов, а затем пел в Англии в ораториях. Его холодная натура и академические методы были против него. Аудитория всегда чувствовала презрение, которое он к ней испытывал. Десятку певцов похуже удалось добиться успеха, но Бауэрсу — нет.

У Бауэрса были все качества хорошего учителя, кроме великодушия и сердечности. Ум высокого порядка, безупречный вкус. Если Бауэрс работал с голосом, то почти всегда улучшал его, а исполнению ораторий обучал как никто. Певцы приезжали издалека, чтобы изучать с ним Баха и Генделя. Даже модные сопрано и контральто Чикаго, Сент-Пола и Сент-Луиса (обычно это были дамы, жены очень богатых мужей, и Бауэрс прозвал их «азийские балованные клячи»[106]) смиренно сносили его язвительный юмор ради того, что он мог для них сделать. Он не брезговал помочь даже очень слабой певице, если ее муж — толстосум. У Бауэрса был целый арсенал трюков для простофиль, спасательные круги, как он выражался. «Дешевый ремонт дешевки»[107], — говорил он, но мужьям этот «ремонт» обходился не так уж дешево.

То было время, когда дочери лесопромышленников и жены пивоваров состязались в пении: учились в Германии, а затем порхали с одного певческого фестиваля на другой. Хоровые общества процветали во всех богатых городах, стоящих на берегах озер и рек. Солисты приезжали в Чикаго на занятия с Бауэрсом, и он часто совершал длительные поездки, чтобы послушать и проинструктировать какой-нибудь хор. Он был чрезвычайно алчен и с этих полупрофессионалов собирал золотой урожай. Они наполняли его карманы и питали его вечно голодное презрение, презрение к себе и своим сообщникам. Чем больше денег он зарабатывал, тем скупее становился. Его жена была так убого одета, что не могла выйти с ним в свет, и его это более чем устраивало. Ему доставляло злорадное удовольствие эпатировать богатых и расточительных клиентов, подбивая новые подметки на стоптанные ботинки и донашивая сломанные воротнички.

Тея Кронборг заинтересовала его сначала своей прямотой, деревенской грубостью и явной осторожностью в денежных делах. Упоминание имени Харшаньи всегда заставляло его морщиться. Впервые у Теи появился друг, который в своеобразной, прохладной и сдержанной манере любил ее за наименее привлекательные качества.

Без нескольких минут два Тея все еще листала музыкальный журнал, отложив нераскрытую грамматику на подоконник, когда вошел Бауэрс. Он курил дешевую сигарету и был в той же мягкой фетровой шляпе, что и всю прошлую зиму. Он никогда не носил ни трости, ни перчаток. Тея последовала за ним из приемной в студию:

— Мистер Бауэрс, возможно, мне завтра придется уйти пораньше. Мне нужно искать новое жилье.

Бауэрс вяло поднял глаза от стола, где начал просматривать стопку писем:

— А что не так со студенческим клубом? Опять поцапались?

— Клуб хорош для тех, кому нравится так жить. Мне — нет.

Бауэрс приподнял брови.

— Почему так раздраженно? — спросил он, вытаскивая чек из конверта с почтовым штемпелем Миннеаполиса.

— Я не могу работать, когда вокруг кишат девчонки. Они слишком фамильярны. Я никогда не ладила с ровесницами. Все слишком сюсюкают. Действует на нервы. Я сюда приехала не в игрушки играть. — И Тея принялась энергично раскладывать разбросанные по роялю ноты.

Бауэрс добродушно ухмыльнулся ей, скрепляя вместе три чека. Ему нравилось затевать с Теей грубоватую игривую пикировку. Нравилось думать, что с тех пор, как Тея учится у него, он помог ей сделаться жестче, немного стер сахарную глазурь, которой Харшаньи всегда обмазывает своих учениц.

— Умение быть приятной никогда не вредит, мисс Кронборг. Я бы сказал, вам не помешает немного практики в этом направлении. Когда выйдете на рынок со своим товаром, иногда капелька мягкости позволит продвинуться дальше, чем большой талант. Тот, на ком лежит проклятием настоящий дар, должен быть очень мягок, иначе даже не оправдает расходов на ученье. — Он щелкнул резинкой, стягивающей банковскую книжку.

Тея бросила на него острый, проницательный взгляд:

— Что ж, без этих денег мне придется обойтись.

— Без каких именно?

— Я имею в виду деньги, за которые нужно улыбаться. Один мой знакомый железнодорожник говорил, что в каждой профессии есть деньги, которые нельзя брать. Он перепробовал много работ, — задумчиво добавила Тея. — Возможно, он был слишком разборчив в том, какие деньги можно брать, потому что много не насобирал. Он был горд, но этим мне нравился.

Бауэрс поднялся и закрыл крышку стола.

— Миссис Прист опять опаздывает. Кстати, мисс Кронборг, помните, что не нужно хмуриться, когда играете для миссис Прист. Вчера вы об этом забыли.

— Вы имеете в виду, когда она берет ноту с придыханием вот так? Почему вы ей это позволяете? Мне бы не позволили.

— Разумеется, нет. Но такова особенность миссис Прист. Публике это нравится, и они платят большие деньги за удовольствие слышать, как она это делает. А вот и она. Не забудьте!

Бауэрс открыл дверь приемной, и вплыла высокая, внушительная женщина, принеся с собой вспышку оживления, которое заполнило комнату, словно вошла кучка громко беседующих людей, а не один человек. Женщина была крупная, красивая, экспансивная, неуправляемая; это чувствовалось сразу, когда она переступала порог. Она сияла холеностью и чистотой, зрелой энергией, неоспариваемым авторитетом, приветливым добродушием и абсолютной уверенностью в себе, своих силах, положении и образе жизни; ослепительным, подавляющим самодовольством, которое можно найти лишь там, где человеческое общество молодо, сильно и не имеет прошлого. Ее лицо обладало своеобразной тяжелой, бездумной красотой, как розовый пион, который полностью распустился, еще миг — и начнет увядать. Каштановые волосы были уложены волнами спереди, а сзади собраны в большой узел, скрепленный черепаховым гребнем с золотой филигранью. На даме были очаровательная маленькая зеленая шляпка с тремя торчащими спереди вертикально вверх длинными зелеными перьями и накидка из бархата и меха с желтой атласной розой. Ее перчатки, туфли, вуаль — все как-то ощущалось. Создавалось впечатление, что на ней надета целая партия роскошных товаров.

Миссис Прист милостиво кивнула Тее, кокетливо — Бауэрсу и попросила его развязать ей вуаль. Она сбросила великолепную накидку на стул желтой подкладкой наружу. Тея уже сидела за роялем. Певица встала у нее за спиной.

— Сначала «Возрадуемся», пожалуйста. И будьте добры, не торопитесь вот тут. — Она протянула руку из-за плеча Теи и взмахом белой перчатки очертила нужное место в нотах. Выпятила грудь, сцепила руки на животе, вздернула подбородок, подвигала щечными мышцами и начала с чувством:

— Воз-ра-ду-ем-ся! Во-оз-ра-ду-ем-ся-а!

Бауэрс шагал взад-вперед по комнате кошачьей походкой. Когда он все же находил нужным сдержать пыл миссис Прист, то обращался с ней грубо — тыкал и колотил ее массивную фигуру с холодным удовлетворением, будто и впрямь сводил счеты с этой роскошной женщиной. Внушительная дама нисколько не обижалась. Она старалась все сильнее, глаза все больше блестели, а губы краснели.

Тея играла, как было велено, пропуская мимо ушей потуги певицы. Впервые услышав пение миссис Прист в церкви, она ею восхищалась. Но позже поняла, насколько туповата эта добродушная сопрано, и прониклась к ней глубоким презрением. Тее казалось, что миссис Прист нужно упрекнуть и даже наказать за недостатки, разоблачить, по крайней мере перед самой собой, не дать ей жить и блистать дальше в счастливом неведении о том, как жалки на самом деле ее таланты.

Холодные укоризненные взгляды Теи пропадали втуне для миссис Прист, хотя однажды, подвозя Бауэрса домой в своем экипаже, она заметила:

— Какой красавицей была бы ваша дневная ученица, если бы не злосчастная привычка щуриться — у нее становится такое типично шведское отсутствующее лицо, что-то животное.

Это позабавило Бауэрса. Он любил наблюдать зарождение и рост антипатий.

Одним из первых разочарований, настигших Тею в Чикаго той осенью, было известие, что Харшаньи не вернутся. Они провели лето на базе отдыха в Адирондаке, а сейчас переезжали в Нью-Йорк. Старый учитель и друг Андора, один из тамошних самых известных преподавателей фортепиано, собирался удалиться от дел по состоянию здоровья и договорился передать своих учеников Харшаньи. В ноябре Андор должен был дать два сольных концерта в Нью-Йорке, до весны посвятить себя новым ученикам, а затем отправиться в небольшое концертное турне. Харшаньи сняли меблированную квартиру в Нью-Йорке, так как не собирались обзаводиться собственным жильем, пока не закончатся сольные концерты Андора. Однако первого декабря Тея получила записку: миссис Харшаньи просила зайти на старую квартиру, где паковала вещи для отправки.

Получив приглашение, на следующее утро Тея поднялась по лестнице и постучала в знакомую дверь. Открыла сама миссис Харшаньи и тепло обняла гостью. Провела ее в студию, заваленную древесной стружкой и упаковочными ящиками, и, прежде чем усадить, остановила у большого окна, держа за руку и разглядывая в ярком свете. Быстрый взгляд миссис Харшаньи заметил множество перемен. Тея подросла, ее фигура оформилась, осанка стала уверенной. Она привыкла жить в теле молодой женщины и больше не пыталась игнорировать его и вести себя как маленькая девочка. С возросшей телесной независимостью произошла перемена и в лице: безразличие, что-то жесткое и скептическое. Одежда тоже изменилась, стала напоминать наряд продавщицы, которая гонится за модой: фиолетовый костюм, дешевый мех, треугольная фиолетовая шляпка с торчащим спереди помпоном. Странная деревенская одежда, которую Тея носила раньше, шла ей гораздо больше, подумала миссис Харшаньи. Но такие мелочи, в конце концов, случайны и поправимы. Она положила руку на крепкое плечо девушки:

— Как вы выросли за одно лето! Да, теперь вы настоящая юная дама. Андор будет ужасно рад услышать о вас.

Тея оглядела беспорядок знакомой комнаты. Картины сложены в углу, рояля и кресла нет.

— Наверное, мне следует радоваться, что вы уехали, но я не радуюсь. Для мистера Харшаньи это, видимо, хорошо.

Миссис Харшаньи бросила на нее быстрый взгляд, говоривший больше, чем слова:

— Если бы вы знали, мисс Кронборг, как давно я хотела увезти его отсюда! Теперь он никогда не устает, никогда не унывает.

Тея вздохнула:

— Тогда я рада за него.

Ее глаза скользнули по едва заметным квадратам на стенах — следам от когда-то висевших тут картин.

— Возможно, я и сама сбегу. Не знаю, смогу ли выдержать тут без вас.

— Мы надеемся, что вы сможете приехать учиться в Нью-Йорк в самом скором времени. Мы думали об этом. И вы должны рассказать мне, как у вас идут дела с Бауэрсом. Андор захочет знать все подробности.

— Плохо ли, хорошо ли, но идут. Но моя работа мне не очень нравится. Она никогда не кажется такой серьезной, как занятия с мистером Харшаньи. Вы знаете, я работаю аккомпаниаторшей у Бауэрса во второй половине дня. Думала, что многому научусь у его учеников, но, кажется, мало что от них получаю.

Миссис Харшаньи вопросительно посмотрела на нее. Тея вытащила из-за пазухи платья аккуратно сложенный носовой платок и начала разлеплять уголки.

— Пение кажется не очень умной профессией, миссис Харшаньи, — медленно сказала она. — Люди, которых я вижу сейчас, совсем не похожи на тех, кого я встречала здесь раньше. У учеников мистера Харшаньи, даже у самых глупых, было больше… ну, вообще всего, как мне кажется. Те, кому я должна аккомпанировать, удручают. А профессионалы вроде Кэтрин Прист и Майлза Мердстона хуже всех. Если мне придется еще долго играть «Мессию» для миссис Прист, я сойду с ума!

Тея резко топнула по голому полу. Миссис Харшаньи с недоумением посмотрела на ее ногу:

— Вам не следует носить такие высокие каблуки, моя дорогая. Они испортят вам походку, и вы начнете семенить. Но можно ведь хотя бы научиться избегать того, что вам не нравится в этих певцах? Мне никогда не нравилось пение миссис Прист.

Тея сидела, опустив подбородок. Не поднимая головы, она посмотрела на миссис Харшаньи и улыбнулась; но хозяйка дома видела, что эта улыбка слишком холодна и полна отчаяния для такого юного лица.

— Миссис Харшаньи, мне кажется, я только и учусь, что не любить. Я так сильно и так много чего не люблю, что это выматывает. Не оставляет сил ни на что другое. — Она вдруг вскинула голову и вызывающе выпрямилась, сжав руку на подлокотнике кресла. — Мистер Харшаньи не выдержал бы этих людей и часа, я знаю. Просто вышвырнул бы в окно со всеми их кудряшками и перьями. Взять хотя бы эту новую сопрано, с которой все так носятся, Джесси Дарси. Она собирается в турне с симфоническим оркестром и сейчас разучивает свой репертуар с Бауэрсом. Кое-какие из этих песен Шумана мистер Харшаньи когда-то разбирал со мной. Так вот, не знаю, что бы он сделал, если бы ее услышал.

— Но если ваша собственная работа идет хорошо и вы знаете, что эти люди неправы, почему они вас так обескураживают?

Тея покачала головой:

— Сама не понимаю. Только, слушая их весь день, я выхожу оледеневшей. Почему-то от этого тускнеет все остальное. Публике нравится Джесси Дарси и ее штучки, тогда какой вообще смысл убиваться?

Миссис Харшаньи улыбнулась:

— Через этот забор нужно просто перемахнуть. Не расстраивайтесь из-за успеха дешевок. В конце концов, что у них общего с вами?

— Что ж, может, я бы и не расстраивалась, если бы у меня был учитель вроде мистера Харшаньи. Он был именно такой учитель, какой мне нужен. Пожалуйста, так и передайте ему.

Тея встала, и миссис Харшаньи снова взяла ее за руку:

— Мне жаль, что вам приходится проходить через период уныния. Вот бы Андор мог поговорить с вами, он так хорошо понял бы вас. Но мне хочется призвать: держитесь подальше от миссис Прист, Джесси Дарси и всех деяний их.

Тея невесело рассмеялась:

— Излишне призывать. У меня с ними совсем ничего общего. У меня хребет становится как стальной рельс, когда они рядом. Знаете, сначала они мне нравились. Их одежда и манеры так изысканны, а миссис Прист и в самом деле красива. Но теперь мне постоянно хочется сказать им, какие они глупые. Их следует поставить в известность, вам не кажется?

Мелькнула лукавая усмешка, памятная миссис Харшаньи. Тея пожала ей руку:

— Мне пора идти. Сегодня утром мне пришлось отдать свой час урока женщине из Дулута, которая приехала позаниматься, и я должна пойти и сыграть для нее «На могучих крыльях». Пожалуйста, передайте мистеру Харшаньи, что я считаю: оратория — самый подходящий жанр для надувательства.

Миссис Харшаньи задержала ее:

— Но он захочет узнать о вас гораздо больше. Вы свободны в семь? Тогда приходите сегодня вечером, и мы пойдем куда-нибудь поужинать, в какое-нибудь веселое место. Думаю, вам нужен праздник.

Лицо Теи просветлело.

— О да! Я с удовольствием приду, это будет как в старые добрые времена. Видите ли… — Она помешкала, смягчившись. — …я бы смирилась, если бы хоть одним среди них могла искренне восхищаться.

— А что Бауэрс? — спросила миссис Харшаньи, когда они подошли к лестнице.

— А он больше всего на свете обожает ловких фокусников и больше всего на свете ненавидит хороших артистов. Я всегда помню одно словцо мистера Харшаньи о нем. Он сказал, что Бауэрс — зачерствелая булка, забытая на тарелке.

Миссис Харшаньи резко остановилась на площадке у лестницы и решительно заявила:

— Я думаю, Андор ошибся. Не могу поверить, что это подходящая для вас обстановка. Она повредит вам сильнее, чем повредила бы большинству людей. Она совсем неправильная.

— Что-то точно неправильно! — крикнула в ответ Тея, грохоча вниз по лестнице на высоких каблуках.

II

Этой зимой Тея столько раз переезжала, что иногда по вечерам, выходя из студии Бауэрса на улицу, останавливалась и не враз припоминала, где сейчас живет и как туда добраться.

Въехав на новое место, Тея настороженно оценивала кровати, ковры, еду, хозяйку дома. Пансионы управлялись из рук вон плохо, и жалобы Теи порой принимали оскорбительную форму. Она ссорилась с одной квартирной хозяйкой за другой и двигалась дальше. Вселившись в новую комнату, Тея почти всегда проникалась к ней ненавистью с первого же взгляда и, еще не распаковав чемодан, начинала планировать поиски другого жилья. Она была капризна и высокомерна с соседями по пансиону, за исключением молодых людей: к тем она относилась с небрежной фамильярностью, которую они обычно неправильно понимали. Однако она им нравилась, и, когда покидала очередной дом после скандала, они помогали ей перевозить вещи и навещали после обустройства на новом месте. Но она переезжала так часто, что вскоре они переставали за ней следовать. Они не видели причин угождать девушке, которая под маской шутливости холодна, сосредоточена на себе и невпечатлительна. Они скоро начинали понимать, что она ими не восхищается.

Тея часто просыпалась ночью и недоумевала, почему так несчастна. Она бы поразилась, узнав, как сильно люди, с которыми она сталкивается в студии Бауэрса, способствуют ее упадку духа. Она никогда не осознавала тех инстинктивных стандартов, которые называют идеалами, и не знала, что страдает из-за них. Она часто ловила себя на том, что презрительно фыркает — например, в трамвае или расчесывая волосы перед зеркалом, — когда в голове всплывает чья-нибудь глупая реплика или надоевшая до смерти ужимка.

Тея не питала обычной человеческой снисходительности, терпимости к чужим недостаткам, по отношению к миссис Прист или Джесси Дарси. После одного из концертов Джесси восторженные отзывы в прессе и восхищенные комментарии, словно плавающие в воздухе студии Бауэрса, страшно огорчили Тею. Ее мучили не ревность и не зависть. Тея никогда не считала себя даже потенциальной конкуренткой мисс Дарси. Она — бедная студентка, изучающая музыку, а Джесси Дарси — популярная и балованная профессиональная певица. Миссис Прист, что о ней ни говори, обладала прекрасным, сильным, ярким голосом и впечатляющей внешностью. Она читала ноты посредственно, пела неточно и в своих ошибках всегда винила других, но хотя бы представляла собой материал, из которого можно сделать певицу. Однако публике Джесси Дарси, казалось, нравилась именно потому, что не умела петь: потому что, как они выражались, была «такой естественной и непрофессиональной». Ее исполнение называли безыскусным, ее голос сравнивали с пением птички. В обыденной жизни мисс Дарси была худощава и неуклюжа, с острым желтоватым лицом. Тея заметила, что непривлекательность мисс Дарси ставят ей в заслугу и говорят о ее некрасивости с умилением. Мисс Дарси пела тогда повсюду — нельзя было не слышать о ней. Ее поддерживали некоторые владельцы боен и Чикагская северо-западная железная дорога. Только один критик возвысил против нее голос. Тея сходила на несколько концертов Джесси Дарси. Впервые у Теи появилась возможность понаблюдать за капризами публики: певец живет только способностью раздразнить ее интерес. Тея увидела, что публике нравятся в мисс Дарси именно те качества, которых не должно быть у певицы, и особенно самоуспокоенность — клеймо заурядной личности. Казалось, к Джесси публика питала более теплые чувства, чем к миссис Прист: относилась к ней нежно и заботливо. Оказывается, Чикаго в конечном итоге не так уж отличается от Мунстоуна, а Джесси Дарси — это всего лишь Лили Фишер под другим именем.

Тея особенно не любила аккомпанировать мисс Дарси, потому что та не попадала голосом в ноты и нисколько этим не тяготилась. Сидеть и слушать ее изо дня в день было мучительно: чувствовалось что-то бесстыдное, непристойное в том, что она поет фальшиво.

Однажды утром мисс Дарси пришла в условленный час репетировать программу для концерта в Пеории. Она выглядела такой хрупкой, что Тее следовало бы пожалеть ее. Правда, она держалась преувеличенно, ненатурально бойко, и на смуглых щеках выделялись яркие пятна цвета лососины. Но узкая верхняя челюсть придавала лицу изможденный вид, а веки были тяжелы и вялы. При утреннем свете багровые круги под глазами выглядели жалко и не предвещали ни долгого, ни блестящего будущего. Малокровная певица с плохим пищеварением — не нужен провидец, чтобы предсказать ее судьбу. Если бы Тея когда-нибудь потрудилась изучить мисс Дарси, то увидела бы за всеми ее улыбками и игривыми замашками постоянный страх. Как Тея не могла понять причины успеха мисс Дарси, так и сама мисс Дарси их не понимала; она то и дело переводила дыхание и приподнимала брови, пытаясь поверить. Ее разговорчивость была неестественной, вымученной: когда мисс Дарси доверительно сообщала, сколько недостатков может преодолеть благодаря виртуозному владению головным резонансом, она пыталась убедить не столько собеседника, сколько себя. Беря ноту, которая была для нее слишком высока, мисс Дарси всегда вскидывала правую руку вверх, словно указывая высоту или давая точное измерение. Давным-давно какой-то учитель сказал, что она сможет «поставить» тон увереннее с помощью такого жеста, и она твердо верила, что это очень действенный прием. (Даже когда она пела на публике, ей с трудом удавалось удержать правую руку внизу; беря высокую ноту, она нервно сжимала пальцы, обтянутые белой лайкой. Тея всегда замечала, как напрягаются у нее локти.) Она неизменно выполняла этот жест с улыбкой благосклонной уверенности, словно действительно тыкала пальцем в нужный тон: «Вот он, друзья!»

Этим утром, в «Аве Мария» Гуно, когда мисс Дарси приближалась к пресловутой ноте «си», «Dans — nos а-lár— mes!»[108], рука взметнулась уверенно и размашисто, но голос едва поднялся выше «ля», куда бы там ни показывал палец. Часто — с нужными людьми — Бауэрс закрывал глаза на подобные вещи, но сегодня утром стиснул зубы и пробормотал:

— Боже!

Мисс Дарси попробовала снова, с тем же жестом, будто нанося последний штрих. Она склонила голову и лучезарно улыбнулась Бауэрсу, словно говоря: «Только ради вас!»

— Dans — nos а — lár— mes!

На этот раз она взяла «си-бемоль» и продолжила в счастливой уверенности, что справилась, но вдруг обнаружила, что аккомпанемент не идет дальше вместе с ней, и совершенно растерялась. Она обратилась к Тее, уронившей руки на колени:

— Ох, почему вы остановились именно тут? Это так утомительно! Теперь нам лучше вернуться к тому, другому крещендо[109] и попробовать оттуда.

— Прошу прощения, — пробормотала Тея. — Я думала, вы хотели все же взять тут «си».

И начала снова там, где указала мисс Дарси.

После ухода певицы Бауэрс подошел к Тее и лениво спросил:

— Почему вы так ненавидите Джесси? Ее маленькие отклонения от тона — приватное дело ее и публики и не причиняют вам вреда. Она хоть раз делала вам что-нибудь плохое? По-моему, она всегда с вами очень мила и любезна.

— Да, делала, — горячо парировала Тея.

Бауэрс заинтересовался.

— Что, например?

— Не могу объяснить, но я на нее зла.

Бауэрс рассмеялся.

— В этом нет сомнений. Я вынужден просить, чтобы вы старательнее скрывали свои чувства. Это… необходимо, мисс Кронборг, — добавил он, оглядываясь через плечо надеваемого пальто.

Он ушел обедать, и Тея сочла тему закрытой. Но под конец дня, в перерыве между уроками, принимая таблетку от несварения желудка и запивая водой из стакана, Бауэрс поднял взгляд и сказал иронично-умоляюще:

— Мисс Кронборг, сделайте милость, объясните мне, за что вы ненавидите Джесси.

Застигнутая врасплох, Тея отложила партитуру, которую читала, и ответила, не успев подумать:

— Я ненавижу ее из-за того, чем, как я всегда считала, должна быть певица.

Бауэрс уравновесил таблетку на кончике длинного указательного пальца и тихо присвистнул:

— И откуда же взялось ваше представление о том, какой должна быть певица?

— Не знаю. — Тея покраснела и заговорила шепотом. — Но полагаю, большей частью от Харшаньи.

Бауэрс никак не прокомментировал ее ответ, но открыл дверь следующему ученику, ожидающему в приемной.

В тот вечер Тея вышла с работы, когда уже стемнело. Она знала, что обидела Бауэрса. Каким-то образом она причинила боль и себе. Она чувствовала, что не вынесет ужина за общим столом в пансионе, рядом с пронырливым студентом-богословом, который пытался поцеловать ее на лестнице прошлой ночью. Тея пересекла Мичиган-авеню, подошла к озеру и двинулась вдоль кромки воды. Была ясная морозная зимняя ночь. Огромное пустое пространство над озером дарило покой и говорило о свободе. Будь у Теи хоть какие-нибудь деньги, она бы уехала. Звезды мерцали над широкой черной водой. Тея устало посмотрела на них и покачала головой. Она думала, что ее обуревает отчаяние, но на самом деле то была лишь разновидность надежды. Тее казалось, что она прощается со звездами, но на деле она возобновляла обет. Вызов, который звезды бросают людям, универсален и вечен, но они не получают иного ответа, лишь такой — краткую вспышку, отражение собственного света в глазах юных, необъяснимо стремящихся ввысь.

Богатый, шумный город, пресыщенный едой и питьем, — пустая оболочка; главная его забота — переварить обед и хоть на время убежать от гробовщика. Деньги, чины и успех — утешение бессильных. Фортуна благоволит к таким солидным людям и позволяет им спокойно обгладывать ухваченную кость. Она хлещет бичом по плоти более живой, по толпе голодных юношей и девушек, наводняющей улицы любого города. Их можно узнать по гордости и недовольству. Они и есть Будущее; им принадлежит сокровище созидательной силы.

III

Пока жилищные условия Теи были так переменчивы и зыбки, студия Бауэрса служила единственным постоянным фактором в ее жизни. Тея уходила из студии в неизвестность и спешила вернуться в нее из туманного хаоса. Тея сама до конца не замечала, как влияет на нее Бауэрс. Она уже неосознанно перенимала что-то от его сухого презрения и разделяла его озлобленность, не понимая ее причин. Цинизм Бауэрса казался ей честным, а любезность его учеников — фальшивой. Тею восхищало его жесткое обращение с неспособными. Глупцы заслуживали всего, что получали, и даже более того. Бауэрс знал, что Тея считает его очень умным человеком.

Однажды днем, когда Бауэрс вернулся с обеда, Тея передала ему визитную карточку, на которой он прочитал имя:

— «Мистер Филип Фредерик Оттенбург».

— Он сказал, что зайдет снова завтра и что ему нужно немного вашего времени. Кто это? Он мне понравился больше других.

Бауэрс кивнул:

— Мне тоже. Он не певец. Он пивной принц: сын крупного пивовара из Сент-Луиса. Он был в Германии с матерью. Я не знал, что он вернулся.

— Он берет уроки?

— Время от времени. Он довольно неплохо поет. Возглавляет чикагский филиал бизнеса Оттенбургов, но не может усидеть на месте и вечно сбегает. Говорят, он отлично разбирается в пиве. Его называют деловым человеком с воображением; он ездит в Байрёйт, а там вроде бы только и делает, что закатывает вечеринки и тратит деньги, но привозит с собой столько хороших идей для пивоварни, сколько парни, сидящие на месте, не родят и за пять лет. Я уже немолод, и меня не сильно впечатляют надутые юнцы в узорчатых жилетах, но Фред мне все равно нравится.

— Мне тоже, — решительно сказала Тея.

Бауэрс не то кашлянул, не то хохотнул:

— О, он настоящий сердцеед! Девушки всегда строят ему глазки. Вы будете не первой.

Он бросил несколько нотных листов на рояль.

— Вот, ознакомьтесь: аккомпанемент сложноват. Это для новой женщины из Детройта. И миссис Прист придет сегодня днем.

Тея вздохнула:

— «Я знаю, мой Спаситель жив»?

— Он самый. На следующей неделе она отправляется в концертный тур, и у нас будет передышка. До тех пор, видимо, придется гонять ее программу.

Назавтра Тея наспех пообедала в немецкой булочной и вернулась в студию в десять минут второго. Она была уверена, что молодой пивовар придет рано, до появления Бауэрса. Он не говорил, что придет, но вчера, уходя, с порога оглядел комнату и Тею, и что-то в его взгляде намекало на это.

И точно: в двадцать минут второго дверь приемной открылась и в студию с надеждой заглянул высокий крепкий молодой человек в английской шляпе и пальто-ольстере, с тростью в руке.

— Ага! — воскликнул он. — Я так и подумал, что, если приду пораньше, мне может повезти. И как же вы поживаете, мисс Кронборг?

Тея сидела на стуле у окна. Слева от нее стоял стол, и на этот стол молодой человек присел, держа в руке шляпу и трость, расстегнув длинное пальто так, что оно спадало с плеч. Он имел сияющий, цветущий вид. Волосы, густые и желтые, были очень коротко подстрижены, борода тоже подстриженная, но достаточно длинная на подбородке, чтобы слегка виться. Даже брови были густые и желтые, как овечье руно. Живые голубые глаза — Тея с большим интересом смотрела в них, пока он сидел, болтая и ритмично покачивая ногой. Он легко принимал с людьми фамильярный тон и не скрывал этого. Где бы вы ни встречали молодого Оттенбурга — у него в кабинете, на корабле, в отеле за границей или в купе поезда, — в его обращении всегда слышалась безыскусная бесцеремонность, неизменно располагающая к себе. Он как бы говорил собеседнику: «В данном случае можно отбросить формальности. У нас действительно мало времени. Это сегодня, но скоро настанет завтра, а тогда мы можем оказаться совсем другими людьми, в другой стране».

Он умел выводить собеседников из унылых и неловких ситуаций, из их собственной апатии, скованности или уныния. Это был яркий личный дар, почти неоценимый для представителя большого бизнеса, неразрывно связанного с общением между людьми. Тее он понравился вчера тем, как на несколько волнующих мгновений вытащил ее из скорлупы и из затруднений с немецкой грамматикой.

— Кстати, скажите мне, пожалуйста, ваше имя. Тея? О, вы и впрямь шведка! Я так и подумал. Позвольте мне называть вас мисс Тея, на немецкий манер. Вы не против? Конечно, нет!

Он обычно преподносил свою уверенность в особом взаимопонимании с собеседником как дань уважения собеседнику, а не себе.

— Как давно вы здесь, у Бауэрса? Вам нравится этот старый брюзга? Мне тоже. Я пришел рассказать ему о новом сопрано, которое слышал в Байрёйте. Он притворится, будто ему все равно, но это не так. Вы щебечете с ним? У вас есть хоть какой-нибудь голос? Честно? По вам видно, знаете ли. На что вы нацелились, на что-то большое? На оперу?

Тея покраснела до корней волос.

— О, я ни на что не нацеливаюсь. Я пытаюсь научиться петь на похоронах.

Оттенбург подался вперед, в глазах блеснула лукавая искорка:

— Я приглашу вас спеть на моих. Вы меня не проведете, мисс Тея. Могу я послушать ваш сегодняшний урок?

— Нет, не можете. Я уже позанималась сегодня утром.

Он взял свернутые в трубку ноты, которые лежали позади него на столе:

— Это ваше? Я хочу посмотреть, что вы делаете.

Он отстегнул зажим и начал перебирать песни:

— Все очень мило, но пресно. Зачем он дает вам эти моцартовские вещи? Не думаю, что они подходят вашему голосу. О, я могу довольно точно угадать, что вам подойдет! Вот это из «Джоконды» больше в вашем стиле. А это что за Григ? Выглядит интересно. Tak for Ditt Råd. Что это значит?

— «Спасибо за совет». Вы не знаете эту песню?

— Нет, совсем не знаю. Давайте попробуем.

Он встал, толкнул дверь в музыкальную комнату и жестом пригласил Тею войти первой. Она замялась:

— Я вряд ли смогу дать вам хорошее представление об этой песне. Она большая.

Оттенбург мягко взял ее за локоть и подтолкнул в другую комнату. Небрежно сел за рояль и на мгновение вгляделся в ноты.

— Думаю, я смогу вам подыграть. Но как глупо, что нет немецких слов. Вы правда можете петь на норвежском? Совершенно адский язык для пения. Переведите мне текст.

Он протянул ей ноты. Тея посмотрела на них, потом на него и покачала головой.

— Не могу. По правде говоря, я не так уж хорошо знаю ни английский, ни шведский, а норвежский еще хуже, — доверительно сказала она.

Она нередко отказывалась делать то, о чем ее просили, но была не склонна объяснять свой отказ, даже когда имела вескую причину.

— Я понимаю. Мы, иммигранты, никогда не говорим ни на одном языке как следует. Но вы знаете общий смысл текста, верно ведь?

— Конечно, знаю!

— Тогда не хмурьтесь на меня так, а расскажите.

Тея продолжала хмуриться, но и улыбнулась. Она смущалась, но не стыдилась. Оттенбург ее не пугал. Он был не из тех, рядом с кем ее позвоночник превращался в стальной рельс. Напротив, он вдохновлял на приключения.

— Ну там что-то вроде такого: «Спасибо за совет! Но я предпочитаю направить свою лодку в шум ревущих волн. Даже если это путешествие станет для меня последним, может быть, я найду то, чего никогда не находила прежде. Я должна плыть вперед, ибо жажду дикого моря. Я стремлюсь пробиваться сквозь яростные волны и хочу посмотреть, как далеко и как долго заставлю их нести меня».

Оттенбург взял ноты и начал:

— Подождите. Это не слишком быстро? Как вам? А так правильно?

Он подтянул манжеты и начал аккомпанемент сначала. Он стал совершенно серьезен и играл с большим воодушевлением и пониманием.

Талант Фреда был почти так же ценен для старого Отто Оттенбурга, как неустанное трудолюбие старших сыновей. Когда Фред спел «Песню победителя» на встрече членов общества «Турнферайн»[110] из нескольких штатов, десять тысяч «турнеров» настолько прониклись, что дали обет верности оттенбурговскому пиву.

Когда Тея закончила песню, Фред, не поднимая глаз от нот, вернулся на первую страницу.

— А теперь еще раз! — воскликнул он.

Они начали снова и не услышали, как вошел Бауэрс и встал в дверях. Он стоял неподвижно, моргая, как сова, на две головы, сияющие в солнечном свете. Бауэрс не видел лиц, но в спине его ученицы было что-то такое, чего он раньше не замечал: едва уловимое и в то же время очень свободное движение, от кончиков пальцев ног вверх. Вся ее спина казалась пластичной, словно подчинялась галопирующему ритму песни. Бауэрс иногда замечал такие вещи — нехотя. Сегодня он понял: что-то назревает. Река звука, изливаемая ученицей, настигла его двумя этажами ниже. Он остановился и прислушался с каким-то презрительным восхищением. От двери он наблюдал за ней с недоверчивой, злобной улыбочкой.

В последний раз ударив по клавишам, Оттенбург уронил руки на колени и поднял глаза, переводя дух.

— Я довел вас до конца. Какая потрясающая песня! Я правильно сыграл?

Тея изучала его взволнованное лицо. Оно говорило красноречиво, как и ее собственное.

— Мне подошло, — беззлобно ответила она.

После ухода Оттенбурга Тея заметила, что Бауэрс более любезен, чем обычно. Она слышала, как молодой пивовар пригласил Бауэрса на ужин к себе в клуб сегодня вечером, и видела, что учитель с удовольствием предвкушает эту трапезу. Он мимоходом заметил, что Фред разбирается в еде и винах лучше всех в Чикаго. Это он так похвастался.

— Если он такой важный делец, как у него хватает времени бегать и слушать уроки пения? — подозрительно спросила Тея.

Возвращаясь домой в пансион через февральскую слякоть, она жалела, что не идет ужинать вместе с ними. В девять вечера она оторвалась от грамматики и начала гадать, что сейчас едят Бауэрс и Оттенбург. В этот момент они говорили о ней.

IV

Тея заметила, что Бауэрс стал уделять ей явно больше внимания теперь, когда Фред Оттенбург завел обыкновение заглядывать в половине двенадцатого послушать ее урок. После урока молодой человек уводил Бауэрса обедать с собой, а учитель любил хорошую еду, когда за нее платили другие. Он поощрял визиты Фреда, и Тея вскоре поняла, почему именно.

Однажды утром, после ее урока, Оттенбург обратился к Бауэрсу:

— Если вы одолжите мне мисс Тею, у меня, возможно, получится устроить ей ангажемент. Миссис Генри Натанмейер собирается дать три музыкальных вечера в апреле, в первые три субботы, и посоветовалась со мной насчет солистов. На первый вечер у нее приглашен молодой скрипач, и она была бы счастлива заполучить мисс Кронборг. Она заплатит пятьдесят долларов. Немного, но мисс Тея познакомится с людьми, которые могут оказаться полезными. Что скажете?

Бауэрс переадресовал вопрос Тее.

— Полагаю, вам не помешают лишние полсотни, верно, мисс Кронборг? Вы без труда подготовите несколько песен.

Тея растерялась.

— Деньги мне ужасно нужны, — откровенно сказала она, — но у меня нет подходящей одежды для такого мероприятия. Я могу попробовать раздобыть что-нибудь.

Оттенбург быстро вмешался:

— О, вы ничего не заработаете, если пойдете покупать вечернее платье. Я думал об этом. У миссис Натанмейер целый отряд дочерей — настоящий сераль — всех возрастов и размеров. Она будет рада вас приодеть, если вы не боитесь носить кошерную одежду. Позвольте мне сводить вас к ней, и увидите, что она легко все устроит. Я сказал ей, что нужно подобрать что-нибудь симпатичное, голубое или желтое и хорошо сшитое. Две недели назад я провез для нее через таможню полдюжины платьев от Ворта, и она не останется в долгу. Когда мы сможем пойти к ней?

— У меня нет свободного времени, кроме как по вечерам, — смущенно ответила Тея.

— Тогда завтра вечером? Я зайду за вами в восемь. Захватите с собой все песни: возможно, миссис Натанмейер захочет, чтобы мы устроили для нее небольшую репетицию. Я буду аккомпанировать, если не возражаете. Сэкономлю деньги и вам, и ей. Для нее это важно.

Оттенбург хихикнул, записывая номер пансиона Теи.

Натанмейеры были настолько богаты и знамениты, что даже Тея слышала о них, и эта возможность казалась весьма примечательной. Оттенбургу, похоже, достаточно было пальцем шевельнуть, чтобы все устроить. Бауэрс не соврал: Оттенбург действительно был сыном пивного короля.

На следующий вечер без четверти восемь Тея уже оделась и ждала в гостиной пансиона. Она нервничала, ерзала и с трудом могла усидеть на жестких выпуклых сиденьях стульев. Она пробовала их один за другим, передвигаясь по тускло освещенной затхлой комнате, где газовые лампы, всегда с небольшой утечкой, присвистывали. В гостиной никого не было, кроме студента-медика, который так энергично играл один из маршей Сузы[111], что фарфоровые безделушки, стоящие сверху на пианино, дребезжали. Через несколько минут явятся несколько жиличек пансиона и начнут танцевать тустеп. Тее хотелось, чтобы Оттенбург поскорее пришел и увел ее. Она мельком взглянула на себя в длинное мрачное зеркало. На ней было голубое шерстяное платье, которое она обычно надевала в церковь — к лицу ей, но определенно слишком тяжелое для вечернего визита. Каблуки туфель стоптались и перекосились, и Тея не успела вовремя отдать их в ремонт, а белые перчатки были уже не первой свежести. Однако Тея знала, что забудет об этих досадных мелочах, как только придет Оттенбург.

Мари, прислуга-венгерка, подошла к двери, встала между плюшевыми портьерами, поманила Тею и издала нечленораздельный звук горлом. Тея вскочила и выбежала в прихожую, где стоял улыбающийся Оттенбург в расстегнутом плаще, держа в руке, обтянутой белой перчаткой, шелковый цилиндр. Венгерка в туфлях на плоских подошвах замерла неподвижно, как памятник, вытаращившись на розовую гвоздику в петлице Оттенбурга. На широком рябом лице застыло единственное выражение, на которое она была способна, — какое-то животное изумление. Выходя вслед за Теей, молодой человек оглянулся в щель закрывающейся двери: венгерка всплеснула руками над животом, открыла рот и снова издала хриплый горловой звук.

— Правда ведь, она ужасная? — воскликнула Тея. — Мне кажется, она слабоумна. Вы ее понимаете?

Оттенбург рассмеялся, помогая Тее сесть в экипаж: — О да, я ее понимаю!

Он устроился на переднем сиденье напротив.

— Теперь я хочу рассказать вам о людях, к которым мы едем. Возможно, когда-нибудь в нашей стране публика в целом станет музыкально грамотной, но пока есть только немцы и евреи. Все остальные ходят слушать, как Джесси Дарси поет «О, обещай мне!». Натанмейеры — евреи высшей пробы. Если вы делаете что-нибудь для миссис Генри Натанмейер, то следует довериться ей безоговорочно. Все, что она скажет о музыке, об одежде, о жизни, будет верно. И вы можете не робеть в ее обществе. Она ничего не ждет от людей; она прожила в Чикаго двадцать лет. Даже если вы станете вести себя как та мадьярка, пораженная моей бутоньеркой, миссис Натанмейер не удивится. Если окажется, что вы поете как Джесси Дарси, она тоже не удивится, но постарается больше вас не слушать.

— Неужели? Что ж, это как раз такие люди, каких я хочу найти.

Тея почувствовала, что смелеет.

— С ней у вас все будет в порядке, только не пытайтесь изображать из себя то, чем не являетесь. Ее стандарты не имеют ничего общего с Чикаго. Она видела людей насквозь — или ее бабушка видела, что одно и то же, — когда на месте этого города еще стояла индейская деревня. Так что просто будьте собой, и она вам понравится. Вы ей понравитесь, потому что евреи всегда чувствуют талант… и восхищаются определенными оттенками чувств, которые встречаются только у нордических рас, — иронически добавил он.

Тея вгляделась в лицо молодого человека, когда уличный фонарь мимоходом бросил в экипаж полосу света. Наукообразный тон Оттенбурга показался ей забавным.

— Почему вы так интересуетесь певцами? — с любопытством спросила она. — Вы, кажется, питаете настоящую страсть к прослушиванию музыкальных уроков. Я бы хотела поменяться с вами работой!

— Меня интересуют не певцы, — обиженно ответил он. — Меня интересует талант. В мире есть только две интересные вещи, и талант — одна из них.

— А вторая?

Вопрос прозвучал кротко. Тут в окно упал беглый свет очередного фонаря. Фред увидел лицо Теи и рассмеялся.

— Да вы издеваетесь надо мной, маленькая негодница! Вы не даете мне вести себя прилично.

Он легко положил свою затянутую в перчатку руку ей на колено, тут же убрал и облокотился о собственное колено, расслабленно свесив кисть.

— Знаете, — доверительно сказал он, — я думаю, что отношусь ко всему этому серьезнее, чем вы.

— Ко всему чему?

— Ко всему, что у вас там в горле.

— О! Я тоже отношусь серьезно, просто я никогда не была сильна в разговорах. Джесси Дарси — вот кто умеет болтать. «Вы замечаете, какой эффект я здесь произвожу…» Если бы у нее еще и получалось производить, она была бы просто чудом!

Мистер и миссис Натанмейер сидели одни в огромной библиотеке своего дома. Их три незамужние дочери разъехались в экипажах: одна на званый ужин, другая в клуб Ницше, третья на бал, устроенный для девушек — продавщиц универсальных магазинов. Когда Оттенбург и Тея вошли, Генри Натанмейер с женой сидели за столом в дальнем конце длинной комнаты. На столе стояли лампа для чтения, поднос с сигаретами и бокалы с ликером. Верхний свет был так приглушен, что не давал разобрать цвета больших ковров, и подсветка картин не горела. Можно было лишь разглядеть, что на стенах висят картины. Фред шепнул, что это отличные Руссо и Коро, купленные старым банкиром давным-давно почти за бесценок.

В холле Оттенбург остановил Тею перед картиной с женщиной, поедающей виноград из бумажного пакета, и серьезно сказал, что это самый прекрасный Мане в мире. Он велел Тее снять шляпу и перчатки в холле и бегло осмотрел ее, прежде чем ввести внутрь. Но вроде бы остался вполне доволен, вошел вместе с ней в библиотеку и провел по длинной комнате к хозяйке дома.

Миссис Натанмейер оказалась грузной, властной пожилой еврейкой с огромным помпадуром седых волос, смуглой, с орлиным носом и острыми блестящими глазами. На ней было черное бархатное платье с длинным шлейфом, бриллиантовое колье и серьги. Она отвела Тею на другую сторону стола и представила мистеру Натанмейеру, который указал на ногу на подушке, обутую в домашнюю туфлю, и извинился, что не встает: он страдает подагрой. Он говорил очень тихо, с акцентом, который резал бы ухо, не будь он таким ласковым. Мистер Натанмейер довольно долго продержал Тею рядом с собой. Он заметил, что она стоит непринужденно, смотрит прямо ему в лицо и не смущается. Даже когда миссис Натанмейер велела Оттенбургу принести стул для Теи, старик еще долго не отпускал ее руку, и она не садилась. Он любовался ею как есть, ее случайно принятой позой, и Тея это чувствовала. Он гораздо красивее своей жены, подумала Тея. У него был высокий лоб, мягкие белые волосы, розовая кожа, небольшие отеки под ясными голубыми глазами. Тея заметила, какие у него нежные, теплые руки, приятные на ощупь и красивые на вид. Оттенбург раньше упомянул, что у мистера Натанмейера очень хорошая коллекция медалей и камей, и действительно, его пальцы выглядели так, словно никогда не прикасались ни к чему, кроме изящно вырезанных поверхностей.

Он расспросил Тею, где находится Мунстоун, сколько в нем жителей, чем занимается ее отец, из какой части Швеции приехал ее дедушка и говорила ли она в детстве по-шведски. Ему было интересно узнать, что мать ее матери еще жива и что ее дед играл на гобое. Тея чувствовала себя непринужденно, стоя рядом с ним; казалось, что он очень мудр и что он как-то берет жизнь собеседника и просматривает доброжелательно, словно книгу. Тее было жаль уходить от него в музыкальную комнату.

Подойдя к двери комнаты для музицирования, миссис Натанмейер щелкнула выключателем, и зажглось множество огней. Музыкальная комната оказалась еще больше библиотеки, сплошь сверкающие поверхности и два рояля «Стейнвей». Миссис Натанмейер вызвала звонком горничную:

— Мисс Кронборг, Сельма проводит вас наверх, и вы найдете на кровати некоторое количество платьев. Примерьте несколько и выберите то, которое вам больше всего понравится. Сельма вам поможет. У нее отличный вкус. Когда оденетесь, спускайтесь и покажите нам некоторые ваши песни при содействии мистера Оттенбурга.

Тея ушла с горничной, а Оттенбург приблизился к миссис Натанмейер и встал рядом, положив руку на высокую спинку ее кресла:

— Ну что, gnädige Frau[112], она вам по душе?

— Думаю, да. Мне понравилось, как она разговаривала с отцом. С мужчинами она всегда будет ладить лучше.

Оттенбург наклонился над ее креслом.

— Пророчица! Вы понимаете, что я имел в виду?

— Насчет ее красоты? У нее большой потенциал, но с этими северянками никогда не угадаешь. Они выглядят такими сильными, но легко увядают. Лицо так рано осунется под этими широкими скулами. Одна-единственная идея — ненависть, жадность или даже любовь — оставит от него одни клочья. Ей девятнадцать? Что ж, через десять лет у нее может быть поистине царственная красота, а может быть тяжелое, недовольное лицо, все изрытое морщинами. Это будет зависеть от того, с какими идеями она будет жить.

— Или от того, с какими людьми? — предположил Оттенбург.

Старая еврейка скрестила руки на массивной груди, расправила плечи и подняла на него взгляд:

— С этим жестким блеском в глазах? Думаю, люди будут значить не слишком много. Они будут приходить и уходить. Она очень интересуется собой — как и следует.

Оттенбург нахмурился:

— Подождите, пока не услышите, как она поет. Ее глаза тогда становятся другими. Этот блеск, который в них появляется, любопытен, не правда ли? Как вы говорите, он безличен.

Тут с улыбкой вошел предмет их обсуждения. Тея выбрала не голубое и не желтое платье, а бледно-розовое, с серебряными бабочками. Пока она приближалась, миссис Натанмейер изучала ее в лорнет. Она сразу уловила характерные вещи: свободную, уверенную походку, спокойную посадку головы, молочную белизну рук и плеч.

— Да, этот цвет вам идет, — одобрительно сказала она. — Желтый, вероятно, убивал ваши волосы? Да, это очень неплохо, так что нам больше не о чем думать.

Тея вопросительно взглянула на Оттенбурга. Он улыбнулся и поклонился, кажется, вполне удовлетворенный. Он попросил ее встать в изгибе рояля, перед ним, а не позади, как ее учили.

— Да, — с чувством сказала хозяйка. — То, другое положение — варварское.

Тея спела арию из «Джоконды», несколько песен Шумана, которые разучивала с Харшаньи, и Tak for Dit Råd, которую любил Оттенбург.

— Это вы должны спеть еще раз, — заявил он, когда они закончили последнюю песню. — На днях у вас получилось гораздо лучше. Вы делали более резкое ударение, как в танце или галопе. Как у вас это получилось?

Тея рассмеялась, искоса взглянув на миссис Натанмейер.

— Вы хотите, чтобы она прозвучала разухабисто? Бауэрс любит, когда я пою эту песню серьезно, но она всегда напоминает мне об истории, которую рассказывала моя бабушка.

Фред указал Тее на стул, стоящий позади нее.

— Может, присядете на минутку и расскажете нам? Когда вы первый раз пели ее для меня, мне показалось, что у вас что-то на уме.

Тея села и начала рассказывать:

— В Норвегии моя бабушка знала девушку, которая была ужасно влюблена в одного парня. Она пошла в услужение на большую молочную ферму, чтобы заработать на приданое. Они поженились на Рождество, и все были рады, потому что они так долго вздыхали друг по другу. Но уже следующим летом, накануне Иванова дня, муж застал ее с другим батраком. В Иванову ночь работники фермы развели костер и устроили большие танцы на горе, плясали и пели. Думаю, все были под хмельком, потому что начали соревноваться, как близко к краю обрыва могут провести партнершу в танце. Уле — так звали мужа той девушки — казался веселее всех и пьянее всех. Он танцевал со своей женой все ближе и ближе к краю скалы, и жена стала так кричать, что все другие остановились и музыка смолкла; но Уле продолжал петь и протанцевал с женой прямо через край утеса, и они упали с высоты в несколько сотен футов и разбились в лепешку.

Оттенбург повернулся обратно к роялю:

— Вот это история! А теперь, мисс Тея, вперед! Дайте волю чувствам!

Тея встала на место. Она рассмеялась, выпрямилась, освободившись от корсета, высоко подняла плечи и снова опустила. Она впервые пела в декольтированном платье и нашла это удобным. Оттенбург кивнул, и они начали песню. Аккомпанемент, как никогда, походил на топот и шарканье тяжелых ног.

Когда они закончили, в дальнем конце комнаты послышался воодушевленный стук. Старый мистер Натанмейер перебрался к двери и теперь сидел в тени, прямо за дверным проемом библиотеки, аплодируя ударами трости. Тея подарила ему сияющую улыбку. Он продолжал сидеть, положив обутую в туфлю ногу на низкий стул, держа трость между пальцами, и Тея время от времени поглядывала на него. В обрамлении дверного проема, на фоне длинной неосвещенной комнаты он выглядел как на картине.

Миссис Натанмейер снова позвала горничную.

— Сельма упакует для вас это платье в коробку, и вы сможете забрать его домой в экипаже мистера Оттенбурга.

Тея повернулась, чтобы идти за горничной, но заколебалась.

— Мне надеть перчатки? — спросила она, снова обращаясь к миссис Натанмейер.

— Нет, думаю, не стоит. У вас хорошие руки, и без перчаток вы будете чувствовать себя свободнее. Вам понадобятся легкие туфли, розовые… или белые, если у вас есть, они будут ничуть не хуже.

Тея ушла наверх с горничной, а миссис Натанмейер встала, взяла Оттенбурга под руку и направилась к мужу.

— Это первый настоящий голос, который я услышала в Чикаго, — решительно сказала она. — Я не считаю эту глупую Прист. Что скажешь, отец?

Мистер Натанмейер покачал седой головой и мягко улыбнулся, словно думая о чем-то очень приятном.

— Svensk sommar, — пробормотал он. — Она похожа на шведское лето. Я провел там почти год, в молодости, — пояснил он Оттенбургу.

Оттенбург усадил Тею с большой коробкой в экипаж и вдруг подумал, что она, должно быть, проголодалась после такого пения. Он спросил, и она призналась, что действительно очень голодна. Он достал часы:

— Вы не против по дороге куда-нибудь со мной заехать? Еще только одиннадцать.

— Против? Конечно, нет. Меня не так воспитывали. Я умею сама о себе позаботиться.

Оттенбург рассмеялся.

— И я умею сам о себе позаботиться, так что вместе нам будет очень весело. — Он открыл дверцу экипажа и что-то сказал кучеру. А потом обратился к Тее: — Вы так исполнили Грига, что я никак не могу успокоиться.

Улегшись в постель в ту ночь, Тея сказала себе, что это был ее самый счастливый вечер в Чикаго. Ей понравились Натанмейеры и их роскошный дом, новое платье и Оттенбург, первая настоящая поездка в экипаже и хороший ужин, когда она так проголодалась. А с Оттенбургом так весело! Он располагает к тому, чтобы отвечать шуткой на шутку. С ним не приходится вечно теряться в догадках и недоумении. С ним стоит только начать, и уже летишь во весь опор, рассекая ветер, как говаривал Рэй. В Оттенбурге есть определенная энергия.

Филип Фредерик Оттенбург приходился пивному королю третьим сыном. Его мать, Катарина Фюрст, дочь и наследница пивоваренного дела, еще более старого и богатого, чем у Отто Оттенбурга, в молодости была заметной фигурой среди американцев немецкого происхождения в Нью-Йорке и не избежала скандальной известности: красивая, своенравная девушка, мятежная и неистовая сила в провинциальном обществе, до ужаса сентиментальная и до крайности романтичная. Ее вольные речи, ее европейские идеи и склонность вставать на защиту новых веяний, даже если она не слишком много о них знала, вызывали подозрения. Она постоянно ездила за границу в поисках единомышленников-интеллектуалов и входила в группу молодых женщин, всюду следовавших за Вагнером в его преклонные годы: близко он их не подпускал, но время от времени милостиво уверял, что ценит их почитание. Когда композитор умер, Катарина, к тому времени уже мать семейства, слегла в постель и неделю никого не принимала.

Побыв невестой американского актера, валлийского агитатора-социалиста и германского армейского офицера, фройляйн Фюрст наконец вручила себя и огромную пивоваренную империю в надежные руки Отто Оттенбурга, который положил на нее глаз еще с тех пор, как молодым клерком постигал азы пивоваренного дела в конторе ее отца.

Двое старших сыновей уродились точной копией Отто. Еще в детстве они были усердными, серьезными маленькими коммерсантами. Как говорила фрау Оттенбург, «ей пришлось подождать своего Фреда, но в конце концов она его получила» — первого мужчину, который ее полностью устраивал. В восемнадцать лет Фредерик поступил в Гарвард. Когда мать приезжала в Бостон навестить сына, она не только исполняла все его прихоти, но и делала щедрые, а порой и неуместные подарки всем его друзьям. Она устраивала обеды и ужины для хорового общества, соблазняла спортсменов нарушать режим и в целом сбивала молодых людей с прямого пути. На третьем году обучения Фред покинул университет из-за серьезной выходки, которая с того момента и до сих пор несколько осложняла его жизнь. Он сразу же вошел в дело отца, где по-своему сделался очень полезным.

Сейчас Фреду Оттенбургу было двадцать восемь, и о нем можно было сказать лишь то, что он меньше избалован матерью, чем большинство мальчиков. Он всегда получал то, что хотел, и множество вещей мог бы иметь, но не имел, потому что никогда не хотел. Он был щедр, но не мот. Большую часть денег, которые давала ему мать, он инвестировал, а жил на свое немалое жалованье.

За всю свою жизнь Фред не проскучал в общей сложности и дня. Живя в Чикаго или Сент-Луисе, он ходил на бейсбол, боксерские поединки и скачки. В Германии — посещал концерты и оперу. Он состоял в длинном списке спортивных и охотничьих клубов и хорошо боксировал. Он искренне интересовался столь многим, что не испытывал необходимости что-либо из себя строить. В Гарварде он держался подальше от кружка эстетов, уже открывших для себя Фрэнсиса Томпсона[113]. Из всей поэзии Фреду нравилась только немецкая. Физическая энергия — вот чем он был полон до краев, а музыка служила одной из естественных форм ее выражения. Он питал здоровую любовь к спорту и искусству, к еде и выпивке. Находясь в Германии, он едва понимал, где заканчивается суп и начинается симфония.

V

Март начался для Теи плохо. На первой неделе она простудилась и, после того как в воскресенье закончила петь в церкви, слегла с тонзиллитом. Тея все еще жила в том же пансионе, куда заезжал молодой Оттенбург, когда возил ее к Натанмейерам. Она осталась там, потому что комната, хотя и неудобная и очень маленькая, была угловая и в нее попадал солнечный свет. С тех пор как Тея ушла от миссис Лорх, это было первое место, где окна смотрели не на север. Все ее прежние комнаты были одинаково сырые и затхлые, темные, с засаленными стенами и толстым слоем грязи под коврами. В нынешней комнате не было водопровода и платяного шкафа, и пришлось вынести комод, чтобы освободить место для пианино. Но зато было два окна, одно на юг, другое на запад, светлые обои с вьюнками и чистый коврик на полу. Квартирная хозяйка постаралась сделать комнату веселее, потому что ее было трудно сдать. Она была такая маленькая, что Тея могла убирать ее сама после того, как венгерка проходилась по ней ураганом. Тея вешала платья на дверь, прикрывая их простыней, использовала умывальник как туалетный столик, спала на раскладушке и открывала оба окна, когда занималась. Здесь она не чувствовала себя замурованной, в отличие от прежних жилищ.

Среда была третьим днем ее болезни. Студент-медик, один из жильцов дома, зашел ее проведать, оставил какие-то таблетки и пенистую жидкость для полоскания и сказал, что, вероятно, в понедельник она сможет вернуться к работе. Квартирная хозяйка заглядывала раз в день, но Тея не поощряла ее визитов. Венгерка-горничная приносила суп и тосты. Она делала неряшливые попытки прибраться в комнате, но была так нечистоплотна, что Тея не позволяла ей прикасаться к своей раскладушке, а вставала каждое утро, сама переворачивала матрас и застилала постель. После такого напряжения сил Тее становилось ужасно плохо, зато потом она могла подолгу лежать, довольная собой. Она ненавидела это отравленное ощущение в горле и, как бы часто ни полоскала его, чувствовала себя нечистой и противной.

И все же, если уж ей суждено было заболеть, она почти радовалась, что болезнь заразна. Иначе у нее отбоя не было бы от соседей. Она знала, что ее не любят, но теперь, когда она заболела, соседи взяли на себя труд стучаться в ее дверь, посылали записки, книги и даже одинокие жалкие цветочки. Тея знала, что забота соседей — чистое фарисейство, и ненавидела их за это. Студент-богослов, который вечно нашептывал ей нежности, прислал «Крейцерову сонату».

Студент-медик был добр к ней: он знал, что она не хочет платить врачу. Его полоскание помогло, и еще он дал ей средства, чтобы она могла спать по ночам. Но и он оказался обманщиком. Он вышел за рамки своих полномочий. У нее не было болей в груди, и она ясно ему об этом сказала. Все это простукивание спины и прослушивание ее дыхания делалось для удовлетворения личного любопытства. Тея наблюдала за ним с презрительной усмешкой. Ей было настолько плохо, что не осталось сил злиться: раз уж его это забавляет… Она заставляла его мыть руки, прежде чем прикоснуться к ней; он никогда не отличался особой чистоплотностью. Но все равно такое поведение ранило Тею и заставляло думать, что мир — довольно отвратительное место. «Крейцерова соната» не развеселила ее. Тея с ненавистью отшвырнула книгу в сторону. Она не могла поверить, что автор этого пасквиля написал так потрясшую ее «Анну Каренину».

Койка стояла у южного окна, и в среду днем Тея лежала и думала о Харшаньи, о старом мистере Натанмейере и о том, как ей не хватает визитов Фреда Оттенбурга в студию. Это было самое худшее в болезни. Если бы она ходила в студию каждый день, у нее могли бы происходить приятные встречи с Фредом. Он вечно куда-то сбегает, если верить Бауэрсу, и, возможно, планирует уехать, как только закончатся вечера у миссис Натанмейер. А Тея тут зря теряет время!

Через некоторое время в коридоре неуклюже затопала венгерка, а затем в дверь постучали. Мари вошла, издавая обычные нечленораздельные звуки, с длинной коробкой и большой корзиной в руках. Тея села в постели и содрала бечевки и бумагу. Корзина была полна фруктов, а в середине лежал большой гавайский ананас. В коробке оказались розовые розы в несколько слоев, с длинными деревянистыми стеблями и темно-зелеными листьями. Они наполнили комнату прохладным запахом, создавая совершенно иной воздух для дыхания. Мари стояла с полным передником бумаги и картона. Увидев, как Тея достает из-под цветов конверт, Мари издала звук, указала на розы, а затем на свою грудь, на левую сторону. Тея рассмеялась и кивнула. Она поняла, что Мари ассоциирует цветы с бутоньеркой Оттенбурга. Тея указала на кувшин для воды — больше у нее ничего подходящего не было — и жестом велела служанке поставить цветы на подоконник рядом.

Когда Мари ушла, Тея заперла дверь. Хозяйка пансиона стучала, но Тея притворялась спящей. Весь день она лежала неподвижно и сонно смотрела, как раскрываются розы. Это были первые в ее жизни тепличные цветы. Прохладный аромат, который они источали, успокаивал, а постепенно раскрывающиеся розовые лепестки были единственной преградой между ней и серым небом. Она лежала на боку, оставив комнату и пансион за спиной, чтобы не видеть их. Она думала: Фред знает, где находятся все приятные вещи в мире, и знает к ним дорогу. У него в кармане ключи от всех хороших мест, и время от времени он как будто ими позвякивает. И потом — он молод, а она всегда дружила с людьми намного старше ее. Она мысленно перебрала друзей. Все они были для нее учителями — удивительно добрыми, но все же учителями. Рэй Кеннеди хотел на ней жениться, она знала, но его отношение к ней было самым покровительственным и менторским из всех. Она нетерпеливо перевернулась на койке и откинула косы с горячей шеи на подушку.

«Я не хочу, чтобы он был моим учителем, — подумала она, капризно хмурясь в окно. — У меня уже была целая вереница таких. Я хочу, чтобы он был моим возлюбленным».

VI

— Тея, — сказал Фред Оттенбург однажды дождливым апрельским днем, когда они сидели в ресторане в Пульмановском Здании с видом на озеро, ожидая, когда подадут чай, — чем ты собираешься заняться этим летом?

— Не знаю. Работать, наверное.

— Ты имеешь в виду, с Бауэрсом? Даже Бауэрс уезжает на месяц на рыбалку. Чикаго летом не место для работы. Ты еще не строила планов?

Тея пожала плечами.

— Нет смысла строить планы, когда нет денег. Это не украшает человека.

— Ты не поедешь домой?

Она покачала головой.

— Нет. Там не будет уютно, пока мне нечего им предъявить. Я ведь ни в чем не преуспела, знаешь ли. Этот год по большей части потратила впустую.

— Ты застоялась на одном месте, вот в чем беда. И еще сейчас ты смертельно усталая. Ты начнешь рассуждать более разумно, когда выпьешь чаю. Побереги горло, пока его принесут.

Они сидели у окна. Взглянув на Тею в сером свете пасмурного дня, Оттенбург припомнил слова миссис Натанмейер о том, что шведское лицо рано увядает. Тея была серой, как погода за окном. Ее кожа выглядела нездоровой. Волосы тоже казались тусклыми, хотя из-за сырости в воздухе очаровательно вились вокруг лица.

Фред подозвал официанта и увеличил заказ. Тея не слышала. Она смотрела в окно, вниз, на крышу Института искусств и на позеленевших львов, мокнущих под дождем. Озеро было сплошным катящимся туманом с мягким отблеском бирюзы в сером мареве. В тумане мрачно чернело лесовозное судно с двумя очень высокими мачтами.

Когда принесли чай, Тея с аппетитом поела, а Фред наблюдал за ней. Ему показалось, что ее глаза стали чуть менее унылы. Чайник весело пел на спиртовке, и Тея будто сосредоточилась на этом приятном звуке. Она вяло и снисходительно поглядывала на чайник, и по этому взгляду Фред понял, насколько ей одиноко.

Он закурил и задумчиво затянулся. Они с Теей были одни в тихом сумеречном зале, полном белых столиков. В те годы у чикагцев никогда не хватало времени на чаепития.

— Ну же, — сказал он наконец, — что бы ты сделала этим летом, если бы могла делать все что пожелаешь?

— Уехала бы отсюда подальше! На запад, думаю. Может, тогда немного встряхнулась бы. Вся эта холодная, пасмурная погода… — Тея взглянула на озеро, поежилась и резко закончила: —…не знаю, она что-то делает со мной.

Фред кивнул:

— Я понимаю. Ты сникла с тех пор, как переболела тонзиллитом. Я заметил. Что тебе нужно — это три месяца прожариваться на солнце. Ты мыслишь в верном направлении. Я помню, однажды за ужином ты все расспрашивала меня о развалинах скальных жилищ. Они тебя еще интересуют?

— Конечно, интересуют. Я всегда хотела поехать к ним — задолго до того, как ввязалась во все это.

— Я, кажется, не говорил тебе, но моему отцу принадлежит целый каньон, полный скальных жилищ. У него большое бесполезное ранчо в Аризоне, недалеко от резервации навахо, и там есть каньон, который называют Каньон Пантеры, битком набитый такими штуками. Я часто езжу туда охотиться. Там живут Генри Бильтмер с женой и следят за домом. Генри старый немец, работал на пивоварне, пока не потерял здоровье. Теперь держит небольшое стадо. Он любит оказывать мне услуги. Я тоже пару раз ему помог.

Фред затушил сигарету в блюдце и принялся разглядывать лицо Теи: задумчивое и сосредоточенное, завистливое и восхищенное. Довольный, он продолжал:

— Если ты поедешь туда и поживешь у них пару-тройку месяцев, они не возьмут с тебя ни цента. Я могу прислать Генри новое ружье, но даже я не могу предложить ему деньги за то, что у него погостит кто-то из моих друзей. Я организую тебе транспорт. Почувствуешь себя заново родившейся. Позволь, я напишу Генри, а ты пакуй чемодан. Больше ничего не нужно. Никакой суеты. Что скажешь, Тея?

Она закусила губу и вздохнула, словно просыпаясь. Фред нетерпеливо смял салфетку:

— Ну разве это не достаточно просто?

— В том-то и беда, что слишком просто. Звучит маловероятно. Я не привыкла ничего получать задаром.

Оттенбург рассмеялся.

— О, если дело только в этом, я покажу тебе, как начать. И вообще это будет не совсем задаром. Я попрошу разрешения заехать и навестить тебя по пути в Калифорнию. Возможно, к тому времени ты будешь рада меня видеть. Лучше позволь, я сам сообщу Бауэрсу. Я умею с ним управляться. Ему тоже время от времени бывает нужно развеяться. Тебе надо будет купить вельветовый костюм для верховой езды и кожаные краги. Там водятся змеи. Чего ты хмуришься?

— Ну, я не совсем понимаю, зачем ты утруждаешь себя. Что ты с этого имеешь? Последние две-три недели я тебе явно меньше нравлюсь.

Фред бросил третью сигарету и посмотрел на часы.

— Если ты этого не видишь, значит, тебе нужно встряхнуться. Я покажу тебе, что я с этого получу. А сейчас я возьму кэб и отвезу тебя домой. Ты так устала, что и шагу не ступишь. И как только окажешься дома, немедленно ложись в постель. Конечно, ты мне меньше нравишься, когда ходишь все время как будто под наркозом. Что ты с собой делаешь?

Тея встала:

— Не знаю. Наверное, скука меня загрызла.

Она покорно шла впереди Фреда к лифту. Фред в сотый раз заметил, как яростно ее тело заявляет о ее душевном состоянии. Он вспомнил, какой она была удивительно яркой и красивой, когда пела у миссис Натанмейер: раскрасневшаяся и сияющая, округлая и гибкая — таинственное начало, которое не затмить, не подавить. А теперь она казалась воплощенным унынием. Даже официанты смотрели на нее с опаской. Не то чтобы она жаловалась или скандалила, но ее спина необыкновенно красноречива. Не нужно видеть лица Теи, чтобы знать, чем она полна в этот день. И все же она определенно не была переменчивой. Ее плоть словно принимала определенное настроение и «застывала», как гипс.

Усаживая Тею в кэб, Фред в очередной раз подумал, что словно бы отказался от нее. Ничего, он перейдет в атаку, когда его копье заблистает.