Песня жаворонка

I

Гора Святого Франциска лежит в северной Аризоне, над Флагстаффом, и ее синие склоны и снежная вершина притягивают взгляды из пустыни за сотню миль. У подножия горы раскинулись сосновые леса навахо, где огромные деревья с красными стволами проживают безмятежные столетия в искрящемся воздухе. Piñons[114] и кустарники начинаются только там, где кончается лес, где он прерывается открытыми каменистыми прогалинами, а поверхность земли раскалывается на глубокие каньоны. Огромные сосны стоят поодаль друг от друга. Каждое дерево растет в одиночестве, в одиночестве шелестит, в одиночестве размышляет. Они не вторгаются в пространство друг друга. Навахо не слишком привычны оказывать помощь или просить о ней. Их язык не располагает к общению, и они никогда не пытаются выразить себя в разговоре. В их лесах царит та же неумолимая сдержанность. Каждое дерево терпеливо несет ношу своей возвышенной мощи.

Это было первое, что Тея Кронборг почувствовала в лесу, проезжая через него майским утром на простом шарабане Генри Бильтмера, — и это был первый большой лес, увиденный ею в жизни. Утром она сошла с поезда во Флагстаффе, выкатилась в высотный морозный воздух, когда все сосны на горе пылали в лучах восхода, так что ей казалось, будто она прямо из сна падает в лес.

Старый Бильтмер следовал едва заметной колее, которая уходила на юго-восток и постепенно спускалась, отдаляясь от высокого плато, на склоне которого построен Флагстафф. Белый пик горы, снежные ущелья над лесом все больше скрывались из виду, пока дорога опускалась все ниже и ниже и лес смыкался за фургоном. Но при этом исчезала не только гора. Казалось, Тея очень мало уносит с собой сквозь лес. Тею словно отпускала так сильно утомлявшая ее в последнее время личность. Ее, как промокашка, впитывал высотный искрящийся воздух. Она терялась в волнующей синеве нового неба и высокой песне ветра в соснах. Старые поблекшие границы, которые отделяли ее, определяли ее, делали ее Теей Кронборг — аккомпаниаторшей Бауэрса, сопрано с неважным средним регистром, — все стирались.

Пока что у нее на счету сплошные неудачи. Два года в Чикаго не привели ни к чему. Она потеряла Харшаньи и не добилась большого прогресса с голосом. Она пришла к выводу: все, чему ее научил Бауэрс, имеет второстепенное значение, а в главном она не продвинулась. Ученическая жизнь закрылась за спиной, как смыкающийся лес, и Тея сомневалась, что сможет вернуться к ней, даже если захочет. Может быть, ей суждено всю жизнь преподавать музыку в захолустных городках. Неудача оказалась не такой трагичной, как можно было бы ожидать; Тея настолько устала, что не могла беспокоиться об этом.

Она возвращалась к самым ранним источникам радости, которые могла вспомнить. Она любила солнце, залитое светом одиночество песка и солнца задолго до того, как появились все остальные штуки, которые пристают к человеку и терзают его. В ту ночь, забираясь под перину в огромную немецкую кровать, Тея почувствовала себя полностью свободной от порабощающего желания преуспеть. Тьма вновь стала сладостным чудом, которым была для Теи в детстве.

II

Жизнь Теи на ранчо Оттенбурга была простой и полной света, как сами дни. Она просыпалась каждое утро, когда первые яростные стрелы солнца пронзали окна без занавесок в ее комнате на ранчо. После завтрака она брала корзинку с провизией и спускалась в каньон. И возвращалась обычно лишь на закате.

Каньон Пантеры похож на тысячи других — одна из отвесных расселин, которыми испещрен юго-запад США, настолько отвесных, что в темную ночь можно ступить за край любой из них и даже не успеть понять, что случилось. Устье каньона располагалось на ранчо Оттенбургов, примерно в миле от дома, и только в этой точке можно было спуститься в каньон. На первые двести футов от поверхности земли его стены представляли собой отвесные скалы с отчетливо видными ровными полосами слоистой породы. С этого уровня до самого дна склоны были более пологие, уступчатые, с редкими pinons и карликовыми кедрами. Казалось, внутри каньона пошире лежит другой, более сглаженный. Мертвый город стоял там, где отвесная внешняя стена заканчивалась и начиналось V-образное внутреннее ущелье. Там время выдолбило слой более мягкой породы, и вдоль стен каньона образовалась глубокая борозда. В этом углублении, как в большой складке скалы, древнее племя построило свои дома из желтоватого камня и раствора. Нависающий сверху утес создавал крышу толщиной двести футов. Твердый слой скальной породы внизу служил полом, которому сносу не было. Дома стояли в ряд, как здания в городском квартале или казармы.

В обеих стенах каньона вода смыла одну и ту же полосу мягкой породы, и длинную горизонтальную борозду застроили домами. У мертвого города, таким образом, было две улицы, по одной в каждом обрыве, обращенные друг к другу через расщелину, с рекой голубой пустоты между ними.

Каньон извивался и петлял, как змея, и эти две улицы тянулись на четыре мили или даже больше, прерываясь резкими поворотами ущелья, но начинаясь снова за каждым поворотом. У каньона было с десяток таких ложных тупиков недалеко от устья. Дальше извивы становились более широкими и плавными, и каньон тянулся на сотню миль, слишком узкий, обрывистый и страшный, чтобы человек мог пройти по нему. Скальным жителям нравились широкие каньоны, куда меж могучих утесов заглядывало солнце.

Каньон Пантеры был покинут за сотни лет до того, как в Аризону пришли первые испанские миссионеры, но кладка домов все еще сохраняла удивительную прочность; она осыпалась только там, где ее разрушил оползень или скатившийся валун.

Во всех домах каньона было чисто — такая чистота бывает только в местах, выжженных солнцем и продутых ветром. И все дома пахли жесткими маленькими кедрами, которые втискивались прямо в дверные проемы. Одну из этих каменных комнат Тея выбрала для себя. Фред подсказал, как обустроиться поудобнее. Назавтра после приезда Теи старый Генри привез на вьючной лошади сверток одеял навахо, принадлежащих Фреду, и она устлала ими свою пещеру. Размеры комнаты не превышали восемь на десять футов, и Тея могла коснуться каменного потолка кончиками пальцев. Это была ее старая мечта: гнездо в высоком утесе, полное солнца. Все утро солнце било в ее скалу, а руины на противоположной стороне каньона были в тени. Днем, когда Тею укрывала тень двухсотфутовой каменной стены, руины по ту сторону пропасти озарялись ярким солнечным светом. Перед дверью бежала узкая извилистая тропа, бывшая некогда улицей древнего племени. Повсюду росли юкки и многоголовые эхинокактусы. С порога жилища Тея смотрела на охристый склон, который спускался на несколько сотен футов к ручью. Эта раскаленная скала поросла редкими карликовыми деревцами. Их кора и листья были настолько бледны, что тени деревьев на камне выделялись резче самих деревьев. Когда Тея только приехала, цвели кусты черемухи, и их аромат после дождя был почти приторно сладок. В самом низу каньона, вдоль ручья, тянулась нить яркой, мерцающей золотисто-зеленой листвы — молодые тополя. Они образовали живую, шелестящую ширму, за которой Тея принимала ванну каждое утро. Тея спускалась к ручью тропой, по которой индейцы когда-то ходили за водой. Там ручей запрудили упавшие деревья, и образовалась купальня с песчаным дном. Подъем обратно был долгим и крутым, и Тея, добравшись наконец до своего домика в скале, всегда заново наслаждалась его уютом и недоступностью. К тому времени, как она туда вскарабкивалась, пушистые красно-серые одеяла успевали пропитаться солнечным светом, и она засыпала, стоило растянуться на их теплой поверхности. Тея часто удивлялась своей малоподвижности. Она могла часами лежать на солнце и слушать пронзительное жужжание больших цикад и легкий, иронический смех трепещущих осин. Всю свою жизнь она куда-то спешила и суетилась, словно родилась с опозданием и пыталась наверстать упущенное. Теперь, думала Тея, растянувшись на одеялах, она словно ждет, чтобы нагнали ее. Оказавшись тут, она выбралась из потока бессмысленной активности и бесцельных усилий.

Здесь она могла полдня лежать без помех, держа в уме — почти что в руках — приятные и незавершенные представления. Такие неоформленные, что не тянули на идеи. Они имели какое-то отношение к аромату, цвету и звуку, но почти никак не были связаны со словами. Тея теперь очень мало пела, но какая-нибудь песня звучала у нее в голове все утро не переставая, как не переставая прибывает вода в роднике, похожая на приятное, бесконечно растянутое ощущение. Это гораздо больше напоминало ощущение, чем мысль или воспоминание. Музыка никогда прежде не приходила к Тее в такой чувственной форме. Она всегда была противником в схватке, всегда приносила тревогу, воодушевление и досаду, но никогда — удовлетворение и праздность. Тея начала задумываться, нельзя ли совершенно утратить способность работать, подобно тому как теряют голос или память. Она всегда, как маленькая тягловая лошадка, спешила от одной задачи к другой — словно они имели какое-то значение! А теперь ее способность мыслить будто преобразилась в способность непрерывно ощущать. Тея могла стать просто вместилищем тепла или пятном цвета, как яркие ящерицы, снующие по горячим камням у ее двери, или непрерывным повторением звука, подобно цикадам.

III

Тея Кронборг никогда не была особенно наблюдательна. Идя по свету, она многого не замечала.

Но то, что предназначалось ей, она видела, проживала телесно и помнила так, будто оно когда-то составляло часть ее самой. Розы, мимоходом виденные в цветочных магазинах Чикаго, были просто розами. Но когда она вспоминала о луноцветах, оплетающих дверь миссис Тельямантес, ей казалось, будто она сама была этой лианой и сама каждую ночь раскрывалась белыми цветами. Тея хранила воспоминания об игре света на песчаных холмах, о массах цветущих опунций, виденных в пустыне в раннем детстве, о предзакатном солнце, льющемся сквозь листья винограда и грядку мяты в саду миссис Колер, — воспоминания, которые она никогда не потеряет. Они — часть ее ума и личности. В Чикаго она не получала почти ничего из того, что ушло в ее подсознание и пустило там корни. Но здесь, в Каньоне Пантеры, снова появилось то, что словно предназначалось для нее.

Каньон Пантеры служил домом бесчисленным стрижам. Они лепили гнезда на стене высоко над выемкой, в которой находилась каменная комната Теи. Они редко вылетали за край каньона, на плоское, продуваемое ветрами плато. Их миром была голубая воздушная река между стенами каньона. В этом голубом потоке стреловидные птицы плавали целыми днями, лишь изредка взмахивая крыльями. Единственное, что в них печалило, — их робость; то, как они проживали свою жизнь между откликающимися эхом скалами, не осмеливаясь подняться из тени стен каньона. Глядя на проплывающих мимо птиц, Тея часто думала, как легко было бы грезить о своей жизни в какой-нибудь расщелине мира.

От древнего жилища всегда веяло сдержанной, ненавязчивой грустью, то сильнее, то слабее — подобно аромату, источаемому карликовыми кедрами на солнце, — но она всегда была рядом, словно примесь в воздухе, которым дышала Тея. Ночью, когда Тее снился каньон, или рано утром, когда она спешила к нему, предвкушая встречу, ей представлялись раскаленные солнцем желтые скалы, стрижи, запах кедра и особая печаль, негромкий голос из прошлого, вечно шепчущий безлюдью несколько простых истин.

Выпрямившись во весь рост у себя в жилище, Тея могла ногтем отколупать хлопья сажи с каменного потолка — копоть очагов древнего племени. Они так близко! Робкий народ, строители гнезд, подобные стрижам. Как часто Тея вспоминала рассуждения Рэя Кеннеди о городах на скалах. Он говорил, что нигде не чувствовал суровости человеческой борьбы и печали истории так, как среди этих руин. Он также говорил, что они внушают человеку особое ощущение долга — понимание, что он обязан стараться как следует.

В первый же день, возвращаясь по тропе от воды, Тея начала строить интуитивные догадки о женщинах, которые протоптали эту тропу и так много времени проводили в подъемах и спусках по ней. Тея поймала себя на том, что пытается идти так, как, должно быть, ходили они, с ощущением в ступнях, коленях и бедрах, которого никогда раньше не знала, которое, должно быть, впитывала из привычной пыли этой каменистой тропы. Поднимаясь, она ощущала за спиной вес младенца, привязанного на индейский манер одеялом.

В пустых жилищах, среди которых она бродила днем, и в устланном одеялами доме, где она лежала все утро, обитали, как призраки, определенные страхи и желания, чувства — тепла и холода, воды и физической силы. Тее казалось, что она впитывает некое понимание этих древних людей из каменного уступа, на котором лежит; что ей передаются определенные ощущения — простые, настойчивые и монотонные, как бой индейских барабанов. Их нельзя было выразить словами, но они сами переводились на язык поз человеческого тела, мышечного напряжения или расслабления, обнаженной силы юности, острой, как солнечные лучи; сгорбленной робкой старости, угрюмости женщин, ожидающих прихода захватчиков.

У первого поворота каньона стояла полуразрушенная сторожевая башня из желтых камней: туда юноши племени заманивали орлов и ловили их сетями. Иногда Тее целое утро мерещились на фоне неба медная грудь и плечи молодого индейца; Тея видела, как он бросает сеть, и наблюдала за его схваткой с орлом.

Старый Генри Бильтмер, живущий на ранчо, много общался с индейцами пуэбло — потомками скальных жителей. После ужина он обычно рассказывал о них Тее, сидя у печки на кухне и куря трубку. Тея была первая, кто заинтересовался его руинами. Каждое воскресенье старик бродил по каньону и узнал гораздо больше, чем мог объяснить. Он собрал целый сундук находок, оставшихся от скальных жителей, и собирался когда-нибудь увезти его с собой в Германию. Он учил Тею находить среди руин разные предметы: жернова, сверла и иглы из индюшачьих костей. Повсюду попадались осколки керамики.

Старый Генри объяснил, что у древнего племени искусство каменной кладки и гончарное дело были развиты намного выше всех остальных ремесел. После постройки домов следующей задачей было сохранить драгоценную воду. По словам Генри, все обычаи, церемонии и религия скальных жителей восходили к воде. Мужчины добывали пищу, но вода была заботой женщин. Глупые женщины всю жизнь таскали воду; те, что поумнее, делали сосуды для ее хранения. Их керамика была способом напрямую воззвать к воде, оболочкой и футляром для драгоценной стихии. Самая сильная потребность индейцев выражалась в этих изящных кувшинах, изготовляемых медленно, вручную, без помощи гончарного круга.

Купаясь на дне каньона, в солнечной заводи за ширмой тополей, Тея иногда думала, что эта вода необычная и превосходит любую другую воду, ведь она впитала в себя столько поклонения и столько стремлений. Этот ручей был единственным живым существом, оставшимся от драмы, которая разыгрывалась в каньоне много веков назад. В его быстром, беспокойном сердце, текущем стремительней остального потока, ощущалась преемственность жизни, уходящая корнями в старые времена. Сверкающая струя течения обладала своего рода душой: слегка изношенной, неплотно сплетенной, изящной и смеющейся. Купание Теи приобрело церемониальную торжественность. Сама атмосфера каньона была атмосферой святилища.

Однажды утром, в заводи, когда Тея большой губкой плескала воду себе на спину между лопатками, в голове мелькнула мысль, и Тея застыла, пораженная, выпрямилась и стояла, пока вода полностью не высохла на раскрасневшейся коже. Ручей и осколки керамики: что есть любое искусство, как не попытка создать оболочку, форму, чтобы в нее на миг заключить сияющую, неуловимую стихию, которая и есть сама жизнь, — спешащую мимо и убегающую прочь, такую сильную, что не остановишь, такую сладостную, что потерять ее невыносимо? Индейские женщины удерживали ее в своих кувшинах. В скульптурах, стоящих в Институте искусств, ее поймали в виде вспышки остановленного движения. А в пении человек делает сосуд из собственного горла и носа и удерживает собственным дыханием, улавливая поток в гамме естественных интервалов.

IV

Тея питала суеверное чувство по отношению к черепкам и предпочитала оставлять их в жилищах, где находила. Иногда она приносила несколько обломков к себе и прятала под одеялами, но виновато, словно за ней наблюдали. Она гостья в этих домах и должна вести себя соответственно. Почти каждый день она ходила в комнаты, где были самые интересные фрагменты керамики, садилась и разглядывала их. На некоторых был очень красивый орнамент. Осознав, что это дополнительный труд, приложенный к сосудам, которые не стали от того лучше удерживать пищу или воду, Тея ощутила небывалое душевное родство с древними гончарами. Они не просто выражали стремление: они выражали его настолько прекрасно, насколько хватало сил. Еда, огонь, вода и еще что-то — даже здесь, в этой трещине мира, так далеко в ночи прошлого! Здесь, у истоков, уже пробуждалось это мучительное чувство: семя скорби и безграничного восторга.

Некоторые кувшины были украшены искусным накладным орнаментом и напоминали сосновые шишки; часто попадались и вдавленные узоры, подобные рельефу плетеной корзины. Иногда керамика была расписана изящными геометрическими узорами: красным и коричневым, черным и белым. Однажды на фрагменте неглубокой чаши Тея обнаружила голову гребнистой змеи, роспись красным по терракоте. В другой раз нашлась половина чаши с широкой полосой скальных жилищ, нарисованных белым на черном фоне. Почти не стилизованных — там, на черной кайме, они были точно такие же, как здесь, на скале перед Теей. Это на столетия приблизило ее к древним людям: она поняла, что они видели свои жилища точно так же, как видела она сама.

Да, Рэй Кеннеди был прав. Все эти вещи внушают человеку, что он должен делать все возможное, воплощая некое стремление почивающего здесь праха. Здесь когда-то давно, в ночи веков, мечтали люди, и ветер нашептывал дикарю какое-то утешение в его печали. Древние жители по-своему ощущали начатки грядущего. Черепки, словно цепи, приковывали человека к длинной цепи усилий человечества.

Мир теперь казался Тее старше и богаче, но, более того, она и сама будто стала старше. Она впервые в жизни так подолгу бывала одна и впервые столько думала. Ничто еще не захватывало ее так глубоко, как ежедневное созерцание полосы бледно-желтых домов, вписанных в изгиб утеса. Мунстоун и Чикаго покрылись туманом. А здесь все было просто и определенно, как в детстве. Разум Теи был подобен мешку старьевщика, куда она судорожно швыряла все, что могла захватить. А здесь ей предстояло избавиться от этого хлама. То, что ей по-настоящему присуще, отделялось от остального. Ее идеи упрощались, становились четче и яснее. Она чувствовала себя целостной и сильной.

Пробыв два месяца на ранчо Оттенбургов, Тея получила письмо от Фреда, где говорилось, что теперь он может появиться почти в любой момент. Письмо пришло ночью, и наутро Тея взяла его с собой в каньон. Она была рада, что Фред скоро приедет. Она впервые в жизни испытывала такую благодарность к кому бы то ни было, и ей хотелось рассказать ему обо всем, что с ней произошло здесь, — больше, чем за всю предыдущую жизнь. Конечно, Фред ей нравился больше всех на свете. Был, конечно, Харшаньи, но Харшаньи всегда усталый. А здесь и сейчас ей нужен человек, который никогда не устает, который способен подхватить идею и помчаться вперед.

Ей было стыдно думать о том, какой пугливой трудягой она, должно быть, всегда казалась Фреду, и она недоумевала, почему он вообще для нее что-то делает. Возможно, она никогда больше не будет такой счастливой и не будет так хорошо выглядеть, и ей хотелось хоть раз появиться перед Фредом в лучшем виде. Она не так много пела в последнее время, но знала: ее голос стал интересным, как никогда. Тея начала понимать, что голос, во всяком случае у нее, — это прежде всего жизненная сила, легкость тела и мощный ток крови. Если у нее это есть, она может петь. Когда она так остро ощущает жизнь, лежа на бесчувственном каменном полу, когда ее тело отскакивает, как мяч, от твердости камня, тогда она может петь. Это тоже можно объяснить Фреду. Он поймет.

Прошла еще неделя. Тея делала то же, что и прежде, испытывала те же влияния, размышляла над теми же идеями; но ее мысли задвигались живее, а ощущения словно обновились, как подлесок свежеет после дождя. В ней происходило упорное утверждение — или отрицание, подобно стуку дятла по единственной высокой сосне по ту сторону пропасти. Музыкальные фразы быстро мелькали в голове, а песня цикады теперь казалась слишком длинной и резкой. Все вдруг вылилось в жажду действия.

Именно в таком рассеянном состоянии, ожидая удара часов, Тея наконец поняла, на что собирается дерзнуть в этом мире, а также решила, что поедет учиться в Германию без дальнейших проволочек. Лишь по микроскопической случайности она оказалась в Каньоне Пантеры. Нет никакого доброго Провидения, направляющего жизнь человека; и родителям совершенно безразлично, что с ним станет, лишь бы слушался и не угрожал их спокойствию. Твоя жизнь находится во власти слепого случая. Лучше взять ее в свои руки и все потерять, чем покорно влачить ярмо под кнутом родительского руководства. Она видела это прошлым летом дома — враждебность самодовольных, благополучных людей к любому серьезному начинанию. Даже отцу стремления Теи казались неприличными. Стоило ей о чем-нибудь заговорить серьезно — и он смотрел извиняющимся взглядом. И все же она цеплялась за то, что осталось в ее памяти от Мунстоуна. Но хватит! Пещерные жители подарили ей длинную историю. Теперь на ней лежит более древний и более высокий долг, чем обязательства перед семьей.

V

Как-то воскресным июльским днем, ближе к вечеру, старик Генри Бильтмер, превозмогая ревматические боли, спускался в устье каньона. Предыдущее воскресенье было одним из тех редких пасмурных дней, когда из этой местности уходит жизнь и она становится серым призраком, пустой зыбкой неопределенностью. Генри провел тот день в сарае; для него каньон был реальностью только тогда, когда его заливал свет великого светила, когда желтые скалы отбрасывали фиолетовые тени, а смола буквально кипела в скрученных штопором кедрах. Юкки как раз цвели. Из каждого куста острых штыкообразных листьев торчал высокий стебель, увешанный зеленовато-белыми колокольчиками с толстыми, мясистыми лепестками. Малиновые цветы эхинокактуса перли из каждой трещины в скале.

Генри вышел якобы поискать лопату и кирку, позаимствованные юным Оттенбургом, но держал ухо востро. На самом деле ему очень хотелось узнать, кто эти новые обитатели каньона и чем они там целыми днями занимаются. Он проследил взглядом дно расселины на милю или около того, до первого поворота, где трещина зигзагом уходила в сторону, скрываясь за каменным выступом, на котором возвышались желтоватые разрушенные руины старой сторожевой башни.

От основания этой башни, сейчас отбрасывающей тень перед собой, один за другим вылетали в открытую пропасть камни — скользили по воздуху, замедлялись и падали, как щепки, а потом звенели о выступы на дне ущелья или плюхались в поток.

Бильтмер заслонил глаза от солнца рукой. Там, на выступе скалы, на фоне утеса цвета сливок, двигались две стремительные стройные фигурки, полностью поглощенные своей игрой, похожие на двух мальчишек. Оба простоволосые, в белых рубашках.

Генри позабыл о кирке и пошел по тропе вдоль пещерных жилищ к башне. Как ему было хорошо известно, за башней у подножия скалы лежали кучи камней, больших и маленьких. Он всегда полагал, что индейские часовые складывали их там как боеприпасы. Тея и Фред обнаружили эти снаряды и теперь бросали их на дальность. Подойдя ближе, Бильтмер услышал их смех, потом голос Теи — высокий и возбужденный, с нотками раздражения. Фред учил ее метать тяжелый камень подобно диску. Когда настала очередь Фреда, он весьма искусно запустил треугольный камень в воздух. Тея с завистью наблюдала, стоя в отчасти вызывающей позе, с закатанными выше локтей рукавами и разгоревшимся от жары и возбуждения лицом. Когда третий снаряд Фреда звякнул о скалы внизу, Тея нетерпеливо схватила камень и шагнула на выступ. Фред ухватил ее за локти и оттянул назад:

— Нельзя так близко, глупая! Ты закружишься и упадешь вниз.

— Ты подходил так же близко. Вот отпечаток твоего каблука, — возразила она.

— Но я подхожу умеючи. В этом разница.

Он провел черту в пыли носком ботинка.

— Вот так правильно. Не переступай эту линию. Вращайся вокруг собственного позвоночника, сделай полуоборот. Когда раскрутишься на всю длину тела, отпускай.

Тея зажала плоский камень между запястьем и пальцами, повернулась лицом к скале, вытянула руку, развернулась на левой ноге во всю длину тела и выбросила снаряд в пропасть. Она повисла в воздухе в ожидании, забыв убрать руку и следя глазами за камнем, словно он нес на себе ее судьбу. Фред наблюдал: немногие девушки способны продемонстрировать такую линию от носка до бедра, от плеча до кончика вытянутой руки. Камень истратил импульс и начал падать. Тея отступила и сердито хлопнула себя ладонью по колену.

— Вот опять! Никакого сравнения с тобой. Что я делаю не так? Дай еще один.

Она повернулась к скале и снова крутанулась. Этот камень пролетел чуть дальше. Оттенбург рассмеялся:

— Почему ты продолжаешь работать после броска? Ты уже не можешь ему помочь.

Не отвечая, Тея нагнулась, взяла еще один камень, глубоко вздохнула и снова развернулась. Фред следил за диском, восклицая:

— Молодец, девочка! В этот раз закинула за сосну. Хороший бросок.

Она вытерла горящее лицо и шею платком, на мгновение задержавшись, чтобы потрогать правое плечо левой рукой.

— Ага, натрудила, да? Я же предупреждал. Ты все делаешь слишком усердно. Знаешь что, Тея. — Фред вытер руки и начал заправлять рубашку. — Я сделаю бастоны и научу тебя фехтовать. Тут у тебя отлично получится. Ты легкая, быстрая, и у тебя много напора. Представляю, как ты бы налетела на меня с рапирой, с этаким свирепым лицом, — усмехнулся он.

Она упрямо отвернулась и бросила еще один камень, опять зависнув в воздухе после броска. Ее ярость забавляла Фреда, который легко относился ко всем играм и во все играл хорошо. Тея тяжело дышала, а на верхней губе выступили маленькие капельки пота. Он обнял ее одной рукой.

— Если ты будешь такой хорошенькой… — Он наклонил голову и поцеловал ее.

Пораженная Тея сердито оттолкнула Фреда и принялась весьма враждебно колотить свободной рукой. У Фреда была отличная реакция. Он прижал обе руки Теи и решительно поцеловал ее.

Когда он отпустил ее, она отвернулась и заговорила, глядя через плечо:

— Это было нечестно с твоей стороны, но, наверное, я заслужила.

— Да уж, я бы сказал, что заслужила, — тяжело дыша, произнес Фред, — вот так налетела на меня, как дикарка! Да, ты заслужила!

Ее плечи будто окаменели:

— Ну я же только что сказала, что заслужила, разве нет? Чего ты еще хочешь?

— Чтобы ты объяснила, почему так налетела на меня! Ты не играла, у тебя был такой вид, как будто ты хочешь меня убить.

Она нетерпеливо откинула волосы назад:

— Я ничего не имела в виду, правда. Ты прервал меня, когда я следила за камнем. Я не могу перескакивать с одного на другое. Я оттолкнула тебя, сама не думая.

Фреду показалось, что спина Теи выражает раскаяние. Он подошел, встал сзади, положив подбородок ей на плечо, и что-то шепнул на ухо. Она рассмеялась и повернулась к нему. Они мгновенно забыли о куче камней, словно никогда не интересовались ею, обогнули желтую башню и скрылись за вторым поворотом каньона, где прерванный выступом мертвый город начинался снова.

Старик Бильтмер был несколько смущен оборотом, который приняла игра юноши и девушки. Он не слышал слов, но пантомима на фоне скал была недвусмысленна. Когда молодые люди скрылись, Генри тут же двинулся обратно к устью каньона.

— Сдается мне, эта юная леди может за себя постоять, — хихикнул он. — Однако ж и у молодого Фреда есть подходцы.

VI

Над Каньоном Пантеры наступал рассвет. Холодную расселину наполняли густые лиловатые сумерки. Древесный дым, дрейфуя от одного из пещерных жилищ, висел голубым шарфом над пропастью, пока сквозняк не подхватил его и не закружил прочь. Тея сжалась в дверном проеме каменного жилища, пока Оттенбург следил за потрескивающим огнем в соседней пещере. Он ждал, когда огонь прогорит до углей, прежде чем поставить кофе вариться.

Они покинули ранчо в четвертом часу утра, упаковав снаряжение для лагеря накануне, и пересекли открытые пастбища при свете фонаря, пока звезды еще сияли. При спуске в каньон путники тоже подсвечивали себе фонарем. В куртках и свитерах они продрогли до костей. Фонарь медленно полз по каменистой тропе, где воздух, казалось, был тяжелый и сопротивлялся. Поток воды на дне ущелья звучал глухо и угрожающе, гораздо громче и ниже, чем днем, — совсем другой голос. Угрюмость этого места словно говорила, что мир сможет вполне обойтись без людей, все равно — белокожих или краснокожих; что под человеческим миром существует геологический мир, и в нем идут свои безмолвные процессы гигантского масштаба, безразличные к человеку.

Тея много раз видела рассвет в пустыне, когда солнце беззаботно выскакивает из постели и мир в одно мгновение становится золотым. Но этот каньон, казалось, пробуждался, как старик с гноящимися глазами и заржавевшими суставами, отяжелевший, тупоумный и злобный. Тея жалась к стене, пока меркли звезды, и думала, какое мужество нужно было древним людям, чтобы выносить столь многое за ту малость, которую они получали от жизни.

Наконец в воздухе забрезжила какая-то надежда. В один миг сосны наверху, на краю обрыва, вспыхнули медным огнем. Тонкие красные облака, висящие над их остроконечными верхушками, начали клубиться и быстро перемещаться, сплетаясь и расплетаясь, как дым. Стрижи, словно по сигналу, вылетели из домиков на скалах и устремились вверх, к кромке обрыва. Маленькие бурые птички защебетали в кустах вдоль русла внизу, на дне оврага, где еще все было сумрачно и бледно. Сначала золотой свет словно завис волной на краю каньона; деревья и кусты наверху, едва заметные в полдень, сейчас, в косых лучах, казались больше. Длинные тонкие полосы света, трепеща, протянулись вниз, в каньон. Красное солнце быстро поднялось над вершинами пылающих сосен, и его сияние хлынуло в расселину, добравшись до самого порога, на котором сидела Тея. Оно пробуравило темную сырую поросль кустарников. Капающие росой вишневые кусты, бледные осины и заиндевелые piñons сверкали и трепетали, плавая в жидком золоте. Все бледные пыльные травянистые растения из семейства бобовых, никогда не виданные никем, кроме ботаников, на миг обрели индивидуальность и значимость, и их шелковистые листья стали поистине прекрасными от росы и света. Свод неба над головой, только что тяжелый как свинец, приподнимался, становясь все более и более прозрачным, и уже можно было заглянуть в глубины жемчужной лазури.

Аромат кофе и бекона примешался к запаху подсыхающих мокрых кедров, и Фред позвал Тею. Они уселись в дверном проеме его кухни, так что спину им грело тепло горящих угольев, а лица — солнечный свет, и начали завтракать. Между собой они поставили толстые кофейные чашки миссис Бильтмер и бутылку со сливками, а кофейник и сковородку оставили на углях, чтобы не остывало.

— Я уже боялся, ты вообще передумаешь, когда ты ползла с этим фонарем. Я не мог вытянуть из тебя ни слова.

— Я знаю. Я замерзла, проголодалась и не верила, что наступит утро. А тебе совсем не было не по себе?

Фред прищурился над дымящейся чашкой.

— Ну, я никогда не обожал вставать до рассвета. Мир в это время выглядит необустроенным. Когда я первый раз развел огонь и как следует на тебя посмотрел, то подумал, что захватил не ту девушку. Бледная, мрачная — ты была ужасна!

Тея откинулась в тень каменного жилища и погрела руки над углями:

— Да уж, мрачновато было. Какие теплые эти стены, по всему периметру, и твой завтрак такой вкусный. Теперь со мной все хорошо, Фред.

— Да, теперь с тобой все хорошо. — Фред раскурил сигарету и критически оглядел Тею, когда она снова высунула голову в солнечные лучи. — С каждым утром ты становишься капельку красивее, чем была накануне. Я любил бы тебя в любом случае, даже если бы ты не вырастала в одну из прелестнейших женщин, каких я видел в жизни, но ты в таковую вырастаешь, и это факт, отмахнуться от которого невозможно.

Он наблюдал за ней сквозь тонкую струйку дыма, которую выпускал из уголка рта.

— Что ты собираешься делать со всей этой красотой и талантом, мисс Кронборг?

Она снова отвернулась к огню.

— Не знаю, о чем ты говоришь, — пробурчала она с неловкостью, не скрывающей, что его слова ей приятны.

Оттенбург тихо рассмеялся.

— О, прекрасно знаешь! Лучше всех на свете! Ты из тех, кто не выкладывает карты на стол, но иногда, как и все остальные, выдаешь себя. Знаешь, я решил, что ты никогда ничего не делаешь без тайного мотива. — Он бросил сигарету, вытащил кисет с табаком и начал набивать трубку. — Ты катаешься верхом, фехтуешь, ходишь, лазаешь по горам, но я знаю, что все это время ты мысленно куда-то движешься. Все эти занятия лишь инструменты, и я тоже инструмент.

Он поднял глаза и успел перехватить быстрый, встревоженный взгляд Теи.

— О, меня это не беспокоит, — усмехнулся он, — ни капельки. У каждой женщины — у каждой интересной женщины — есть скрытые мотивы, и у многих — менее достойные, чем твои. Меня забавляет твое постоянство. Ты, должно быть, занималась любимым делом еще в колыбели.

Тея медленно подняла взгляд на добродушное лицо спутника. Его глаза, в городе порой чересчур беспокойные и полные сочувствия, стали уверенней и ясней на открытом воздухе. Короткая кудрявая борода и желтые волосы порыжели на солнце и ветру. Приятный энергичный облик Фреда всегда нес Тее радость: человек, с которым можно перекинуться только вам двоим понятными сигналами и вместе посмеяться в мире всеобщей унылости. С Фредом она никогда не стояла на мертвой точке. В воздухе всегда была жизнь, что-то всегда приходило и уходило, в чувствах и действиях был ритм — более сильный, чем естественная гармония юности. При виде Фреда, прислонившегося к прогретой солнцем стене, Тее захотелось быть с ним откровенной. Она не сдерживала ничего намеренно. Но, с другой стороны, не могла пересилить то, что сопротивлялось и не хотело быть высказанным.

— Да, в детстве так и было, — наконец сказала она. — Мне приходилось все время закрываться, как ты говоришь, или идти ко дну. Но я не знала, что закрывалась с тех пор, как появился ты. У меня не было причин для этого. Я думала только о том, как бы хорошо провести время с тобой. Я просто плыла по течению.

Фред выпустил струйку дыма в ветерок и взглянул с видом превосходства.

— Да ты плывешь, как пуля из винтовки, моя дорогая. Мне больше всего нравится твое… направление. Большинство кавалеров этого не оценили бы, знаешь ли. Я необычный.

Оба рассмеялись, но Тея нахмурилась с вопросительным видом:

— Почему большинство не оценили бы? Я нравилась многим.

— Да, серьезным типам. Ты сама говорила мне, что они все были старые либо степенные. Но молодые и веселые хотят быть твоей единственной целью. Они сказали бы, что ты вся — ум и мускулы, что у тебя нет чувства.

Она искоса взглянула на него:

— Ах вот, значит, как они сказали бы?

— Конечно, — безмятежно продолжал Фред. — У весельчаков отсутствует воображение. Они хотят быть животворящей силой. Они хотят, чтобы, когда их нет рядом, девушка сразу… вымирала. — Он махнул рукой. — Старики вроде мистера Натанмейера понимают твой типаж, но что до молодых, то тебе просто повезло найти меня. И даже я не всегда был так мудр. Когда-то я думал, что быть богом Аполлоном в уютной квартирке мне никогда не надоест, и даже потратил кое-какие деньги, чтобы убедиться в своей ошибке. Все становится утомительно, если не связано с какой-то идеей. Именно потому, что мы приходим сюда не только смотреть друг на друга и пить кофе, нам так приятно… смотреть друг на друга.

Некоторое время Фред молча курил трубку, изучая задумчивость Теи. Тея смотрела вверх на дальнюю стену каньона с озабоченным выражением, от которого глаза сузились, а рот стал жестким. Ее руки лежали на коленях одна поверх другой, пальцы переплетались.

— Допустим, — наконец вымолвил Фред, — допустим, я предложу тебе то, что большинство знакомых мне молодых людей предложили бы девушке, из-за которой не спят ночами: уютную квартиру в Чикаго, летом палатку в лесу, музыкальные вечера и возможность родить и растить детей. Это тебя привлекло бы?

Тея выпрямилась и тревожно впилась глазами в его глаза.

— Какой ужас! — воскликнула она.

Фред откинулся спиной на древнюю каменную кладку и расхохотался от души:

— Ну, не пугайся. Я не буду этого предлагать. Ты не из тех птичек, которые вьют гнезда. Ты знаешь, мне всегда нравилась твоя песня «Меня манит рев прибоя!». Я тебя понимаю.

Она нетерпеливо поднялась и подошла к краю утеса:

— Дело не только и не столько в этом. А в том, чтобы просыпаться каждое утро с чувством, что ты хозяйка своей жизни, своих сил, своего таланта, что ты вся собранна и в тебе нет никакой дряблости.

Она постояла мгновение, словно терзаемая неуверенностью, и вдруг опять повернулась к нему.

— Давай пока не будем на эту тему, — взмолилась она. — Не то чтобы я пыталась от тебя что-то скрывать. Беда в том, что мне нечего скрывать, кроме (как тебе отлично известно) этого чувства. Я рассказывала тебе о нем в Чикаго однажды. Но когда я говорю об этом, то всегда делаюсь несчастной. Это испортит весь день. Не хочешь пойти со мной полазить по скалам?

Она протянула руки с такой жаждущей улыбкой, что Оттенбург понял, как сильно ей нужно убежать от самой себя. Он вскочил, ухватил сердечно протянутые к нему руки и начал слегка раскачивать их взад-вперед.

— Я не буду тебя дразнить. Для меня достаточно одного твоего слова. Но я все равно наслаждаюсь. Понимаешь? — Он сжал ее руки и отпустил их. — Ну так куда ты намерена меня утащить?

— Я хочу, чтобы ты утащил меня. Вон туда, к другим жилищам. Они интересней этих.

Она указала через ущелье на ряд белых домов на противоположном утесе.

— Тропа обрушилась, но однажды я все же забралась туда. Это возможно. Нужно спуститься на дно каньона, перейти ручей, а затем карабкаться вверх на руках, вперехват.

Оттенбург, стоя у солнечной стены и засунув руки в карманы куртки, оглядел дальние жилища.

— Ужасное восхождение, — вздохнул он, — когда я мог бы прекрасно посидеть с трубочкой здесь. Однако…

Он взял альпеншток и шляпу и последовал за Теей по тропе вдоль ручья.

— Ты каждый день карабкаешься по этой тропе? Да уж, купание достается тебе тяжким трудом. Пару дней назад я спустился и осмотрел твой бассейн. Милое местечко, такие тоненькие тополя. Должно быть, весьма прелестное зрелище.

— Думаешь? — бросила через плечо Тея, следуя поворотам тропы.

— Да, и ты, очевидно, тоже так думаешь. Я уже виртуозно читаю твои мысли по твоей спине, так часто приходится идти за тобой по узкой тропинке. Ты не носишь корсет, верно?

— Здесь — нет.

— Я бы на твоем месте не носил его нигде. Он лишает гибкости. Боковые мышцы становятся дряблыми. Если ты метишь в оперу, гибкое тело — настоящее сокровище. Большинство немецких певиц неуклюжи, даже при хорошем сложении.

Тея хлестнула его кедровой веткой:

— О, я никогда не растолстею! Это я могу тебе обещать.

Фред улыбнулся, провожая ее взглядом.

— Можешь нарушить все остальные обещания, но это сдержи, — протянул он.

Они пересекли ручей и начали подниматься: сначала, пыхтя, продирались сквозь кусты. Когда добрались до больших валунов, Оттенбург пошел первым, так как у него шаг был шире и он мог подсобить Тее на слишком высоких ступенях: он подсаживал ее, пока она не находила опору для ног. Наконец они достигли небольшой площадки среди скал: теперь их отделяла от пещерных жилищ лишь полоса зубчатой наклонной стены футов сто шириной.

Фред прилег под сосной и заявил, что, прежде чем идти дальше, покурит трубку.

— Умный человек — тот, кто знает, когда нужно остановиться, — с намеком произнес он.

— А я больше не собираюсь останавливаться, пока не доберусь туда, — настаивала Тея. — Я пойду одна.

Фред привалился плечом к стволу дерева.

— Иди, если хочешь, а я остаюсь радоваться жизни. Если встретишь гремучую змею, разберись с ней сама.

Тея колебалась, обмахиваясь фетровой шляпой:

— Мне они еще ни разу не попадались.

— Вот вам и логика, — лениво пробормотал Фред.

Тея решительно отвернулась и полезла наверх по неровной расщелине. Стена, которая снизу казалась почти отвесной, на самом деле состояла из уступов и валунов, за которыми Тея вскоре исчезла. Фред долго курил, полуприкрыв глаза и время от времени сам себе улыбаясь. Иногда, слыша шум мелких камней среди скал над головой, он приподнимал бровь.

«Обиделась, — заключил он. — Ей на пользу». И он погрузился в теплую дремоту, слушая цикад в юкках и постукивание старого дятла, неустанно атакующего большую сосну.

Фред уже докурил трубку и размышлял, хочет ли еще одну, когда с далекого утеса в вышине донесся крик. Подняв взгляд, он увидел на краю выступающей скалы Тею. Она махнула ему и выбросила руку над головой, словно щелкала пальцами в воздухе.

Видя Тею на скальном уступе между небом и пропастью, в великом потоке воздуха и утреннего света, Фред припомнил ее блистающую фигуру на вечере у миссис Натанмейер. Тея была из тех, кто умеет вдруг сделаться крупнее обычного в глазах окружающих. Даже на таком расстоянии ощущались мышечная сила и смелость личности — своего рода блистательность движения, которая видна издалека и разрастается, когда вокруг все большое.

Оттенбург, лежа все в той же позе — закинув руки за голову, — риторически обратился к фигуре на утесе:

— Ты из тех, что когда-то бегали на воле в Германии, одетые только в собственные волосы и кусок шкуры. Солдаты ловили таких в сети. Старик Натанмейер не отказался бы взглянуть на тебя сейчас, — размышлял Фред вслух. — Старикан знает толк. Коллекционирует офорты Цорна с купающимися крестьянскими девушками. В них тоже нет ни намека на дряблость. Должно быть, все из-за холодного климата.

Он приподнялся.

— Если я не двинусь с места, она закидает меня камнями.

В ответ на еще один нетерпеливый жест со скалы он поднялся и медленно полез наверх по расщелине, перебирая руками.

Настало послеполуденное время все того же длинного дня. Тея лежала на одеяле в дверном проеме своего каменного жилища. Она и Оттенбург вернулись с восхождения, пообедали, и он ушел подремать в другой пещерный домик подальше по тропе. Он мирно спал, подсунув куртку под голову и повернувшись лицом к стене.

Тея тоже лежала полусонная, щурясь на ослепительный синий свод неба над краем каньона. Она ни о чем не думала. Разум, так же как и тело, наполняли тепло, вялость, физическое довольство. Внезапно над расселиной, в которой она лежала, через весь небосклон пролетел огромный рыжеватый орел. На миг он опустился в пропасть между стенами, потом закружил и взмыл так высоко, что солнечные лучи пронизали все его оперение и он стал похож на жар-птицу. Он пролетел чуть дальше, ненадолго следуя изгибу каньона, и исчез за краем.

Тея вскочила на ноги, словно подброшенная извержением вулкана. Она замерла на краю каменной площадки, напряженно глядя вслед сильному рыжеватому летающему телу. О орел из орлов! Дерзновение, свершение, желание, овеянное славой стремление человеческого искусства! Из расселины в сердце мира она приветствовала орла… Он происходил из той же глубины времен: когда люди жили в пещерах, он уже был. Исчезнувший род — но вдоль троп, в ручье, под раскидистыми кактусами все еще поблескивали на солнце осколки их хрупких глиняных сосудов, фрагменты их дерзновения.

VII

Со дня приезда Фреда он и Тея ни дня не сидели на месте. Они отправлялись верхом далеко в навахские сосновые леса, покупали бирюзу и серебряные браслеты у бродячих индейских пастухов и по малейшему поводу проезжали двадцать миль до Флагстаффа. Тея впервые в жизни испытывала такое приятное волнение из-за мужчины и обнаружила, что очень старается понравиться юному Оттенбургу. Она никогда не уставала, никогда не скучала. Пробуждение по утрам и одевание, ходьба, езда верхом, даже сон теперь доставляли ей особую радость.

Как-то утром, в семь часов, выйдя из своей комнаты, Тея обнаружила Генри и Фреда на крыльце. Они смотрели на небо. Было уже жарко и ни ветерка. Солнце палило, но на западе нависали тяжелые бурые тучи, словно дым от лесного пожара. Тея с Фредом в это утро собирались проехаться до Флагстаффа, но Бильтмер отсоветовал, предсказывая грозу. После завтрака они слонялись по дому, дожидаясь, когда погода определится. Фред привез гитару и, поскольку столовая была в их распоряжении, заставил Тею пропеть с ним несколько песен. Они увлеклись и продолжали, пока миссис Бильтмер не пришла накрывать на стол к обеду.

Оттенбург знал кое-какие из мексиканских песен, которые когда-то пел Испанец Джонни. Тея никогда прежде не рассказывала ему об Испанце Джонни, и он, похоже, больше заинтересовал Фреда, чем доктор Арчи или Вунш. После обеда молодым людям уже не сиделось в доме на ранчо, и они убежали в каньон практиковаться в фехтовании на палках. Фред захватил плащ-дождевик и свитер, а Тею заставил надеть одну из непромокаемых шляп, висевших в оружейной комнате Бильтмера. Пока они пересекали пастбищные угодья, неуклюжий плащ все время цеплялся за шнуровку гетр Фреда.

Может, снимешь эту штуку? — спросила Тея. — Я не буду возражать против небольшого душа. Мне и раньше случалось промокнуть.

— Лучше не рисковать.

Из каньона они не могли наблюдать за небом, поскольку оттуда виднелась лишь узкая полоска зенита. Плоская площадка около сторожевой башни была единственным ровным местом, достаточно большим для упражнений с палками, и они все еще тренировались, когда часа в четыре между утесами прогремел оглушительный раскат грома и атмосфера вдруг сгустилась.

Фред засунул палки в расселину скалы.

— Вот и началось. Пойдем-ка в твою пещеру, там есть одеяла.

Он взял Тею под локоть и поспешил по тропе мимо пещерных жилищ. Они преодолели полмили быстрым шагом, и за это время скалы, небо и воздух между утесами приобрели мутно-зеленый оттенок, похожий на цвет мохового агата. Достигнув устланного одеялами каменного жилища, Фред и Тея взглянули друг на друга и рассмеялись. Их лица стали зеленовато-бледными. Даже волосы Теи отсвечивали зеленым.

— Здесь темно, как ночью! — воскликнул Фред, когда они торопливо переступили древний каменный порог. — Но тепло. Камни сохраняют жар. Снаружи будет ужасно холодно, это точно.

Его прервал оглушительный раскат грома.

— Ничего себе эхо! Хорошо, что ты не боишься. Но наблюдать происходящее стоит снаружи. Пока не обязательно заходить внутрь.

Зеленоватый свет все сильнее мутнел. Мелкая растительность совсем потускнела. Юкки, кедры и piñons стояли темные и неподвижные, будто бронзовые. Стрижи, тревожно щебеча, взмыли ввысь. Даже осины перестали дрожать. На глазах у Фреда и Теи, наблюдающих из дверного проема, свет сменился на багровый. Клубы темных паров, похожих на хлорный газ, начали спускаться от устья каньона и повисли между ними и пещерными жилищами на противоположном утесе. Юноша и девушка не успели оглянуться, как и сама стена пропала из виду. Воздух выглядел прямо-таки ядовитым и с каждой минутой становился все холоднее. Гром, казалось, ударялся сначала в один утес, потом в другой и наконец с воем исчезал в глубине каньона.

Тут хлынул дождь и вытеснил пары вниз. Вода низвергалась потоками, обрушиваясь с высоких нависающих утесов. Она вырывала напрочь осины и кустики черемухи и оставляла юкки висеть на жестких корнях. Только крохотные кедры стояли черные и недвижные под падающими с такой высоты потоками.

В каменную комнату потоки проникали через дверной проем и наполняли воздух водяной пылью. Тея вжалась в дальнюю стену и завернулась в одеяло, а Фред набросил на нее другие одеяла, потолще. Овечья шерсть работы навахо, непроницаемая для сырости, быстро согрелась теплом тела. Волосы, свисающие из-под клеенчатой шляпы, впитывали влагу, как губка. Фред надел дождевик, обвязал шею свитером и уселся по-турецки рядом с Теей. В убежище было так темно, что он едва различал очертания ее головы и плеч, но лица не видел. Он зажег спичку, чтобы раскурить трубку. Когда он прикрыл огонек ладонями, тот зашипел, захлебываясь, отбрасывая на Тею и ее одеяла желтый мерцающий отблеск.

— Ты похожа на цыганку, — сказал он, роняя спичку. — Может, ты предпочла бы не со мной оказаться взаперти, а с кем-нибудь еще? Нет? Точно уверена?

— Думаю, что уверена. Разве тебе не холодно?

— Не особенно.

Фред некоторое время молча курил, слушая рев воды снаружи.

— Может так получиться, что мы не сразу отсюда выберемся, — заметил он.

— Меня это не слишком смущает. А тебя?

Он мрачно рассмеялся и затянулся трубкой.

— Ты соображаешь, что происходит, мисс Тея Кронборг? — сказал он наконец. — Ты здорово завела меня, ты не можешь этого не понимать. У меня было много подружек, но я никогда прежде не был так… поглощен. Что ты собираешься с этим делать?

Под одеялами молчали.

— Ты намерена играть честно или это подсказка суфлера, что мне пора уйти со сцены?

— Я буду играть честно. Не понимаю, почему ты хочешь уйти.

— Зачем тебе, чтобы я был рядом? Развлекаться?

Тея высунулась из-под одеял.

— Зачем мне? Для всего. Не знаю, люблю ли я тебя в том смысле, что люди называют любовью. В Мунстоуне это означало сидеть по вечерам в гамаке с кем-то. Я не хочу сидеть с тобой в гамаке, но хочу почти все остальное. О, сотни разных вещей!

— Если я сбегу, ты уедешь со мной?

— Не знаю. Мне надо подумать. Возможно.

Она высвободилась из кокона и встала:

— Дождь немного стихает. Может, отправимся прямо сейчас? Пока доберемся до Бильтмеров, уже стемнеет.

Фред зажег еще одну спичку.

— Сейчас семь. Любое место на тропе могло размыть. Я даже не уверен, стоит ли отпускать тебя без фонаря.

Тея подошла к дверному проему и выглянула наружу:

— У нас нет другого выхода. Свитер и плащ уберегут меня от влаги, и заодно будет случай проверить, действительно ли эти ботинки водонепроницаемы. Они мне обошлись в недельное жалованье.

Она отступила в глубь пещеры:

— Темнеет с каждой минутой.

Оттенбург вытащил из кармана куртки фляжку с бренди:

— Хлебни-ка, прежде чем мы отправимся. Сможешь пить без воды?

Тея послушно поднесла фляжку к губам. Потом надела свитер, а Фред помог ей натянуть сверху неуклюжий плащ-дождевик. Застегнул его и поднял высокий воротник. Тея чувствовала, что его руки торопливы и неловки. Плащ был велик, и Фред снял галстук и подвязал им Тею поверх, как поясом. Пока она поудобнее укладывала волосы под непромокаемую шляпу, Фред стоял между ней и серым дверным проемом.

— Ты готов идти? — небрежно спросила она.

— Если ты готова, — спокойно произнес он, не двигаясь, лишь немного наклонив голову вперед.

Тея рассмеялась и положила руки ему на плечи.

— Ты умеешь со мной обращаться, не правда ли? — прошептала она.

Впервые она поцеловала его без сдержанности и смущения.

— Тея, Тея, Тея! — трижды прошептал Фред, слегка встряхивая ее, будто пытаясь разбудить.

В темноте было не разглядеть, но он чувствовал, что она улыбается. Целуя его, она не прятала лицо у него на плече — только чуть приподнялась на цыпочки и стояла прямо и свободно. В этот момент, приблизившись к ее подлинному «я», Фред почувствовал в ней ту же широту, которую заметил на вечере у миссис Натанмейер. Под воздействием порыва Тея становилась свободнее и сильнее. Когда она так двинулась Фреду навстречу, ему показалось, что она воплотила в себе все грани своего существа, на которые раньше лишь намекала — словно заполнив плотью собственную тень.

Она оттолкнула его и выскользнула мимо в дождь, радостно воскликнув:

— Ну что ж, вперед!

Дождь лил ровным потоком сквозь угасающие серые сумерки, и грязные ручьи извергались с утеса, пенясь и клубясь. Фред догнал Тею и притормозил ее бег.

— Держись за мной, Тея. Я не знаю, что с тропой. Может, ее полностью размыло. Под этой водой ничего не разберешь.

Но индейской тропе было больше лет, чем присутствию белого человека в Аризоне. Поток воды смыл пыль и камни с поверхности, но скалистый остов тропы все еще подставлял опору ступням. Там, где низвергались ручьи, всегда находился кедр или pinon, за который можно было ухватиться. Вброд, скользя, карабкаясь, двое продвигались вперед. Ближе к устью каньона, где тропа поднималась крутыми петлями к плато, подъем стал труднее. На тропу намыло сверху землю, а с ней камни, кусты и даже молодые деревца. Последние отблески дневного света угасали, и мешкать не приходилось. Каньон за спиной уже потонул во тьме.

— Тея, нам придется пробираться прямо сквозь верхушку этой сосны. Некогда искать обходной путь. Дай руку.

Они проломились сквозь мешанину веток, и вдруг он резко остановился.

— Черт, какая яма! Сможешь перепрыгнуть? Погоди минуту.

Он преодолел размытое место, поскользнулся на мокрой скале на другой стороне и вовремя уцепился, чтобы не упасть.

— Если я только найду, за что ухватиться, я смогу подать тебе руку. Проклятая темень, и нет деревьев там, где они нужны. Вот что-то… Это корень. Он выдержит.

Упершись в скалу, Фред ухватился одной рукой за кривой корень и, раскачавшись, выбросился в сторону Теи, протягивая ей другую руку.

— Отличный прыжок! Должен сказать, ты не теряешь головы. Выдержишь еще немного? Мы почти на поверхности. Нужно добраться до следующего уступа. Ставь ногу мне на колено и хватайся за что-нибудь, чтобы подтянуться.

Тея забралась ему на плечо и оттуда на уступ.

— Здесь твердая почва, — тяжело дыша, произнесла она. — Я не слишком сильно вывернула тебе руку, когда поскользнулась? Оказалось, что я ухватилась за кактус, и это было несколько неожиданно.

— Ну вот, еще одно усилие — и мы на ровном месте.

Они, задыхаясь, выбрались на черное плато. За последние пять минут темнота сгустилась, и казалось, что вода, льющаяся с неба, тоже черная. Никак нельзя было разглядеть, где кончается небо и начинается равнина. Огонек в доме на ранчо горел ровным неподвижным светом сквозь дождь. Фред продел руку Теи в сгиб своей, и они двинулись к свету. Они не видели друг друга, дождь хлестал в спину, словно подгоняя их вперед. Они продолжали смеяться, спотыкаясь о травяные кочки и наступая в скользкие лужи. Они были довольны друг другом и пережитым приключением.

— Я даже белков твоих глаз не вижу. Но я бы где угодно узнал, кто идет со мной под ручку. Как я погляжу, среди твоих предков был койот. Уж если ты решила прыгнуть, ты прыгаешь! Боже, что у тебя с рукой?

— Иголки кактуса. Разве я не говорила, что схватилась за кактус? Я приняла его за корень. Мы идем прямо?

— Не знаю. Где-то близко к этому. Мне хорошо, а тебе? Ты теплая, кроме щек. Какие они смешные, когда мокрые. И все же ты на ощупь всегда остаешься собой. Мне нравится. Я способен так дойти до Флагстаффа. Это забавно — не видеть ничего. Я больше уверен в тебе, когда тебя не видно. Ты согласна сбежать со мной?

Тея рассмеялась:

— Сегодня ночью я далеко не убегу. Но подумаю. Смотри, кто-то идет.

— Генри с фонарем. Отлично! Эй! Эге-ге-гей! — крикнул Фред.

Движущийся огонек замигал, приближаясь. Через полчаса Тея уже лежала в большой пуховой постели, попивая горячий чечевичный суп, и, едва допив, уснула.

VIII

Первого сентября Фред Оттенбург и Тея Кронборг выехали из Флагстаффа экспрессом, идущим на восток. Пока занималось ясное утро, они сидели в одиночестве на задней платформе обзорного вагона, наблюдая, как желтые мили налетают и исчезают. С полным удовлетворением они смотрели, как проносятся мимо яркие безлюдные пейзажи. Тея и Фред устали от пустыни и вымерших народов, от мира без перемен и без идей. Фред сказал, что рад усесться поудобней и позволить Санта-Фе некоторое время работать без него.

— Кстати, а куда мы вообще направляемся? — добавил он.

— В Чикаго, надо думать. Куда еще?

Тея порылась в сумочке в поисках носового платка.

— Я не был уверен, поэтому сдал багаж до Альбукерке. Там мы можем пересдать его до Чикаго, если хочешь. Но почему Чикаго? Ты ведь не вернешься к Бауэрсу. Отчего бы сейчас не сбежать? Мы могли бы в Альбукерке сесть на южную ветку до Эль-Пасо, а оттуда в Мексику. Мы исключительно свободны. Нас никто нигде не ждет.

Тея вгляделась туда, куда уходили стальные рельсы в дрожащем свете фонаря у них за спиной.

— Мне кажется, мы можем обвенчаться в Чикаго с тем же успехом, как и в любом другом месте, — выдавила она с некоторым смущением.

Фред вынул сумочку из ее нервной хватки и принялся покачивать ее на пальце.

— Ты же не слишком обожаешь этот город, правда ведь? Кроме того, как я уже говорил, моя семья поднимет шум. Они ужасно эмоциональны. Бесконечно всё обсуждают и спорят. Единственный для меня способ добиться чего-нибудь, все равно чего, — это сделать, как я считаю нужным, а потом уговорить их.

— Да, я понимаю. Меня не это беспокоит. Я не хочу выходить замуж за твою семью. Я уверена, ты бы не захотел жениться на моей. Но я не вижу, зачем нам уезжать так далеко.

— Когда мы доберемся до Уинслоу, осмотрись на товарных станциях, и ты наверняка увидишь несколько желтых вагонов с моей фамилией. Вот почему, моя дорогая. Когда твоя визитная карточка красуется на каждой пивной бутылке, нельзя ничего сделать тихо. Все попадает в газеты.

Взглянув на ее встревоженное лицо, он забеспокоился. Наклонился вперед на складном стуле, продолжая крутить сумочку Теи между коленями.

— Вот мое предложение, — сказал он через некоторое время. — Отвергни его, если оно тебе не нравится: предположим, мы поедем в Мексику наудачу. Ты никогда не видела ничего подобного Мехико — в любом случае скучно тебе не будет. Если ты передумаешь и не захочешь выходить за меня, то сможешь вернуться в Чикаго, а я сяду на пароход в Веракрусе и поеду в Нью-Йорк. Когда доберусь до Чикаго, ты уже будешь работать, и никто ничего не узнает. Ведь никто не запрещает нам одновременно путешествовать по Мексике, правда? Ты будешь путешествовать одна. Я просто буду говорить тебе, где лучше остановиться, и приезжать, чтобы развлекать тебя. Я не буду на тебя давить. Разве я когда-нибудь давил на тебя?

Он качнул сумочку в ее сторону и заглянул в лицо под полями шляпы.

— Нет, никогда, — пробормотала она.

Она думала: если бы он в самом деле, как он выражается, давил, ее положение сильно упростилось бы. Но он явно хотел, чтобы ответственность взяла на себя она.

— У тебя все время где-то на задворках сознания маячит твое собственное будущее, — начал Фред, — и у меня тоже. Я не собираюсь похищать тебя, как мог бы похитить другую девушку. Если ты захочешь бросить меня, я не смогу удержать тебя, даже если мы будем десять раз женаты. Я не хочу тебя уговаривать. Но я бы очень хотел затащить тебя в этот забавный старый город, где тебе все понравится, и дать себе шанс. Тогда, если ты решишь, что со мной лучше, чем без меня, я бы попытался ухватить тебя, пока ты не передумала. Ты ведь не сентиментальна.

Тея опустила вуаль на лицо.

— Думаю, немного сентиментальна. Насчет тебя, — тихо сказала она.

Ирония Фреда почему-то задела ее.

— Что у тебя на уме, Тея? — торопливо спросил он. — Не могу понять. Зачем ты вообще об этом думаешь, если не уверена? Почему ты сейчас здесь, со мной?

Ее лицо было полуотвернуто. Он подумал, что под вуалью оно выглядит старше и тверже — почти жестко.

— Разве нельзя делать что-то без кристально ясных причин? — медленно спросила она. — У меня нет никакого тайного плана. Теперь, когда я с тобой, я хочу быть с тобой, вот и все. Не смогу снова смириться с одиночеством. Я здесь сегодня, потому что хочу быть с тобой сегодня.

Она помолчала.

— Одно могу сказать: если бы я дала тебе слово, я бы сдержала его. И ты мог бы удержать меня, хотя, похоже, ты так не думаешь. Может, я и не сентиментальна, но и не слишком легкомысленна. Если бы я вот так сбежала с тобой, это не было бы забавой.

Оттенбург опустил глаза. Его губы нервно дрогнули.

— Тея Кронборг, ты хочешь сказать, что я тебе действительно небезразличен? — неуверенно спросил он.

— Наверное, да. Тут как и в любом другом деле. Оно захватывает тебя, и нужно довести его до конца, даже если боишься. Мне было страшно уезжать из Мунстоуна и страшно уходить от Харшаньи. Но нужно было идти вперед.

— А сейчас ты боишься? — медленно спросил Фред.

— Да, как никогда раньше. Но я не думаю, что смогу вернуться. Прошлое как-то закрывается за спиной. Лучше страдать по-новому, чем по-старому. Прежнее страдание подобно смерти или беспамятству. Нельзя снова втиснуть свою жизнь в прежнюю форму. Нет, назад пути нету.

Она встала и оперлась на заднее ограждение платформы, положив руку на медные перила. Фред подошел к ней. Она приподняла вуаль и повернула к нему сияющее лицо. Ее глаза были влажны, и на ресницах блестели слезы, но она улыбалась той редкой искренней улыбкой, которую он видел всего раз или два. Он посмотрел на ее сияющие глаза, приоткрытые губы, чуть приподнятый подбородок. Казалось, они окрашены рассветом, которого он не мог видеть. Он накрыл ее руку своей и сжал с ощутимой силой. Ресницы Теи дрогнули, губы смягчились, но глаза все еще были влажны.

— Если я поеду с тобой, ты всегда будешь таким, как там, на ранчо? — прошептала она.

Он сжал ее пальцы.

— Честное слово, буду! — пробормотал он.

— Это единственное обещание, которое я у тебя попрошу. А теперь уйди ненадолго и дай мне подумать. Возвращайся в обед, и я скажу тебе. Идет?

— Идет что угодно, Тея, если только ты позволишь мне присматривать за тобой. Остальной мир мне не так уж интересен. Ты глубоко запала мне в душу.

Фред отпустил ее руку и отвернулся. Оглянувшись с другого конца обзорного вагона, он увидел, что она стоит все там же, и любой бы догадался, что она размышляет о чем-то. В наклоне головы и плеч были серьезность и благородство. Фред постоял с минуту, глядя на нее. Когда он дошел до переднего вагона для курящих, то сел в конце, чтобы не видеть остальных пассажиров. Он надел дорожную кепку и устало опустился на сиденье, приблизив голову к окну. «В любом случае я принесу ей больше пользы, чем вреда, — твердил он себе. Он признавал, что это не единственный мотив, побуждающий его, но один из мотивов. — Ее карьера станет делом всей моей жизни. Больше всего на свете я хочу дать ей шанс. Она еще не прикоснулась к своей настоящей силе. Даже не осознала ее. Господь свидетель, я кое-что знаю о певцах. Ни у кого из них нет таких глубин, чтобы черпать оттуда. Она станет одной из великих артисток нашего времени. Служит аккомпаниаторшей при этом проныре с лицом как творог! Я отправлю ее в Германию этой зимой или сам отвезу. Ей уже нельзя терять время. Я возмещу ей все, честное слово».

Оттенбург, конечно же, намеревался возместить Тее все, насколько мог. Его чувство было великодушным, как все сильные человеческие чувства. Единственная беда заключалась в том, что он уже был женат, причем с двадцати лет.

Старые друзья Фреда в Чикаго и друзья семьи знали о прискорбном состоянии его личных дел, но с этими людьми Тея Кронборг вряд ли могла бы когда-нибудь встретиться при естественном ходе вещей. Миссис Фредерик Оттенбург жила в Калифорнии, в Санта-Барбаре, где, предположительно, климат был для нее благотворен, а ее муж — в Чикаго. Он навещал жену каждую зиму, чтобы поддержать видимость, и его любящая мать тоже ездила к невестке каждый год, хотя ненавидела ее так, что словами не выразить, — чтобы соблюсти внешние приличия и дать передышку сыну.

В самом начале третьего курса Гарварда Фредерик Оттенбург получил письмо от Дика Брисбена, приятеля из Канзас-Сити. В письме говорилось, что невеста Дика, мисс Эдит Бирс, едет в Нью-Йорк покупать приданое. Она собиралась остановиться в отеле «Голландия» с тетей и будущей подружкой невесты из Канзас-Сити недели на две или даже дольше. Не мог бы Оттенбург, если ему доведется быть в Нью-Йорке, повидать мисс Бирс и показать ей город?

Фред как раз должен был оказаться в Нью-Йорке. Он собирался приехать из Нью-Хейвена после матча Дня Благодарения. Он нанес визит мисс Бирс и нашел ее, как в тот же вечер телеграфировал Брисбену, «потрясающей красоткой, нет слов». Он сводил мисс Бирс, ее тетю и неинтересную подругу в театр и оперу, пригласил на ланч в «Уолдорф». Он до мелочей обсудил организацию ланча с метрдотелем. Перед такой девушкой, как мисс Бирс, любой юноша захотел бы показаться опытным.

Она была смугла, стройна и пылка, остроумна и бойка на язык; она говорила рискованные вещи с такой уверенностью, что ей все сходило с рук. Ее ребяческую расточительность и презрение ко всем серьезным фактам жизни можно было объяснить щедростью отца, богатого владельца скотобойни. Выходки, которые показались бы вульгарными и нарочитыми у более простодушной девушки, у мисс Бирс выглядели остроумными и блистательными. Она порхала в великолепных мехах, туфельках и узких платьях, хотя в моде были пышные юбки. Шляпы она предпочитала с большими вислыми полями. За ланчем, выскользнув из шубки кротового меха, она стала похожа на стройного черного хорька. Под шубкой оказалось облегающее атласное платье, чрезвычайно простое и даже суровое; оно так бросалось в глаза строгостью и скудостью, что все в обеденном зале глазели на нее. Она ничего не ела, кроме салата из авокадо и тепличного винограда, выпила немного шампанского и добавила коньяку в кофе.

Она высмеивала на самом скабрезном жаргоне певцов, слышанных накануне в опере, а когда тетя для виду сделала ей замечание, она равнодушно пробормотала: «В чем дело, старушка?» Она трещала приглушенно, неизменно низким и монотонным голосом, вечно глядя краем глаза и говоря как бы в сторону, уголком рта. Она презирала все — и это шло к ее красивым бровям. Лицо было подвижное и недовольное, глаза быстрые и черные. В ней тлеет под спудом огонь, подумал молодой Оттенбург. Она чрезвычайно развлекала его.

После ланча мисс Бирс сказала, что едет в аптаун на примерку, причем одна, потому что тетя действует ей на нервы. Когда Фред подал ей пальто, она пробормотала: «Спасибо, Альфонс», словно обращаясь к официанту. Садясь в кэб и показывая тонкий шелковый чулок почти во всю длину, она небрежно сказала в меховой воротник: «Давай-ка я возьму тебя с собой и подвезу куда-нибудь». Фред запрыгнул следом, и она велела кэбмену ехать в Центральный парк.

День был ясный, зимний и пронизывающе холодный. Мисс Бирс попросила Фреда рассказать ей о матче в Нью-Хейвене и, когда он повиновался, совершенно игнорировала его слова. Она откинулась на спинку сиденья и держала муфту перед лицом, иногда опуская ее, чтобы лаконично съязвить в адрес людей в каретах, которые они обгоняли. Она перебивала Фреда и тем сбивала его с нити повествования. Когда они въехали в парк, Фред случайно заглянул под широкую черную шляпу, чтобы полюбоваться на черные глаза и волосы — муфта скрывала все остальное, — и обнаружил, что девушка плачет.

На его участливый вопрос она ответила, что «от этого кто угодно раскиснет — пойти примерять платья, чтобы выйти замуж за человека, к которому равнодушна». Последовали дальнейшие объяснения. Она думала, что была совершенно без ума от Брисбена, пока не познакомилась с Фредом в отеле «Холланд-хаус» три дня назад. Тогда она поняла, что выцарапает Брисбену глаза, если выйдет за него. Что ей делать?

Фред велел кэбмену ехать дальше. Чего она хочет? Ну, она не знает. В конце концов, надо за кого-то выходить, раз уж вся эта машинка запущена. Может быть, вообще все равно, кому выцарапывать глаза: Брисбену или кому другому; потому что она будет царапаться, если не получит того, чего хочет. Конечно, Фред согласился, что за кого-то надо выходить. И определенно такую девушку он видел впервые. Он снова велел кэбмену ехать дальше. Неужели она хочет сказать, что, возможно, подумает о том, чтобы выйти за него замуж? Конечно, Альфонс. Разве он не понял этого по ее лицу три дня назад? Если нет, то он просто ледышка. К этому времени Фред начал жалеть кэбмена. Однако мисс Бирс была безжалостна. После нескольких поворотов Фред предложил выпить чаю в «Казино». Сам он сильно замерз и, вспомнив о блестящих шелковых чулках и тонких туфельках, удивился, как девушка еще не окоченела. Когда они вылезали из кэба, он сунул кучеру купюру и велел выпить чего-нибудь горячего, пока тот ждет.

За чайным столиком, в уютном стеклянном закутке, где рядом шипел пар в трубах, а снаружи пылал блестящий зимний закат, они развили свой план. У мисс Бирс с собой было много денег на покупки, но она вполне готова была пустить эти средства в другое русло — все равно первоначальный восторг от закупок приданого у нее уже прошел. Они мало чем отличались от любого другого шопинга. У Фреда были выдаваемые родителями деньги на жизнь и несколько сотен, выигранных на матче. Мисс Бирс сказала, что встретится с ним завтра утром у парома, идущего в Нью-Джерси. Они могут сесть на один из поездов Пенсильванской железной дороги, идущих на запад, и поехать… ну, куда-нибудь, где законы не слишком строги. А ведь Фред даже не подумал о законах! Но ее отец не будет возражать, он знает семью Фреда.

Теперь, когда они оказались помолвлены, ей захотелось еще немного покататься. Еще час они тряслись в кэбе по безлюдному Центральному парку. Мисс Бирс сняла шляпу и устроилась у Фреда на груди.

Наутро они уехали из Джерси-Сити последним скорым поездом. Им не сразу повезло: пришлось пересечь несколько штатов, прежде чем нашли судью, достаточно любезного, чтобы поженить двух человек, чьи имена автоматически вызывали вопросы. Семья невесты была скорее довольна ее взбалмошностью; к тому же любой из мальчиков Оттенбургов, несомненно, был лучшей партией, чем молодой Брисбен. Однако для Отто Оттенбурга эта история стала тяжелым ударом, а для его жены, некогда гордой Катарины Фюрст, разочарование оказалось почти невыносимым. Сыновья всегда были податливой глиной в ее руках, а теперь geliebter Sohn[115] ускользнул от нее.

Бирс, владелец боен, подарил дочери дом в Сент-Луисе, а Фред вошел в дело отца. Через год он безмолвно взывал к матери о сочувствии. Через два года он уже пил и открыто бунтовал. Он научился ненавидеть свою жену. Ее расточительность и жестокость возмущали его. Невежество и пустое самодовольство, ранее скрытые кривляющейся маской жаргона и насмешек, настолько глубоко унижали его, что он стал абсолютно безрассуден. Грациозные извивы молодой жены были лишь судорогами нечистой совести, смелые речи — плодом наглости и зависти, а остроумие — не знающей отдыха злобой. Неподражаемые ужимки жены все более отвращали Фреда, и он начал притуплять свое восприятие шампанским. Он пил его за чаем, пил за обедом, а по вечерам принимал столько, чтобы домой приходить уже хорошо изолированным от внешних стимулов.

Поведение Фреда обеспокоило его друзей. Это был скандал, и в кругу пивоваров так себя не вели. Он нарушал принцип noblesse oblige[116] своей гильдии. Отец и его компаньоны не скрывали тревоги.

Когда к Фреду пришла мать и, ломая руки, умоляла объясниться, он сказал: единственная беда — он не может пить столько, сколько нужно, чтобы сделать жизнь терпимой, поэтому намерен отказаться от спиртного и завербоваться в матросы. Ему ничего не нужно, кроме одежды и чистого соленого воздуха. Мать пускай побережется: ее сын собирается шокировать публику.

Миссис Отто Оттенбург отправилась в Канзас-Сити к мистеру Бирсу и имела удовольствие сообщить ему, что он вырастил свою дочь дикаркой, eine Ungebildete[117]. Все Оттенбурги, Бирсы и многие их друзья оказались втянуты в ссору. Однако частичным освобождением от рабства Фред был обязан общественному мнению, а не стараниям матери. Космополитичный пивоваренный мир Сент-Луиса придерживался консервативных стандартов. Друзья Оттенбургов не были расположены в пользу вульгарной компашки из Канзас-Сити и невзлюбили жену молодого Фреда с того дня, как ее впервые увидели. Они сочли ее невежественной, невоспитанной и невыносимой хамкой. Когда же они поняли, как обстоят дела между ней и Фредом, то не упускали возможности ее оскорбить. Молодого Фреда всегда любили, и жители Сент-Луиса горячо встали на его сторону. Даже юноши, среди которых миссис Фред пыталась набрать себе свиту, сначала избегали, а потом игнорировали ее. Ее поражение было столь вопиющим, ее жизнь стала такой пустыней, что в конце концов она согласилась принять дом в Санта-Барбаре, которым миссис Отто Оттенбург давно владела и дорожила. Эта вилла с пышными садами стала ценой отпускного свидетельства для Фреда. Мать ухватилась за возможность купить свободу сыну. Как только жена Фреда обосновалась в Калифорнии, его перевели из Сент-Луиса в Чикаго.

Развод — это единственное, в чем Эдит всегда наотрез отказывала. Она сказала об этом Фреду, его семье, и ее отец поддержал дочь. Она не пойдет ни на какие соглашения, которые могут в конечном итоге привести к разводу. Она оскорбляла мужа перед гостями и слугами, царапала ему лицо, нередко швыряла в него зеркала, щетки для волос и маникюрные ножницы, но знала, что Фред вряд ли пойдет в суд с такими обвинениями. А с другими мужчинами она вела себя осмотрительно.

После того как Фред уехал в Чикаго, мать часто навещала его и замолвила словечко своим старым друзьям, и без того уже благосклонно настроенным к несчастному молодому человеку. Они старались сплетничать о нем как можно меньше (совсем не сплетничать не могли из-за жгучего интереса), стремились облегчить ему жизнь и рассказывали его историю только там, где, по их мнению, это должно было принести пользу: девушкам, которые, судя по всему, находили молодого пивовара привлекательным. До сих пор он вел себя благоразумно и избегал возможных осложнений.

После перевода в Чикаго Фред несколько раз ездил за границу и все больше привыкал общаться с богемной молодежью — людьми, для которых личные отношения второстепенны. С женщинами и даже девушками, строящими артистическую карьеру, молодой человек мог вести приятную дружбу, не попадая в категорию потенциальных женихов или возлюбленных. В артистической среде брачный статус Фреда никого не интересовал, потому что здесь никто не собирался за него замуж. Желанным гостем он стал благодаря хорошему вкусу, любви к жизни и приятному обхождению.

С Теей Кронборг он позволял себе больше вольностей, чем обычно в дружбе или ухаживаниях за девушками из артистической среды: он решил, что она явно не из тех, кто выходит замуж. Она производила впечатление человека, желающего стать артистом и ничем иным, — уже направленного, сосредоточенного, сформированного в умственном плане. Фред был щедр и отзывчив, а Тея — одинока и нуждалась в дружбе, в моральной поддержке. Она никогда не умела тянуться к полезным людям или полезному опыту, просто не замечала возможностей для этого. Она не умела тактично обставить стремление к хорошей должности или привлечь интерес влиятельных лиц. Она скорее настраивала людей против себя, чем располагала к себе.

Фред сразу обнаружил, что у нее есть веселая сторона, умение радоваться, глубокое и сердечное, как ее смех, но оно в основном дремало под гнетом ее собственных сомнений и монотонности жизни. У Теи не было того, что называют чувством юмора. То есть у нее не было склонности к интеллектуальному юмору, способности наслаждаться нелепостью людей, их претенциозностью и непоследовательностью — все это лишь угнетало ее. Но Фред видел, что ее умение радоваться жизни — достоинство, которое следует развивать. Он обнаружил, что она восприимчивей и деятельней под воздействием приятных вещей, чем под унылым бременем нудной работы, которую считает своим спасением. Она все еще была в достаточной степени методисткой, чтобы верить: если что-то трудно и неприятно, значит, это непременно полезно. Однако все, что она делала хорошо, у нее выходило само. Достаточно было одной искры восторга, вот как у миссис Натанмейер, и настороженная, хмурая работяга из студии Бауэрса вспыхивала и оказывалась изобретательной и сознательно прекрасной женщиной.

Интерес Фреда к Тее был серьезным почти с самого начала и настолько искренним, что Фред ни в чем не подозревал себя. Он верил, что знает о ее возможностях гораздо больше, чем Бауэрс, и ему нравилось думать, что он дал ей более прочную опору в жизни. Она никогда не видела и не знала себя такой, какой становилась на музыкальных вечерах миссис Натанмейер. После них она совершенно преобразилась. Фред не ожидал, что она привяжется к нему больше, чем того заслуживала его непосредственная полезность. Он думал, что знает повадки артистов, а Тея, как он выражался, наверняка занималась любимым делом еще в колыбели. Он, может, и мечтал, но никогда по-настоящему не верил, что когда-нибудь она станет ждать его прихода, как в тот день, когда он явился на ранчо Бильтмера. А как только увидел, что она действительно ждет, — что ж, он никогда не притворялся ничем иным: он был молодой мужчина и питал относительно благие намерения. С влюбленной девушкой или кокетливой женщиной он справился бы достаточно легко. Но личность, подобная этой, бессознательно раскрывающая себя впервые в порыве сердечного чувства, — что тут можно сделать, кроме как наблюдать? Как Фред любил говорить себе в безрассудные моменты там, в каньоне: «Восход солнца не погасишь». Его можно и нужно наблюдать, а потом поделиться с человечеством.

Кроме того, если начистоту, неужели он хотел сделать ей что-то плохое? Бог свидетель, он женился бы на ней, если бы мог! Брак был бы для нее случайностью, а не целью; в этом Фред не сомневался. Не он, так кто-нибудь другой, но этот другой наверняка гирей повиснет у нее на шее, будет сдерживать, подавлять и отвлекать от первого рывка, для которого, как чувствовал Фред, она копит силы. Он хотел помочь ей и не мог представить себе другого мужчину, способного на такую помощь. Он перебирал своих неженатых друзей на востоке и западе страны и не находил ни одного, кто бы понял, к чему она рвется, и кому это было бы не все равно. Умные были эгоистичны, добрые — глупы.

«Черт возьми, если ей надо в кого-то влюбиться, пусть лучше это буду я, чем кто-нибудь другой — из тех, кто может ей подвернуться. Она прикует себя к какому-нибудь самовлюбленному ослу, который попытаемся ее переделать, дрессировать, как щенка! Дай одному из них такую широкую натуру — и он придет в ужас. Он не посмеет показаться в клубах, пока не укротит ее и не причешет для соответствия какой-нибудь дурацкой идее, вбитой ему в голову другой женщиной: его первой возлюбленной, бабушкой или незамужней тетушкой. Я хотя бы ее понимаю. Я знаю, что ей нужно и куда она стремится, и намерен позаботиться о том, чтобы у нее был шанс в этой борьбе».

Он признавал, что его собственное поведение выглядит нечестно, но спрашивал себя: разве в отношениях между мужчинами и женщинами не все дороги более или менее извилисты? Он считал: те пути, которые называют прямыми, на деле самые опасные. Ему казалось, что по большей части они пролегают между глухими каменными стенами, а их прямота достигается за счет нехватки света и воздуха. Они прямые, спору нет, но в этом геометрическом совершенстве прячутся жестокость и злоба, унижение и страдание. Какую бы женщину он ни любил, лучше пусть она будет ранена, но не раздавлена. Он обманет ее не один раз, а сто, свирепо говорил он себе, лишь бы она осталась свободной.

Фред вернулся в обзорный вагон в час дня, когда уже позвали на обед. Там никого не было, и он застал Тею одну на платформе. Она протянула руку и встретилась с ним взглядом.

— Все так, как я сказала. У меня за спиной захлопнулись все двери. Я не могу вернуться, поэтому еду дальше — в Мексику?

Она взглянула ему в лицо, нетерпеливо, вопросительно улыбаясь. От этой улыбки у него упало сердце. Неужели он действительно надеялся, что она даст другой ответ? Он отдал бы многое… Но это ничего не изменит. Он может дать только то, что у него есть. В этом мире счастье никогда не бывает полным; надо хватать что дают или оставаться ни с чем. Никто не смог бы взглянуть ей в глаза и отступить, имея хоть каплю мужества. А у нее мужества хватит на что угодно — посмотрите на ее рот, подбородок, глаза! Откуда взялся этот свет? Как лицо, знакомое лицо, могло стать такой картиной надежды, расцвести чистыми красками восторга юности? Она права: она не из тех, кто отступает. Одни люди живут, избегая опасностей, другие — проскакивая их с налету.

Они стояли у перил, глядя назад на песчаные равнины, и оба чувствовали, как быстро мчится поезд. Разум Фреда тонул в мешанине образов и мыслей. Ясны ему были только две вещи: сила ее решимости и уверенность, что, несмотря на свое бремя, он сможет сделать для нее больше любого другого человека. Он знал, что навсегда запомнит, как она стояла с ожидающей, устремленной вперед улыбкой, достаточной, чтобы превратить будущее в лето.