Песня жаворонка

I

Доктор Говард Арчи приехал в Денвер на собрание акционеров серебряного рудника Сан-Фелипе.

Можно было и не ехать, но дома срочных дел не нашлось. Зима опускалась на Мунстоун, и доктор боялся ее унылости. Поэтому 10 января он прибыл в отель «Браун Палас». Утром 11-го он спустился к завтраку и обнаружил, что улицы белы, а воздух густ от снега. С гор дул неистовый северо-западный ветер, и бушевала одна из тех прекрасных метелей, которые окутывают Денвер сухим, пушистым снегом и как магнитом тянут в город тысячи людей с гор и равнин. Тормозные кондукторы в вагонах, старатели на приисках, одинокие фермеры на песчаных холмах Кит-Карсона и Юкки начинают думать о Денвере, укутанном снегом, полном еды, выпивки и веселья, и рваться туда. Денвер вызывает восхищение и нежные чувства сильнее любого другого города в США.

Говард Арчи радовался, что приехал до начала метели. Он был весел, словно в то утро получил наследство, и, когда остановился у стойки забрать почту, приветствовал портье еще дружелюбней обычного. В столовой он обнаружил старых друзей, сидящих там и сям за сытным завтраком: скотоводы и горные инженеры из разных уголков штата, все с виду свежие и довольные собой. Он перекинулся парой слов с одним-другим, прежде чем сесть за столик у окна, где внимательный метрдотель-австрияк уже отодвинул стул.

Перед доктором поставили еду, и он начал просматривать письма. Среди них оказалось одно, надписанное почерком Теи Кронборг и переправленное из Мунстоуна. Доктор положил в чашку еще кусочек сахара и удивился, увидев на письме нью-йоркский штемпель. Он знал, что Тея в Мексике, путешествует с какими-то чикагцами, но из Денвера Нью-Йорк кажется гораздо дальше, чем Мексика. Доктор пристроил письмо перед собой вертикально, прислонив к ножке бокала для воды, и задумчиво смотрел на него, допивая вторую чашку кофе. Он немного беспокоился о Тее; она давно ему не писала. Поскольку дома он никогда не получал хорошего кофе, то, бывая в Денвере, непременно выпивал за завтраком три чашки. Оскар знал, когда принести ему второй кофейник свежезаваренного, исходящего паром напитка.

— И еще сливок, Оскар, пожалуйста. Ты же знаешь, я люблю побольше сливок, — пробормотал доктор, открывая квадратный конверт с адресом отправителя в правом верхнем углу: «Эверетт-Хаус, Юнион-Сквер».

В письме говорилось следующее:

Письмо было написано смелым, острым почерком в готическом духе — то ли очень умелой, то ли очень неумелой рукой, но никоим образом не гладко и не текуче. Доктор нервно откусил кончик сигары и перечитал письмо, судорожно шаря по карманам в поисках спичек, пока официант все пытался обратить его внимание на только что поставленный перед ним коробок. Наконец Оскар выпалил, словно эта мысль только что пришла ему в голову:

— Спички, сэр?

— Да, спасибо.

Доктор сунул монету официанту в ладонь и встал, скомкав письмо Теи в кулаке и запихнув остальные нераспечатанными в карман. Вернулся к стойке в вестибюле, кивнул клерку и с извинениями отдался в его руки:

— Гарри, мне нужно срочно уехать. Позвоните на Берлингтонскую железную дорогу, пожалуйста, и попросите сделать мне билеты в Нью-Йорк, я должен попасть туда как можно быстрее. Когда будет готово, пусть перезвонят. Спросите, в котором часу я прибуду. Мне нужно дать телеграмму.

— Конечно, доктор Арчи. Одну минуту.

Бледный, гладко выбритый молодой человек с сочувственным лицом потянулся к телефону. Доктор Арчи жестом остановил его:

— Погодите. Скажите мне сначала, капитан Харрис уже спустился?

— Нет, сэр. Капитан еще не спускался сегодня утром.

— Я подожду его здесь. Если не смогу его поймать, найдите его и позовите меня. Спасибо, Гарри.

Поблагодарив консьержа, доктор отвернулся и начал мерить шагами вестибюль, заложив руки за спину и ястребиным взором следя за бронзовыми дверями лифтов. Наконец из одного лифта вышел капитан Харрис, высокий и внушительный, в стетсоновской шляпе и со свирепыми усами, с шубой через руку, со сверкающим бриллиантом на мизинце и еще одним на булавке, торчащей в черном атласном аскотском галстуке. Харрис был одним из великих мистификаторов тех добрых старых времен. Доверчивый, как школьник, он умудрялся благодаря острому взгляду, понимающему виду и закрученным светлым усам выдавать себя за проницательного финансиста, и денверские газеты почтительно называли его Ротшильдом Крипл-Крика.

Доктор Арчи остановил его по пути в столовую:

— Капитан, вы мне нужны на минутку. Дело не терпит. Хочу продать вам несколько акций Сан-Фелипе. Мне надо срочно раздобыть денег.

Капитан величественно вручил шляпу услужливому портье, который уже успел бережно принять у него шубу и теперь лелеял ее. Под шляпой оказался лысый раскрасневшийся купол с двумя клочками желтовато-седых волос над ушами.

— Неудачное время для продажи, доктор. Сейчас следует держаться за Сан-Фелипе и покупать еще. Сколько вам нужно?

— О, не очень много. Тысяч пять-шесть. Я активно покупал и остался без наличных.

— Понимаю, понимаю. Что ж, доктор, вам придется пропустить меня в ресторан. Я всю ночь провел в дороге и сейчас получу свой бекон, даже если вы потеряете свой рудник.

Он похлопал Арчи по плечу и подтолкнул легонько: — Идемте со мной, поговорим о делах.

Доктор Арчи пошел следом, занял место, указанное старым воротилой, и подождал, пока тот сделает заказ.

— Итак, сэр, — обратился капитан к доктору, — вы не хотите ничего продавать. Вы, видно, думаете, я из проклятых акул Новой Англии, что выгрызают куски у вдов и сирот. Если вы немного стеснены, подпишите вексель, и я выпишу чек. Вот как джентльмены ведут дела. Хотите использовать акции Сан-Фелипе как обеспечение — на здоровье, но я не притронусь ни к одной из них. Оскар, перья и чернила, пожалуйста. — Он взмахнул толстым указательным пальцем в сторону австрийца.

Капитан достал чековую книжку и книжку пустых векселей и поправил пенсне. Он написал несколько слов в одной книжке, Арчи — в другой. Затем оба оторвали листки по перфорации и обменялись ими.

— Вот так. И незачем тратиться на аренду офиса, — удовлетворенно прокомментировал капитан, убирая книжки. — Арчи, и куда же вы теперь?

— Еду на восток сегодня вечером. Сделка ждет меня в Нью-Йорке.

Доктор Арчи встал. Капитан просиял, увидев приближающегося Оскара с подносом, и начал засовывать уголок салфетки за воротник, поверх галстука.

— Глядите в оба, доктор, чтобы вам там не подсунули чего-нибудь, — добродушно сказал он, — и не позволяйте себя обчистить. И смотрите не отдавайте им ни одной акции Крипла! Мы тут сами справимся со своим серебром и будем добывать его тоннами, сэр!

Доктор вышел из столовой и, еще раз переговорив с клерком, первым делом написал на бланке телеграмму Тее:

Он стоял и слушал, как сообщение щелкает, уносясь по проводам. Ему казалось, что Тея слышит эти щелчки на другом конце линии. Затем он сел в вестибюле и написал записку жене и еще одну — другому доктору в Мунстоуне. И наконец вышел в метель, испытывая скорее душевный подъем, чем беспокойство. Что бы ни случилось у Теи, он может это исправить. Она так и написала, практически этими самыми словами. Он пробрался по заснеженным улицам от банка до вокзала Юнион и там так торопливо сунул пачку денег в решетку билетной кассы, словно ему не терпелось от них избавиться. Он никогда не был в Нью-Йорке, никогда не выбирался восточнее Буффало.

«Это довольно-таки позорно для человека под сорок», — по-мальчишески размышлял он, засовывая длинные прямоугольники билетов в карман. Однако по дороге к клубу решил: в целом он рад, что его первая поездка имеет личную причину, что он едет ради определенной цели и потому, что его хотят видеть. Он любил отпуска. Ему казалось, что он сам собрался в Германию.

«Странно, — перебирал он в уме все то же, пока снег хлестал ему в лицо, — но это интереснее, чем рудники и добывание хлеба насущного. Стоит заплатить, чтобы быть в деле, такому человеку, как я. А уж если речь идет о Тее… Я готов за нее поболеть!» Он громко рассмеялся и ворвался в дверь Атлетического клуба, припорошенный снегом.

В клубе он сел за стол, на котором лежали нью-йоркские газеты, и пробежал глазами рекламу отелей, но был слишком взволнован, чтобы читать. Наверное, лучше купить новое пальто, и еще он сомневался, что у него воротнички правильной формы. «Не хочу выглядеть как бедный родственник в глазах Теи, — размышлял он. — Схожу-ка я, пожалуй, к Вану и попрошу меня обиходить. Он все сделает как надо».

И Арчи снова нырнул в метель и отправился к своему портному. Проходя мимо цветочного магазина, он остановился и оглядел витрину, улыбаясь: одна приятная вещь напоминает о другой, так и должно быть. У портного он все насвистывал «Потише, мой Афтон…», пока Ван Дюзен давал ему советы. Наконец этот находчивый портной и галантерейщик воскликнул: «У вас, должно быть, свидание там, доктор, вы ведете себя как жених!» И тем самым деликатно напомнил, что доктор таковым не является.

Прежде чем отпустить клиента, Ван коснулся пальцем масонской булавки у него на лацкане:

— Лучше снимите это, доктор. Считается очень дурным тоном там, на востоке.

II

Фред Оттенбург, одетый чересчур элегантно для дневного времени, в длинном черном пальто и гетрах, сидел в пыльной гостиной отеля «Эверетт-Хаус». Общий вид Фреда не вязался со свежестью лица, хорошим покроем одежды и сияющей гладкостью волос. Поза выражала глубокое уныние, а лицо, хотя и обладало холодной, безупречной красотой, возможной лишь у молодых, очень светлых блондинов, отнюдь не было счастливым.

Пожилой коридорный вошел в гостиную и огляделся. Различив в неосвещенном углу темную фигуру, обводящую тростью узоры ковра, он монотонно произнес:

— Дама говорит, что вы можете пройти к ней, сэр.

Фред поднял шляпу и перчатки и последовал через темные коридоры, пахнущие старыми коврами, за этим существом в форме, которое казалось мальчиком преклонных лет. Коридорный постучал в дверь гостиной Теи и побрел прочь. Тея открыла, держа в руке телеграмму. Пригласила Оттенбурга войти и указала на одно из неуклюжих, угрюмых на вид кресел, имеющих в ширину столько же, сколько в высоту. В комнате, побуревшей от времени, было темно, несмотря на два окна, выходящие на Юнион-сквер. Занавески и ковер были тусклые, мебель — тяжелая, солидная на вид, мрачных цветов. От полного уныния спасал лишь ярко пылающий уголь в камине под черной мраморной каминной полкой и отражение пляшущих языков в длинном зеркале между двумя окнами. Фред впервые видел эту комнату и быстро оглядел ее, кладя на диван шляпу и перчатки.

Тея села за ореховый письменный стол, все еще держа в руке желтый листок бумаги.

— Доктор Арчи приедет, — сказала она. — Он будет здесь в пятницу утром.

— Ну это хорошо, во всяком случае, — ответил гость, делая титаническое усилие, чтобы держаться бодро. Затем, повернувшись к камину, добавил бесцветным голосом: — Если так надо.

— Конечно, надо. Я бы ни за что не попросила его приехать, если бы не хотела его видеть. Это очень дорогая поездка, — строго заметила Тея и продолжила уже помягче: — Он ничего не говорит о деньгах, но, раз едет, я думаю, это значит, что он может мне их одолжить.

Фред стоял перед камином, нервно потирая одну ладонь о другую:

— Вероятно. Ты по-прежнему намерена просить в долг у него?

Он нерешительно сел на стул, который указала Тея.

— Не понимаю, почему ты не хочешь одолжить у меня, а он мог бы поручиться за тебя, например. Это была бы совершенно обычная сделка. В случае чего я смогу с требовать свои деньги по суду с любого из вас.

Тея повернулась к нему от стола:

Мы нс будем это обсуждать, Фред. Я бы чувствовала себя совершенно по-другому, одолжившись у тебя. В каком-то смысле с деньгами доктора Арчи я буду чувствовать себя свободнее, а в другом — более связанной. Я буду стараться еще больше.

Она сделала паузу.

— Он мне почти как отец, — невпопад добавила она.

— И все же не отец, знаешь ли, — настаивал Фред. — Для меня в этом не было бы ничего нового. Мне уже случалось одалживать деньги студентам и получать их обратно.

— Да, я знаю, что ты щедрый, — торопливо сказала Тея, — но так лучше. Он будет здесь в пятницу, я говорила?

— Кажется, упоминала. Это довольно скоро. Можно курить? — Он достал маленький портсигар. — Полагаю, ты уедешь на следующей неделе?

Он чиркнул спичкой.

— Как только смогу, — ответила она, беспокойно двигая руками, словно темно-синее платье было ей тесновато. — Мне уже кажется, что я здесь пробыла целую вечность.

— И все же, — задумчиво произнес Фред, — мы приехали всего четыре дня назад. Факты на самом деле мало что значат, верно? Все определяется чувствами даже в мелочах.

Тея поморщилась и не ответила. Положила телеграмму обратно в конверт и аккуратно убрала в один из ящичков стола.

— Полагаю, твой друг в курсе дела? — с усилием выдавил Фред.

— Он всегда был в курсе. Мне придется рассказать ему о себе. Жаль, что этого нельзя сделать, не впутывая тебя.

Он встряхнулся.

— Пожалуйста, можешь впутывать меня во что угодно, — выговорил он, краснея. — Мне на…

Он осекся.

— Боюсь, что он не поймет, — серьезно продолжала Тея. — Он будет суров к тебе.

Фред долго разглядывал белый пепел сигареты, прежде чем стряхнуть его.

— Ты имеешь в виду, он сочтет меня еще хуже, чем я есть. Да, скорее всего, я буду стоять в его глазах очень низко: негодяй пятого сорта. Но это имеет значение лишь постольку, поскольку задевает его чувства.

Тея вздохнула:

— Мы с тобой оба будем выглядеть довольно скверно. И если начистоту, мы, наверное, действительно такие, какими он нас увидит.

Оттенбург вскочил и швырнул сигарету в камин:

— Не согласен. Ты когда-нибудь была по-настоящему откровенна с этим наставником твоего детства, даже, собственно говоря, в детстве? Подумай минутку, была? Конечно, нет! Как я уже говорил, ты занималась любимым делом еще с колыбели втайне, жила своей жизнью, признаваясь себе в вещах, которые его привели бы в ужас. Ты всегда обманывала его: вплоть до того, что позволяла ему считать тебя совершенно другим человеком. Он не мог понять тогда, не может понять и сейчас. Так почему бы не пощадить себя и его?

Она покачала головой:

— Конечно, у меня были потайные мысли. Может, и у него тоже. Но я никогда еще не делала ничего такого, что сильно его расстроило бы. Я должна починить отношения с ним — насколько смогу, — чтобы начать заново. Он мне простит. Он всегда прощал. Но тебе — боюсь, нет.

— Мы с ним разберемся. Я так понимаю, ты хочешь нас познакомить?

Фред снова сел и начал рассеянно обводить узор ковра тростью.

— В худшем случае, — рассеянно заговорил он, — я думал, что, может быть, ты позволишь мне участвовать с деловой стороны, вкладываясь вместе с тобой. Ты вложишь свой талант, амбиции и тяжелый труд, а я — деньги и… что ж, ничьим добрым отношением не стоит пренебрегать, даже моим. А потом, когда дело принесет большую прибыль, мы сможем поделить ее. Твой друг-доктор и вполовину не заботился о твоем будущем так, как я.

— Он много заботился. Он не знает об этих вещах столько, сколько ты. Конечно, ты помог мне больше всех на свете, — тихо сказала Тея.

Черные часы на каминной полке пробили пять. Тея дослушала бой до конца и сказала:

— Я была бы рада твоей помощи восемь месяцев назад. Но если ты поможешь сейчас, получится, что ты меня содержишь.

— Восемь месяцев назад ты не была готова к моей помощи. — Фред наконец откинулся на спинку стула. — Ты вообще ни к чему не была готова. Ты была слишком уставшая. Слишком робкая. У тебя тонус был на нуле. Ты не могла вскакивать со стула вот так. — (Она только что встревоженно вскочила со стула и отошла к окну.) — Ты была неуклюжа и неловка. С тех пор ты доросла до собственной личности. Раньше ты постоянно конфликтовала с ней. Восемь месяцев назад ты была угрюмой маленькой трудягой и боялась выдать себя людям, то есть по случайности выглядеть или двигаться как ты сама. О тебе никто ничего не мог сказать. Голос — не инструмент, который находят в готовом виде. Голос — это личность. Он может быть огромным, как купол цирка, и банальным, как грязь. На таких тоже можно хорошо заработать, но меня они не интересуют. Прошлой зимой никто не знал толком, на что ты способна. Я угадал больше, чем кто-либо другой.

— Да, я знаю.

Тея встала у старомодного камина и протянула руки к мерцающему огню:

— Я очень многим тебе обязана, и поэтому все так сложно. Вот почему мне нужно совсем уйти от тебя. Я слишком во многом от тебя завишу. О, зависела даже прошлой зимой, в Чикаго!

Она опустилась на колени у решетки и поднесла руки ближе к углям:

— И одно ведет к другому.

Оттенбург наблюдал за ней, пока она наклонялась к огню. Его взгляд немного оживился:

— В любим случае ты не могла бы выглядеть так, как сейчас, до знакомства со мной. Ты была неуклюжей. А теперь, что бы ты ни делала, ты делаешь великолепно. И как бы ты ни плакала, ты не испортишь лицо больше, чем на десять минут. Оно тут же возвращается в норму, вопреки тебе. Только с тех пор как узнала меня, ты позволила себе быть красивой.

Она отвернулась, не вставая. Фред порывисто продолжал:

— О, ты можешь отвернуться от меня, Тея, ты можешь отнять у меня свою красоту! Все равно… — Его порыв угас, и он отступил. — Как ты могла так на меня ополчиться после всего! — вздохнул он.

— Я не ополчаюсь. Но когда ты сам с собой договаривался обойти меня таким образом, ты вряд ли думал обо мне хорошо. Не могу понять, как ты выдержал до конца, когда я была так легкодоступна и все обстоятельства способствовали.

Ее поза на корточках у камина стала угрожающей. Фред поднялся, Тея тоже встала.

— Нет, — сказал он, — сейчас я никак не смогу тебе это объяснить. Может быть, потом ты поймешь лучше. Прежде всего, я честно не мог представить, что слова, формальности значат для тебя так много.

Фред говорил с отчаянием преступника, все же чующего за собой какую-то долю моральной правоты.

— Предположим, ты бы вышла замуж за своего кондуктора и жила бы с ним год за годом, и при этом тебе было бы на него плевать — он волновал бы тебя еще меньше, чем доктор или Харшаньи. Полагаю, для тебя это было бы вполне нормально, ведь подобные отношения считаются приличными. А мне такое омерзительно!

Он быстро обошел комнату и, поскольку Тея продолжала стоять, пододвинул для нее к камину громоздкое кресло.

— Тея, сядь и послушай меня минутку.

Он начал мерить шагами пространство от каминного коврика до окна и обратно, а она послушно села.

— Разве ты не знаешь, что большинство людей в мире вообще не личности? У них никогда не бывает собственных идей или переживаний. Девушки вместе учатся в пансионе, дебютируют в один и тот же сезон, танцуют на одних и тех же балах, скопом выходят замуж, рожают детей примерно в одно время, разом отправляют их учиться, и так человеческий урожай возобновляется. Такие женщины знают о реальности форм, через которые проходят, не больше, чем о войнах, даты которых вызубрили в школе. Самый личный опыт они черпают из романов и пьес. У них все из вторых рук. Да ты просто не смогла бы так жить.

Тея сидела, глядя в сторону каминной полки, полуприкрыв глаза, ровно держа подбородок и неподвижно — голову, словно перенося пытку. Руки, очень белые, пассивно лежали на темном платье. Из угла у окна Фред смотрел на них и на нее. Он покачал головой и бросил сердитый, затравленный взгляд в синие сумерки над площадью, сквозь которые с улицы доносились приглушенные крики, возгласы и звон трамваев. Он снова повернулся и зашагал по комнате, засунув руки в карманы:

— Что бы ты ни говорила, Тея Кронборг, ты не из таких. Ты никогда не будешь сидеть в одиночестве с соской и любовным романом. Ты не станешь довольствоваться тем, что старухи налили тебе в бутылочку. Ты всегда будешь прорываться к реальности. Это первое, что Харшаньи узнал о тебе: тебя нельзя удержать снаружи. Даже если бы ты всю жизнь прожила в Мунстоуне замужем за скромным кондуктором, по природе ты все равно была бы такой же. Тогда реальностью для тебя, вероятно, стали бы твои дети. Если бы они были заурядными, ты бы загнала их до смерти. Ты бы нашла способ прожить в двадцать раз больше, чем окружающие.

Фред умолк. Он искал слова на затененном потолке и в массивных лепных карнизах. Потом заговорил снова, тише и поначалу неуверенно, но с нарастающей убежденностью:

— Я знал все это… о, знал лучше, чем когда-либо смогу объяснить тебе! Ты бежишь с гандикапом. Тебе нельзя терять время. Я просто хотел, чтобы у тебя было все нужное, чтобы ты могла бежать быстро — избавилась от меня, если нужно; я рассчитывал на это. У тебя нет времени сидеть и анализировать свое поведение или чувства. Другие женщины посвящают этому всю жизнь. Им больше нечем заняться. Помочь мужчине получить развод — для них карьера, именно такой умственный труд им нравится.

Фред яростно сунул руки в карманы, будто желая вырвать их и развеять содержимое по ветру. Остановившись перед Теей, он набрал полную грудь воздуха и снова заговорил, на этот раз медленно:

— Все это чуждо тебе. Ты бы в этом не преуспела. У тебя не такой склад ума. Азбучные тонкости поведения темны для тебя. Ты проста… и поэтична.

Голос Фреда, казалось, блуждал в сгущающихся сумерках.

— Ты не склонна к игре. Возможно, ты не будешь много раз любить.

Он помолчал.

— Но ты любила меня, знаешь ли. Вот твой друг-железнодорожник меня понял бы. Я мог бы отбросить тебя назад. Рычаг заднего хода был у меня в руках, но я не мог дернуть за него. Я позволил тебе гнать вперед.

Он воздел руки к небесам. Тее почему-то бросился в глаза отсвет огня камина на запонке.

— И ты всегда будешь гнать вперед, — пробормотал он. — Таков твой путь.

Наступило долгое молчание. Фред упал в кресло. Казалось, после такого взрыва у него не осталось ни слова.

Тея приложила руку к шее сзади и надавила, словно там болели мышцы.

— Что ж, — наконец сказала она, — во всяком случае, я больше прощаю тебе, чем себе. Я вечно придумываю тебе оправдания. Практически ничем, кроме этого, не занимаюсь.

— Тогда почему, ради всего святого, ты не позволишь мне быть твоим другом? Ты делаешь из меня негодяя, занимаешь деньги у другого мужчины, чтобы вырваться из моих когтей.

— Если я займу у него, то на учебу. С любыми твоими деньгами было бы иначе. Я уже говорила: получилось бы, что ты меня содержишь.

— Содержу! Мне нравится твоя лексика. Это чистый Мунстоун, Тея, как и твоя точка зрения. Интересно, когда ты наконец вытравишь из себя методизм.

Он горько отвернулся.

— Что ж, я никогда не отрекалась от Мунстоуна, верно? Я оттуда, и поэтому мне нужен доктор Арчи. И вообще я не вижу в Мунстоуне ничего смешного, знаешь ли.

Она отодвинула стул подальше от камина и сцепила руки на колене, все еще задумчиво глядя на красные угли.

— Мы всегда возвращаемся к одному и тому же, Фред. Слова, как ты это называешь, влияют на то, как я воспринимаю сама себя. Ты вел бы себя совсем по-другому с девушкой своего круга, и поэтому я сейчас не могу ничего от тебя принять. Из-за того, что ты сделал, это невозможно. Быть замужем — одно, а не быть замужем — другое, и все тут. Не понимаю, как ты рассуждал сам с собой, если вообще утруждал себя рассуждениями. Ты говоришь, что я была слишком одинока, но ведь ты еще больше отрезал меня от всех. Теперь я намерена сделать все, чтобы оправдать ожидания старых друзей. Больше у меня ничего не осталось.

— Оправдать ожидания друзей! — вспылил Фред. — Кому из них есть до тебя дело так, как мне, или кто верит в тебя так, как я? Я обещал, что никогда не стану вымаливать у тебя даже нежного слова, пока не смогу просить об этом с полным правом, признаваемым всеми церквями христианского мира.

Тея подняла глаза и, поглядев в лицо Фреда, с грустью подумала, что и для него, похоже, все испорчено.

— Если ты знаешь меня так хорошо, как говоришь, — медленно произнесла она, — значит, ты нечестен сам с собой. Ты знаешь, что я не могу ничего делать наполовину. Если бы ты содержал меня хоть частично… я была бы твоей содержанкой.

Она устало уронила голову на руку и осталась так сидеть. Фред наклонился над ней и произнес чуть слышно:

— Значит, когда я получу развод, ты снова будешь со мной? Ты хотя бы дашь мне знать, предупредишь, прежде чем всерьез встанет вопрос о ком-то другом?

Тея ответила, не поднимая головы:

— О, не думаю, что когда-нибудь встанет вопрос о ком-то другом. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы этого не произошло. Похоже, я так себя вела, что ты решил: это произойдет обязательно — сегодня, завтра, на корабле, в любой момент.

Он вскинулся, как от выстрела:

— Тея, прекрати! Ты никогда так не поступала. На это способны только пошлые женщины.

Он увидел, как ее плечи слегка дернулись и тут же расслабились. Прошел на другую сторону комнаты и взял шляпу и перчатки с дивана. Вернулся с веселым видом:

— Сегодня я зашел не для того, чтобы тебя тиранить. Я пришел уговорить тебя пойти со мной куда-нибудь на чай.

Он подождал, но она не взглянула на него, а сидела все так же, уронив голову на руку. Ее носовой платок упал. Фред поднял его и положил ей на колени, подсунув под пальцы.

— Спокойной ночи, милая и чудесная, — прошептал он, — чудесная и милая! Ты никуда не денешься от меня, я всегда буду следовать за тобой, сквозь любую стену, через любую дверь, куда бы ты ни пошла.

Он посмотрел на склоненную голову и изгиб шеи, такой печальный. Наклонился и губами едва коснулся ее волос там, где в свете камина они отливали рыжиной.

— Я и не знал, что на такое способен. Я думал, все это сказки. Я больше не знаю себя.

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Соль вся ушла из твоих волос. Они снова полны солнца и ветра. Думаю, они хранят воспоминания.

Она снова услышала, как он глубоко вздохнул.

— Я мог бы обходиться без тебя всю жизнь, если бы это вернуло тебя самой себе. Такая женщина, как ты, не найдет себя в одиночку.

Она протянула свободную руку. Фред поцеловал ее так нежно, словно Тея спала и он боялся ее разбудить. От двери он обернулся и сказал безо всякой связи с предыдущим:

— Что касается твоего старого друга, Тея, если он будет здесь в пятницу, это значит… — Фред выхватил часы и поднес их к камину, чтобы разглядеть. — …он сейчас едет в поезде! Это должно тебя подбодрить. Спокойной ночи.

Она услышала, как закрылась дверь.

III

В пятницу днем Тея Кронборг взволнованно ходила взад-вперед по гостиной, которую в этот час заливал жидкий, прозрачный солнечный свет. Оба окна были открыты, и огонь в камине едва тлел, потому что выдался фальшивый весенний день, какие иногда приносит в Нью-Йорк ветром с моря посреди зимы — мягкий, теплый, с соблазнительной соленой влагой в воздухе и расслабляющей оттепелью под ногами. Тея раскраснелась, оживилась и казалась такой же беспокойной, как закопченные воробьи, которые отвлекающе чирикали и щебетали за окнами. Она то и дело поглядывала на черные часы, а потом вниз на площадь. Комната была полна цветов, и Тея время от времени останавливалась, чтобы поправить их или переставить на солнце. После того как коридорный пришел доложить о посетителе, она взяла из вазы несколько римских гиацинтов и приколола на лиф темно-синего платья.

Когда в дверях наконец появился Фред Оттенбург, она встретила его радостным восклицанием:

— Я рада, что ты пришел, Фред! Боялась, что ты не получишь мою записку. Я хотела увидеть тебя до встречи с доктором Арчи. Он такой милый!

Она сложила вместе ладони, чтобы подчеркнуть свои слова.

— Да? Я рад. Видишь, я совсем запыхался. Я не стал ждать лифта, а прибежал по лестнице. Так обрадовался, что за мной послали.

Он сбросил шляпу и пальто.

— Да, он действительно милый! Кажется, я раньше не видел все эти цветы. — Он помахал носовым платком в их сторону.

— Да, он принес их сам, в большой коробке. Он много чего принес с собой, кроме цветов. О, много всего! Давнее мунстоунское чувство. — Тея помахала рукой в воздухе, перебирая пальцами. — Чувство, с которым отправляешься рано утром на урок музыки.

— И ты все ему выложила?

— Нет, не все.

— Не все? — Он озабоченно взглянул на нее.

— Нет, не все! — взволнованно проговорила Тея, шагая по солнечным пятнам на грязном ковре. Я солгала ему, как ты и сказал: ты ведь сказал, что я всегда ему лгала и поэтому я так счастлива. Я позволила ему думать то, что ему хочется. О, Фред, я не могла поступить иначе. — Она решительно покачала головой. — Если бы ты видел его, когда он вошел, такой довольный и взволнованный! Видишь ли, для него это большое приключение. С того момента, как я начала с ним говорить, он умолял меня не открывать слишком много, не губить мой образ, который у него сложился. Не прямо такими словами, конечно. Но если бы ты видел его глаза, его лицо, его добрые руки! О нет! У меня язык не повернулся.

Она глубоко вздохнула, словно заново осознав, какой опасности едва избежала.

— Тогда что ты ему сказала? — требовательно спросил Фред.

Тея села на край дивана и нервно заломила руки.

— Ну, рассказала достаточно, но не слишком много. О том, как ты был добр ко мне прошлой зимой, доставал ангажементы и все такое и как помогал мне с работой больше, чем кто-либо. Потом я рассказала, как ты отправил меня на ранчо, когда у меня не было денег и вообще ничего не было.

Она помолчала и нахмурилась.

— И я сказала ему, что хотела выйти за тебя замуж и сбежала с тобой в Мексику и что была страшно счастлива, пока ты не сказал, что не можешь на мне жениться, потому что… ну, я сказала почему.

Тея опустила глаза и принялась беспокойно водить носком туфли по ковру.

— И он вот так просто поверил тебе? — спросил Фред почти с благоговением.

— Да, просто поверил и не задавал вопросов. Ему было больно, по временам невыносимо. Я видела, как он корчился, все корчился и пытался пережить это. Он закрывал глаза и тер лоб. Но когда я сказала ему, что абсолютно уверена в твоем желании жениться на мне, что ты сделаешь это, как только сможешь, это, кажется, сильно помогло.

— И этого ему хватило? — удивленно спросил Фред. Он никак не мог в точности представить себе, что за человек доктор Арчи.

— Один раз он взял меня за плечи и спросил, о, с таким страхом: «Тея, он был добр к тебе, этот юноша?» Когда я сказала, что да, он снова спросил: «И он тебе очень дорог, ты веришь ему?» И на этом, кажется, успокоился. — Тея помолчала. — Понимаешь, он просто невероятно добр и невероятно боится… некоторых вещей. Иначе он бы избавился от миссис Арчи.

Она вдруг подняла взгляд:

— Но ты был прав: нельзя рассказывать людям о том, чего они еще не знают.

Фред стоял у окна спиной к солнцу, перебирая нарциссы:

— Нет, можно, моя дорогая. Но нужно рассказывать так, чтобы они не знали, что ты рассказываешь, и не знали, что они это слышат.

Тея улыбнулась мимо него, в воздух:

— Понятно. Это секрет. Как шум в ракушке.

— Что? — Фред наблюдал за ней, думая, как трогательно бывает это отрешенное выражение на ее лице. — Что ты сказала?

Она вернулась.

— О, это одна старая мунстоунская штука! Я и сама про нее почти забыла. Но теперь мне намного лучше. Я думала, мне никогда в жизни уже не будет так хорошо. Жду не дождусь отъезда. О Фред! — Она вскочила. — Я хочу взяться за дело!

С этими словами она вскинула голову и слегка привстала на цыпочки. Фред покраснел и посмотрел на нее боязливо, нерешительно. Она глядела в окно, и ее глаза сияли — в них не было воспоминаний. Нет, она не помнила. Это мимолетное движение не вызывало у нее никаких ассоциаций. Оно было бездумным.

Фред окинул ее взглядом с головы до ног, рассмеялся и покачал головой:

— Ты именно такая, какой я хочу тебя видеть, то есть… не для меня! Не волнуйся, ты возьмешься за дело. Уже взялась. Боже мой! Волновало ли тебя когда-нибудь, хоть на миг, что-нибудь другое?

Тея не ответила ему и, очевидно, не слышала. Она пыталась что-то разглядеть в тусклом свете фальшивой весны, в коварно мягком воздухе. Фред подождал немного.

— Ты пойдешь сегодня ужинать со своим другом?

— Да. Он впервые в Нью-Йорке. Хочет осмотреться. Что ему посоветовать?

— Может, раз уж ты хочешь нас познакомить, лучше вам обоим поужинать со мной? Это будет только естественно и дружелюбно. Нужно постараться, чтобы не разрушать его представление о нас.

Тея, кажется, благосклонно отнеслась к этому предложению.

— Если ты хочешь его успокоить, это поможет, — продолжал Фред. — Я и сам думаю, что мы довольно мило смотримся вместе. Надень одно из новых платьев, которые ты купила в Мексике, и покажи доктору, какой прелестной ты можешь быть. В конце концов, ты обязана его порадовать за все труды.

Тея рассмеялась: похоже, идея Фреда показалась ей волнующей и приятной.

— О, ну ладно! Я постараюсь. Только, пожалуйста, не надевай смокинг. У него нет смокинга, и он из-за этого робеет.

Фред глянул на часы:

— Твой монумент на каминной полке спешит. Я буду здесь с кэбом в восемь. Мне не терпится познакомиться с доктором. У меня с твоих слов сложился странный образ неопытной невинности и стариковской апатии.

Она покачала головой:

— Нет, он не такой. Он очень хороший и отказывается признавать кое-какие очевидные вещи. Я люблю его за это. Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что всегда щадила его, даже в детстве.

Когда она рассмеялась, Фред поймал у нее в глазах такую знакомую искру и удержал на одно счастливое мгновение. Затем послал воздушный поцелуй кончиками пальцев и сбежал.

IV

В девять часов вечера наши трое друзей сидели на балконе французского ресторана, гораздо более веселого и уютного, чем любой из существующих ныне в Нью-Йорке. Этот старый ресторан был построен любителем удовольствий, который знал, что для веселого ужина людям нужен уют — а это означает ограниченное пространство определенного размера и в определенном стиле: стены должны быть достаточно близко, чтобы создавать ощущение укрытия, а потолок достаточно высок, чтобы люстры смотрелись уместно. Зал был заполнен людьми, привыкшими ужинать поздно и обстоятельно, и доктор Арчи, наблюдая за оживленными группами в длинном зале под балконом, нашел эту сцену самой праздничной из всех, что ему доводилось видеть. Он пришел в хорошее настроение, отчасти поддержанное застольным весельем, и решил, что один этот вечер стоил долгого путешествия.

Доктор внимательно слушал оркестр, расположившийся в дальнем конце балкона, и сказал Тее, что чувствует себя «совсем музыкальным», узнавая «Приглашение к танцу» или «Голубой Дунай», и отлично помнит дни, когда она разучивала их дома, а он задерживался у калитки, чтобы послушать.

В первые минуты знакомства с молодым Оттенбургом в гостиной «Эверетт-Хауса» доктор держался неуклюже и двигался так, словно аршин проглотил. Но, как часто замечал отец Фреда, его не зря зовут душой компании. За время короткой поездки в кэбе Фред успел разговорить доктора Арчи, и через час они уже были старыми друзьями.

С того момента, как доктор поднял бокал и, подчеркнуто глядя на Тею, сказал: «За твой успех», Фред проникся к нему симпатией. Он почувствовал натуру доктора, понял его смелость в одних вещах и то, что Тея называла робостью, — в других, его неистраченную и чудесным образом сохранившуюся молодость. Он догадывался, что мужчины никогда не могли обмануть доктора, а вот женщины — сплошь и рядом.

Фреду нравилась также манера доктора обращаться с Теей, стеснительное восхищение и легкая неуверенность, которые выдавали, что он осознает перемену в ней. Именно эта перемена сейчас интересовала Фреда больше всего остального. Он чувствовал, что это созданная им «добавленная стоимость» и его лучший шанс на душевный покой. Если перемена в Тее не реальна, не очевидна для старого друга вроде Арчи, значит, Фред сыграл поистине жалкую роль.

Фред многое почерпнул и из их разговоров о Мунстоуне. Из вопросов Теи и ответов доктора он смог составить некоторое представление о маленьком мире, образующем почти весь жизненный опыт Теи, о той частичке человеческой драмы, за которой она следила с сочувствием и пониманием. Когда доктор и Тея вдвоем перебирали список общих друзей, казалось, один звук имени воскрешал для обоих целые тома воспоминаний, указывал на залежи знаний и наблюдений, которые их роднили. Одни имена вызывали восторженный смех, другие — снисходительный и даже нежный.

— Вы, молодые люди, должны приехать в Мунстоун, когда Тея вернется, — радушно сказал доктор.

— О, непременно! — подхватил Фред. — Мне не терпится познакомиться со всеми этими людьми. Я слышал только их имена и теперь страшно заинтригован.

— Как вы думаете, доктор Арчи, будут ли они интересны постороннему человеку? — Тея склонилась к нему. — Ведь нас они интересуют лишь потому, что мы знаем их с моего детства?

Доктор почтительно взглянул на нее. Фред заметил, что доктор словно побаивается смотреть на Тею прямо — возможно, слегка смущенный непривычным для него стилем одежды.

— Вообще-то, Тея, ты теперь и сама практически посторонняя, — заметил он с улыбкой. — О, я знаю, — быстро продолжил он в ответ на ее протестующий жест, — я знаю, ты не забываешь старых друзей, но теперь ты можешь видеть нас всех со стороны. Тебе ведь помогает то, что ты их не забыла, верно, мистер Оттенбург?

— Это как раз одно из ее преимуществ, доктор Арчи. Никто никогда не сможет отнять этого у нее, и никто из нас, пришедших позже, никогда не сможет соперничать с Мунстоуном по произведенному впечатлению. Ее шкала ценностей всегда будет мунстоунской. А для артиста это и впрямь преимущество. — Фред кивнул.

Доктор Арчи серьезно посмотрел на него:

— Вы имеете в виду, это дает своего рода иммунитет?

— Да, в целом не дает сойти с рельсов.

Пока официант наполнял бокалы, Фред указал Тее на брюнета мощного сложения, француза-баритона, который сидел за одним из столиков внизу и ел анчоусы, держа их за хвосты. А доктор в это время изучал своих соседей по столу.

— Знаете, мистер Оттенбург, — задумчиво сказал он, — мне кажется, все эти люди счастливее, чем в наших местах, на западе. Это просто хорошие манеры с их стороны или они получают от жизни больше?

Фред со смехом поднял бокал в сторону Теи.

— Некоторые из них прямо сейчас получают от нее немало. Это час, когда «краса стола греет сердце»[118].

Тея хихикнула и бросила на него быстрый взгляд.

— «Краса стола»! Где ты набрался таких словечек?

— Это вообще-то очень древние словечки, моя дорогая. Старше Мунстоуна и даже независимого штата Колорадо. Наш старый друг мистер Натанмейер мог бы объяснить нам, почему они тебя так зацепили.

Он подался вперед и коснулся запястья Теи.

— Видишь эту шубу, которая только что вошла? Это Д’Альбер. Он только вернулся с гастролей в западных штатах. У него очень красивая голова, правда?

— Возвращаясь к теме, — сказал доктор Арчи, — я настаиваю, что в здешних местах люди выглядят счастливее. Я заметил это даже на улице, и особенно в отелях.

Фред весело ответил:

— Ньюйоркцы во многом живут в четвертом измерении, доктор Арчи. Именно это вы замечаете у них на лицах.

Доктор заинтересовался.

— Четвертое измерение, — медленно повторил он. — Это сленг?

— Нет. — Фред покачал головой. — Это просто фигуральное выражение. Я хочу сказать, что жизнь человека здесь не так сосредоточена на его личных делах, как в вашей части света. Люди больше увлечены хобби, интересами, менее подверженными превратностям судьбы, чем личные дела. Если вы интересуетесь голосом Теи, например, или голосами в целом, этот интерес остается неизменным, даже если акциям вашей шахты случилось упасть.

Доктор прищурился:

— Вы думаете, что это главное отличие деревенских жителей от городских, да?

Фред немного смутился, когда доктор так решительно продолжил разговор, и попытался отшутиться:

— Я никогда особо не задумывался об этом, доктор. Но, пожалуй, с ходу скажу, что это одно из главных различий между людьми вообще, где бы они ни жили. Это утешение для таких, как я, кто немногого добивается. Четвертое измерение не способствует ведению бизнеса, но мы считаем, что в целом живем счастливее.

Доктор Арчи откинулся на спинку кресла, задумчиво сведя массивные плечи.

— А она, — медленно произнес он, — вы бы сказали, что она относится к тем, о ком вы говорите?

Он кивнул на мерцающее бледно-зеленое платье рядом. Тея в тот момент склонилась над балконными перилами, и ее голова попала в свет канделябров первого этажа.

— Ни в коем случае! — запротестовал Фред. — Она такая же практичная, как и самые закоренелые из вас, но с одной разницей.

Доктор вздохнул:

— Да, с той разницей, что в ней крутится нечто со страшной силой — миллион оборотов в секунду. Когда она была еще маленькая, я осматривал ее голову, пытаясь это нащупать.

Фред рассмеялся:

— Неужели? Так вы еще тогда напали на след? О, оно там есть, еще как! Этого нельзя не заметить, барышня, — сказал он, когда Тея вопросительно обернулась.

— Доктор Арчи, с одним вашим земляком я чувствую настоящее сродство. — Он протянул доктору Арчи сигару и чиркнул спичкой. — Расскажите мне об Испанце Джонни.

Доктор благосклонно улыбнулся сквозь первые клубы дыма:

— Что ж, Джонни — мой старый пациент и давний поклонник Теи. Она родилась космополиткой и, я полагаю, многому научилась у Джонни, когда убегала в мексиканский квартал. Тогда мы считали это странной причудой.

Доктор начал длинный рассказ, а Тея то и дело с жаром поправляла его или радостно подтверждала его слова, при этом попивая кофе и нетерпеливо, почти грубо отгибая лепестки нераскрывшихся роз. Фред устроился поудобнее, наслаждаясь тем, что воспринимает и понимает своих гостей. Тея, наблюдая за доктором Арчи и увлекшись его повествованием, бессознательно копировала изысканные манеры своего златовласого друга. Было радостно видеть ее снова такой сияющей и чуткой. Она сдержала обещание выглядеть лучшим образом; это нетрудно, когда тебе ничего не стоит воспроизвести гамму цветов яблоневой ветви по весне. Даже доктор Арчи каждый раз, глядя на Тею, воспринимал ее совершенно по-новому. Тея унаследовала прекрасную белую кожу матери, с той лишь разницей, что, когда протянула доктору через стол гроздь винограда, рука оказалась не только белой, но и в каком-то смысле ослепительной. Доктору показалось, что Тея стала выше и свободнее во всех движениях. Она приобрела новую привычку набирать полную грудь воздуху, когда ей интересно, и оттого почему-то выглядела очень сильной и действовала на рассказчика совершенно непреодолимо. Если доктор и казался застенчивым, то не потому, что его пугала взрослая и модная одежда Теи: дело было в явной, заметно возросшей силе личности, из-за которой доктор чувствовал, что его привычное обращение с ней уже не годится.

Фред, со своей стороны, размышлял о том, что неловкое положение, в которое он поставил Тею, недолго будет ее сдерживать или огорчать. Она с любопытством оглядывалась на других людей, в том числе на других женщин. Она пока не решалась идти вперед, но ни капли не боялась и не оправдывалась. Казалось, она сидит на самой границе, на переходе из одного мира в другой, определяя ориентиры, осознавая согласованием движение вокруг, но с абсолютной уверенностью в себе. Она отнюдь не сжималась, она расширялась. Одного лишь стремления сделать доктору Арчи приятное было довольно, чтобы она расцвела.

В то время много говорили об аурах, и Фред думал о том, что у каждой прекрасной, по-настоящему притягательной женщины есть аура, даже если у других людей ее нет. От этой женщины, которую он привез из Мексики, несомненно, исходит такое излучение. Она занимает больше пространства, чем ей полагалось бы по меркам. Сам воздух вокруг ее головы и плеч подвластен ей — он живее, чем она сама, ибо в нем живут пробуждения, все изначальное очарование, которое жизнь убивает в людях. В Тее чувствуется такое богатство Jugendzeit[119], все цветы ума и крови, что распускаются и увядают миллионами в краткие годы неистощимых сил, когда впервые воспламеняется воображение. Именно наблюдая за тем, как Тея расцветает, находясь рядом с ней, но не слишком близко, можно на миг обрести столь многое из утраченного; в числе прочих легендарных сокровищ — легендарную тему абсолютной магической силы прекрасной женщины.

Они завезли Тею в гостиницу и зашагали в быстро холодеющем воздухе Бродвея. В пути доктор Арчи признался Фреду, что уже однажды видел, как их юная подруга вспыхивает могучим обличьем, но в более мрачном настроении. Это произошло у него в кабинете как-то ночью, когда она приезжала домой летом позапрошлого года.

— И тогда я понял, — безыскусно добавил он, — что она не будет жить как все: что у нее, к лучшему или к худшему, необычный дар.

— О, мы с вами позаботимся, чтобы это было к лучшему, — заверил его Фред. — Не хотите ли зайти ко мне в гостиницу? Думаю, нам следует хорошенько поговорить.

— Да, конечно, — благодарно сказал доктор Арчи. — Обязательно.

V

Тея должна была отплыть во вторник в полдень, и в субботу Фред Оттенбург оформил для нее билет, пока она вместе с доктором Арчи ходила за покупками. Пледами и одеждой для морского рейса Тея уже была обеспечена: Фред купил все необходимое для путешествия морем, когда они отплывали из Веракруса. В воскресенье после полудня Тея навестила Харшаньи. Вернувшись в гостиницу, она обнаружила записку от Оттенбурга: он заходил и придет снова завтра.

Фред пришел в понедельник утром, когда Тея завтракала. По его торопливому, рассеянному виду она поняла: что-то случилось. Он только что получил телеграмму из дома. Его мать выбросило из экипажа, и она пострадала: вероятно, у нее сотрясение мозга, она без сознания. Он уезжает в Сент-Луис сегодня вечером, в одиннадцать часов. До отъезда у него много дел. Он придет вечером, если можно, и побудет с Теей до отправления поезда, пока она будет собирать вещи. Едва дождавшись ее согласия, он поспешно ушел.

Весь день Тея была немного подавлена. Она жалела Фреда и скучала по тем дням, когда была главным человеком у него в мыслях. Он едва взглянул на нее, когда они беседовали во время завтрака. Тее казалось, что она отставлена в сторону и даже для самой себя, кажется, уже не так много значит, как вчера. Конечно, размышляла она, пришло время самой о себе позаботиться.

Доктор Арчи пришел на ужин, но Тея рано отослала его, сказав, что будет готова отправиться с ним в порт завтра в половине одиннадцатого утра. Поднявшись наверх, она мрачно посмотрела на открытый сундук в гостиной и лотки, сложенные на диване. И встала у окна, глядя на тихий снегопад, укутывающий город одеялом. Падающий снег живее всего воскрешал в ней мысли о Мунстоуне: о саде Колеров, о санках Тора, об одевании при свете лампы и путешествии в школу по свежим сугробам, где еще не протоптаны тропинки.

Фред пришел заметно измученный и едва глядел на Тею, когда брал ее за руку.

— Мне так жаль, Фред. Есть новые известия?

— В четыре часа дня она все еще была без сознания. Не очень обнадеживает.

Он пошел к камину греть руки. Он как-то уменьшился в размерах и утратил обычную непринужденность.

— Бедная мама! — воскликнул он. — Это неправильно, что с ней такое случилось. Она всегда так гордо держалась. Она совсем не старая, знаешь ли. Так и не вышла из бодрого и энергичного среднего возраста.

Он резко повернулся к Тее и впервые по-настоящему посмотрел на нее:

— Как ужасно все обернулось! Она была бы рада, если бы ты стала ее невесткой. О, вы бы сражались, как черти, но уважали бы друг друга.

Он опустился в кресло и выставил ноги к огню.

— Все же, — задумчиво продолжил он, словно обращаясь к потолку, — может, это тебе и не на пользу пошло бы. В наших больших немецких домах с нашей основательной немецкой стряпней ты могла бы затеряться в диванных подушках. Весь этот солидный уют мог бы приглушить твой характер, притупить остроту. Да, — вздохнул он, — видимо, ты предназначена встречать грудью удары стихий.

— Думаю, мне и так хватит встреч с ударами, — пробормотала Тея и отвернулась к сундуку.

— Я даже рад, что не остаюсь до завтра, — размышлял Фред. — Думаю, плавно ускользнуть будет легче. Теперь мне кажется, что все в жизни весьма случайно. От таких вещей чувства притупляются.

Тея, стоя у сундука, не ответила. Вскоре Фред встряхнулся и поднялся.

— Хочешь, я уложу эти лотки?

— Нет, спасибо. Они еще не готовы.

Фред подошел к дивану, взял шарф с одного из лотков и рассеянно протянул меж пальцев.

— Тея, ты была так добра ко мне в последние несколько дней… Я начал надеяться, что ты немного смягчишься и позволишь навестить тебя этим летом.

— Если ты так думал, то ошибался, — медленно сказала она. — Если я вообще изменилась, то стала жестче. Но я не унесу обиду с собой, если ты об этом.

Он выронил шарф.

— И ты ничего… совсем ничего не позволишь мне сделать?

— Да, одну вещь ты можешь сделать, и это не мелочь. Если я вылечу из гонки или даже не доберусь до старта, я хотела бы, чтобы ты выплатил мой долг доктору Арчи. Я беру у него три тысячи долларов.

— Ну конечно. Можешь не беспокоиться. Как ты всегда суетишься из-за денег. Придаешь им такое значение.

Он резко развернулся и отошел к окну. Тея села в освободившееся кресло.

— Только бедные люди так относятся к деньгам, и только они могут быть действительно честны, — серьезно сказала она. — Иногда мне кажется, что на настоящую честность способен только тот, кто достаточно беден, чтобы испытывать искушение украсть.

— Что сделать? — переспросил он.

— Украсть. Когда я только приехала в Чикаго и увидела все вещи в больших магазинах, меня это искушало. Никогда ничего крупного, но мелочи, какие я видела впервые в жизни и не могла себе позволить. Однажды я в самом деле кое-что взяла и сама осознала это лишь позже.

Фред подошел к ней. Впервые он полностью сосредоточил на ней свое внимание в той степени, к которой она привыкла.

— Правда? Что же это было? — с интересом спросил он.

— Саше. Маленький синий шелковый мешочек с порошком фиалкового корня. Там был целый прилавок таких, уцененных до пятидесяти центов. Я никогда в жизни не видела ничего подобного и не смогла противостоять. Я взяла один, расхаживала с ним по магазину. Никто вроде бы не заметил, и я унесла его.

Фред рассмеялся:

— Безумное дитя! Но твои вещи всегда пахнут фиалковым корнем, это такая епитимья?

— Нет, я просто люблю этот запах. Но я постаралась возместить фирме убыток. Я стала возвращаться в тот магазин и покупать там что-нибудь, когда у меня оказывались лишние двадцать пять центов. Всякие вещи для поездки в Аризону. Так что я компенсировала украденное.

— Верю! — Фред взял ее за руку. — Почему я не нашел тебя в ту первую зиму? Я бы полюбил тебя такой, какая ты была!

Тея покачала головой:

— Нет, не полюбил бы, но ты мог бы найти меня забавной. Харшаньи вспоминали вчера, что я носила такой смешной плащ и башмаки у меня всегда скрипели. Они считают, что я изменилась к лучшему. Я сказала им, что если и так, то благодаря тебе, и тогда они испугались.

— Ты пела для Харшаньи?

— Да. Он считает, что я облагородилась и в этом тоже. Он говорил мне приятные вещи. О, он был очень мил! Он согласен с тобой, что мне нужно идти к Леманн, если она меня возьмет. Он вышел со мной к лифту после того, как мы попрощались. Там он сказал еще кое-что приятное, но с грустным видом.

— А что он сказал?

— Он сказал: «Когда люди, серьезные люди, верят в вас, они отдают вам частичку своего лучшего „я“, так что… берегите это, мисс Кронборг». Потом он помахал руками и ушел обратно.

— Если ты пела, жаль, что не взяла меня с собой. Ты была в голосе?

Фред отвернулся от нее и снова отошел к окну.

— Интересно, когда я снова услышу твое пение.

Он взял букетик фиалок и понюхал.

— Знаешь, то, что ты так покидаешь меня… ну, это почти нечеловеческое умение — бросать столь мягко и столь безоговорочно.

— Возможно, это и правда нечеловечно. Нечеловечно было также покинуть дом в последний раз, когда я знала, что это навсегда. Но все равно мне было гораздо больнее, чем любому другому из домашних. Я это пережила. Сейчас у меня нет выбора. Как бы ни было мне тяжело, я должна ехать. Неужели похоже, что мне это доставляет удовольствие?

Фред наклонился над сундуком и вытащил оттуда нечто, оказавшееся кустарно переплетенной партитурой.

— Что это? Ты когда-то пыталась это петь?

Фред открыл партитуру и на украшенной гравюрой титульной странице прочитал посвящение Вунша: «Einst, О Wunder!». Он вскинул голову и взглянул на Тею.

— Мне это подарил Вунш, когда уезжал. Я тебе рассказывала про него, про моего старого учителя в Мунстоуне. Он любил эту оперу.

Фред направился к камину, держа ноты под мышкой и тихо напевая:

— Einst, О Wunder, entblüht auf meinem Grabe, Eine Blume der Asche meines Herzens[120]. Ты совсем не знаешь, где он сейчас?

Фред прислонился к камину и посмотрел на нее сверху вниз.

— Нет, к сожалению. Возможно, уже умер. Прошло пять лет, а он себя не берег. Миссис Колер всегда боялась, что он умрет где-нибудь в одиночестве и его зароют в прерии. Когда мы в последний раз получили от него весточку, он был в Канзасе.

— Если его удастся найти, я бы хотел что-нибудь для него сделать. Эта штука о нем много говорит.

Он снова открыл ноты на прежнем месте, где раньше заложил пальцем, и изучил надпись фиолетовыми чернилами.

— Как типично для немца! Он тебе это пел когда-нибудь?

— Нет. Я понятия не имела, откуда эти слова, пока однажды Харшаньи не спел для меня «Аделаиду», и тогда я их узнала.

Фред закрыл книгу.

— Напомни, пожалуйста, как звали твоего благородного кондуктора?

Тея с удивлением посмотрела на него.

— Рэй… Рэй Кеннеди.

— Рэй Кеннеди! — расхохотался он. — Лучше и быть не может! Вунш, и доктор Арчи, и Рэй, и я… — Он отсчитывал на пальцах. — …твои семафоры! Ты многого добилась. А мы помогали тебе как могли, кто в своей слабости, а кто в своей силе. В темные часы — а они непременно будут — вспомни о нас, и тебе, может быть, станет легче.

Он загадочно улыбнулся и бросил партитуру в сундук.

— Ты берешь это с собой?

— Конечно, беру. У меня не так много памятных вещей, чтобы бросить эту. Мало что имеет для меня такую же высокую ценность.

— Такую же высокую ценность? — игриво повторил Фред, имитируя ее серьезный тон. — Ты прелестна, когда впадаешь в свой просторечный стиль.

Он рассмеялся — наполовину вслух, наполовину про себя.

— Что не так? Разве это не совершенно правильный английский?

— Совершенно правильный мунстоунский, дорогая. Как готовая одежда, что висит в магазинах, сшитая, чтобы подходить всем и никому, фраза, которую можно использовать для любого случая. О! — Он снова зашагал по комнате. — Это один из огромных плюсов твоего отъезда! Ты будешь общаться с правильными людьми и выучишь хороший, живой, теплый немецкий, который будет похож на тебя самое. Ты обретешь новую речь, полную оттенков и красок, как твой голос, живую, как твой разум. Это почти все равно что родиться заново, Тея.

Она не обиделась. Фред говорил ей такие вещи и прежде, и она хотела учиться. По природе своей она бы никогда не полюбила мужчину, у которого нельзя было бы многому научиться.

— Харшаньи однажды сказал, — задумчиво заметила она, — что если становишься артистом, то должен родиться заново и ничем никому не обязан.

— Точно. И когда я увижу тебя в следующий раз, это будешь уже не ты, а твоя дочь. Можно?

Он поднял портсигар с вопросительным видом и закурил, снова напевая то, что крутилось в голове:

— Deutlich schimmert auf jedem Purpurblättchen, Adelaide![121]

— У меня остается с тобой еще полчаса, а затем — Фреду на выход.

Он прохаживался по комнате, курил и напевал вполголоса.

— Тебе понравится морское путешествие, — вдруг сказал он. — Когда впервые приближаешься к чужому берегу, медленно-медленно подкрадываешься к нему и наконец обретаешь его — ничто не может с этим сравниться. Это пробуждает все, что дремлет в душе. Ты не будешь возражать, если я напишу кое-кому в Берлине? Они радушно примут тебя.

— Спасибо. — Тея глубоко вздохнула. — Жаль, нельзя заглянуть вперед и увидеть, что тебя ждет.

— О нет! — воскликнул Фред, нервно затягиваясь. — Это было бы совсем не к лучшему. Неопределенность и заставляет нас стараться. У тебя никогда не было ни малейшего шанса, но теперь, думаю, ты компенсируешь себе это. Найдешь способ выпустить себя на волю в одном долгом полете.

Тея положила руку на сердце:

— А потом упаду, как те камни, что мы бросали… куда придется.

Она оставила кресло, подошла к дивану и начала что-то искать в лотках — вкладышах для сундука. Вернувшись, она обнаружила, что Фред занял ее место.

— У меня завалялись твои носовые платки. Я оставила себе пару штук. Они больше моих и пригодятся, если у кого-нибудь заболит голова.

— Спасибо. Как мило они пахнут твоими вещами!

Он посмотрел на белые квадратики и положил их в карман. Остался в низком кресле и, когда Тея встала рядом, взял ее руки и стал пристально разглядывать, словно изучая для какой-то особой цели, обводя кончиками пальцев ее длинные округлые пальцы.

— Обычно, знаешь, есть рифы, за которые можно зацепиться и удержаться на плаву. Но это особый случай. Кажется, нет предела моей любви к тебе. Она становится все сильнее.

Он не отрывал взгляда от ее пальцев и продолжал изучать их с тем же пылом.

— В твоих руках звучат все струнные инструменты мира, — прошептал он и прижал ее руки к своему лицу.

Она опустилась рядом, скользнула к нему в объятия, закрыла глаза и приподняла голову, прижавшись щекой к его щеке.

— Скажи мне одну вещь, — прошептал Фред. — Тогда, на корабле, когда я впервые признался тебе, ты сказала, что если бы могла, то смяла бы все в кулаке и швырнула бы в море. Тебе правда хочется всё стереть? Все те недели, что мы провели вместе?

Она покачала головой.

— Ответь мне, ты бы это сделала?

— Нет, тогда я была зла. Сейчас уже нет. Я никогда не откажусь от этого. Не заставляй меня слишком дорого платить.

В этом объятии они заново пережили все остальные. Оторвавшись от Фреда, Тея уронила лицо в ладони.

— Ты так добр ко мне, — выдохнула она, — так добр!

Поднявшись на ноги, он взял ее под локти и мягко поднял. И потянул к двери вместе с собой.

— Бери от жизни все, что сможешь. Будь щедра к себе. Не останавливайся на полпути к великолепию. Я хочу, чтобы ты достигла великолепия, хочу больше всего на свете, больше, чем кое-чего великолепного для себя самого. Мне упорно кажется: ты как-то выиграешь от того, что я так много теряю, обретешь так же много, как много теряю я. Позаботься о ней, как сказал Харшаньи. Она удивительна!

Он поцеловал Тею и вышел за дверь, не оглядываясь, будто завтра собирался прийти снова.

Тея быстро прошла в спальню. Вынесла охапку муслиновой одежды и, опустившись на колени, начала укладывать ее в лотки. Вдруг остановилась, упала вперед и оперлась о раскрытый сундук, положив голову на руки. Слезы покатились на старый темный ковер. Она думала о том, сколько людей наверняка прощались и были несчастны в этом гостиничном номере. Другие люди до нее снимали этот номер, чтобы поплакать. Чужие комнаты, чужие улицы и лица — как это мучительно! Зачем она едет так далеко, когда все, что ей нужно, — знакомое место, где можно спрятаться: домик на скале, комнатка в Мунстоуне, собственная детская кровать. О, как хорошо было бы лечь на ту кроватку, перерезать нерв, который заставляет бороться, который влечет все дальше и дальше, погрузиться в покой, когда вся семья собралась внизу на первом этаже, и все счастливы и в безопасности. В конце концов, она девочка из Мунстоуна, дочка проповедника. Все остальное существует лишь в воображении Фреда. Почему ей выпало так рисковать? Любая безопасная, рутинная работа, для которой не нужно поступаться совестью, была бы лучше. Но если она теперь потерпит неудачу, то потеряет свою душу. После такого шага некуда падать, кроме как в бездны страданий. Она знала эти бездны, ибо все еще слышала, как старик играл в метель: «Ach, ich habe sie verloren!» Эта мелодия разлилась в ней, как страстная тоска. Все нервы в теле затрепетали. Музыка помогла Тее подняться на ноги, добраться до постели и погрузиться в тревожный сон.

В ту ночь Тея снова преподавала в Мунстоуне: она в отвратительных приступах ярости била своих учеников, все била и била. Она пела на похоронах и сражалась с пианино в присутствии Харшаньи. В одном сне она смотрелась в ручное зеркальце и думала, что становится все краше, но вдруг стекло стало уменьшаться, уменьшаться, а ее собственное отражение — сжиматься, пока она не поняла, что смотрит в глаза Рэя Кеннеди, видит свое лицо в его взгляде, который никогда не забудет. И вдруг глаза Рэя стали глазами Фреда Оттенбурга. Всю ночь она слышала визг поездов, несущихся в Мунстоун и из Мунстоуна, как когда-то слышала их во сне — пронзительные гудки в зимнем воздухе. Но сегодня они ужасали — это были те призрачные, роковые поезда, «летящие наперегонки со смертью», за которые молилась старуха из депо.

Утром она проснулась, задыхаясь, после борьбы с дочерьми миссис Конюшни Джонсон. Она вскочила, сбросила одеяла и села на край кровати. Ночная рубашка распахнулась, длинные косы свисали на грудь, Тея хлопала глазами от яркого дневного света. В конце концов, еще не слишком поздно. Ей всего двадцать лет, а корабль отплывает в полдень. Время еще есть!