Песня жаворонка

I

Сияющий зимний день. Денвер на высоком плато под волнующим сине-зеленым небом окутан снегом и сверкает на солнце. Здание Капитолия заковано в ледяные доспехи и отражает солнечные лучи; если долго смотреть на него, в глазах зарябит и силуэт здания потеряется в ослепительных бликах. Каменная терраса — белое поле, по которому пляшут сполохи, а снег точнейшим образом обрисовал деревья и кусты: каждая черная веточка дополнена мягкой, размытой белой линией. С террасы открывается вид прямо на резкие и привычные очертания гор на фоне неба. Снег заполняет ущелья, висит флагами на огромных склонах, а на вершинах собирается пылающий солнечный свет, словно под увеличительным стеклом.

Говард Арчи стоит у окна своего личного кабинета в конторе горнодобывающей компании «Сан-Фелипе» на шестом этаже здания «Ратон», глядит на горные виды, которыми славится штат, и диктует секретарю. Доктор стал на десять лет старше с тех пор, как мы видели его в последний раз, и определенно на десять лет успешнее. Десятилетие достижений не столько состарило его, сколько укрепило, придало гладкости и уверенности. Может, он и поседел, но по песочным волосам и эспаньолке этого не видно. Он не отяжелел, а приобрел гибкость, и массивные плечи легче несут пятьдесят лет и управление огромными горнодобывающими предприятиями, чем когда-то несли сорок лет и сельскую практику. Короче говоря, он из таких друзей, которым мы благодарны за то, что они преуспели, помогая поддерживать среднюю температуру и нашу собственную веру в жизнь. Он из тех знакомых, которых хочется догнать и поприветствовать среди сотни других. В его теплом рукопожатии и щедрой улыбке — бодрящая сердечность удачников, вошедших в полосу везения и стремящихся поделиться им; что-то такое, что заставляет лучше думать о лотерее жизни и еще раз покупать билет.

Закончив с утренней почтой, Арчи отвернулся от окна и посмотрел на секретаря:

— Т. Б., что-нибудь случилось вчера днем, пока меня не было?

Томас Бёрк перевернул лист календаря:

— Губернатор Олден передал, что хочет встретиться с вами до того, как отправит письмо в комиссию по помилованию. Спрашивал, не могли бы вы зайти сегодня утром в палату представителей.

Арчи пожал плечами:

— Я подумаю.

Молодой человек ухмыльнулся.

— Что-нибудь еще? — спросил босс.

Т. Б. развернулся в кресле с явным интересом на проницательном, чисто выбритом лице:

— Слушайте, доктор Арчи, заходил старый Джаспер Флайт. Я и не думал, что снова увижу его живым. Кажется, он устроился на зиму у сестры, которая работает экономкой в «Оксфорде». Его всего перекорежило ревматизмом, но он по-прежнему рвется в бой. Хочет знать, профинансируете ли вы или компания его снова. Говорит, на этот раз уверен: наткнулся на что-то, когда в декабре его засыпало снегом. Хочет выползти сразу, как только первый раз потеплеет, и с собой возьмет все того же старого осла с рваным ухом. Он его кому-то приткнул на зиму. И суеверно относится к этому ослу — думает, что тот ведом божественным провидением. Вы бы слышали, какую речь он тут вчера толкнул: сказал, что, когда поедет в золотой карете, осел будет ехать рядом с ним.

Арчи рассмеялся:

— Он оставил свой адрес?

— Он ничего не упустил, — ехидно ответил клерк.

— Что ж, дай ему знать, чтобы зашел снова. Мне нравится его слушать. Изо всех сумасшедших изыскателей, которых я когда-либо знал, он самый интересный, потому что действительно сумасшедший. Для него поиски серебра — религия, а у всех остальных — лихорадка азартного игрока или просто стремление бродяжничать. Но Джаспер Флайт верит, что Всевышний хранит тайну серебряных руд в этих горах и открывает ее достойным. Он по-настоящему благородная фигура. Конечно, я профинансирую его! Пока он еще способен выползать по весне. Он и этот осел — зрелище то еще. Они оба одинаково седые; должно быть, ослу уже лет двадцать.

— Если вы поддержите его на этот раз, то больше не придется, — со знанием дела сказал Т. Б. — Он там и окочурится, помяните мое слово. Говорит, теперь никогда не привязывает осла на ночь, вдруг Господь его внезапно приберет, а животное умрет с голоду. Думаю, эта скотина запросто сожрет лассо и еще попросит добавки.

— Полагаю, Т. Б., если бы мы знали, что эти двое ели и не ели на своем веку, мы бы стали вегетарианцами. — Доктор сел и задумался. — Лучше старику так и уйти. Обидно будет, если ему придется умереть в больнице. Хочется, чтобы он что-нибудь нашел, прежде чем сыграет в ящик. Но такие, как он, редко находят; они словно заколдованы. Хотя был же Страттон. Я много лет натыкался в горах на Джаспера Флайта с провиантом и жестяной утварью и, когда его не станет, буду скучать. Я всегда наполовину верю сказкам, которые он мне плетет. Старина Джаспер Флайт… — пробормотал Арчи, словно ему нравилось это имя или картина, которую оно вызывало.

Из приемной вошел клерк и протянул Арчи визитку. Доктор вскочил и воскликнул:

— Мистер Оттенбург? Впустите его скорее.

Вошел Фред Оттенбург в длинном пальто на меху, держа в руке клетчатую шляпу. Щеки и глаза горели от уличного холода. Доктор вышел ему навстречу из-за стола, и их рукопожатие длилось дольше, чем обычно у друзей, — столько, сколько положено в краях, где кровь греется и ускоряется, чтобы противостоять сухому холоду. В общем душевном подъеме жизни на большой высоте обращение людей становится сердечным, живым — одно из проявлений почти не осознаваемого восторга бытия, по которому скучают жители Колорадо, когда попадают в более низкие слои воздуха. Говорят, сердце рано изнашивается в разреженной атмосфере, но, пока оно бьется, ток крови силен и упруг. Двое друзей стояли, крепко пожимая друг другу руки и улыбаясь.

— Когда вы приехали, Фред? И зачем? — Арчи вопросительно взглянул на собеседника.

— Приехал выяснить, чем вы тут, по-вашему, занимаетесь, — решительно заявил тот. — Хочу быть в курсе. Когда вы сможете меня принять?

— Сегодня вечером есть планы? Тогда, может, поужинаете со мной? Где вас подобрать в половине шестого?

— Офис Биксби, генерального представителя «Берлингтонской компании» по грузоперевозкам. — Оттенбург начал застегивать пальто и натягивать перчатки. — Арчи, прежде чем уйду, я должен вам кое-что сказать. Разве я не говорил, что Пинки Олден — ничтожная дешевка?

Сторонник Олдена рассмеялся и покачал головой:

— О, он гораздо хуже, Фред. Но подходящие к нему слова неприлично использовать вне «Тысячи и одной ночи». Я так и знал, что вы придете позлорадствовать.

Оттенбург остановился, положив руку на дверную ручку; его яркий румянец бросал вызов невозмутимости доктора.

— Арчи, вы меня разочаровали, связавшись с таким щенком. Человек с вашим опытом!

— Что ж, то и впрямь был опыт, — пробормотал Арчи. — Я не стесняюсь это признать.

Оттенбург распахнул дверь:

— Это не делает вам чести. Я слышал, даже женщины гонятся за капиталом и коррупцией. Ваш губернатор сделал для «Объединенных пивоварен» за полгода больше, чем я за шесть лет. Именно такой малодушный тип и был нам нужен. Хорошего дня.

В пять часов пополудни доктор Арчи вышел из Капитолия после разговора с губернатором Олденом и пересек террасу под шафрановым небом. Плотно утоптанный снег казался синим в сумерках, после целого дня ослепительного солнца он даже не подтаял. Огни города бледно мерцали внизу в трепещущем фиолетовом воздухе, а купол Капитолия за спиной доктора все еще краснел в закатных лучах. Прежде чем сесть в машину, доктор остановился, чтобы осмотреться вокруг и полюбоваться видом, который ему никогда не надоедал.

Арчи жил в собственном доме на Колфакс-авеню, с просторным участком, розарием и зимним садом. Хозяйство у него вели трое преданных и находчивых молодых японцев, которые умело организовали званые ужины Арчи, следили, чтобы он не пропускал встреч, и так обихаживали гостей дома, что те всегда неохотно уезжали. Арчи и не знал, что такое комфорт, пока не овдовел, хотя с характерной для него деликатностью или умением себя обманывать упорно приписывал свое душенное спокойствие успехам компании «Сан-Фелипе», течению времени чему угодно, только не освобождению от миссис Арчи.

Миссис Арчи умерла незадолго до того, как ее муж уехал из Мунстоуна и поселился в Денвере шесть лет назад. Борьба бедной женщины с пылью в конце концов ее и сгубила. Однажды летним днем, когда она протирала обивку мягкой мебели в гостиной бензином (доктор запрещал ей пользоваться этим веществом для чего бы то ни было, и потому жена неизменно поступала так в его отсутствие), случился взрыв. Никто не узнал, что именно произошло: когда соседи прибежали спасать миссис Арчи из пылающего дома, она была уже мертва. Должно быть, вдохнула горящий газ и умерла мгновенно.

После смерти миссис Арчи суровость мунстоунцев по отношению к ней немного смягчилась. Но даже ужасаясь ее смерти, кумушки в шляпном магазине миссис Смайли добавляли, что лишь мощное взрывчатое вещество могло убить ее и только справедливо, чтобы у доктора появился шанс.

Когда погибла жена Арчи, его прошлое было уничтожено в буквальном смысле. Дом сгорел дотла, и все памятные вещицы, имеющие такую власть над людьми, исчезли в одночасье. Дела горнодобывающих компаний, в которые были вложены средства доктора, теперь так часто привлекали его в Денвер, что он решил обосноваться там. Он оставил практику и насовсем покинул Мунстоун. Через полгода, когда доктор Арчи жил в отеле «Браун Палас», шахта начала отдавать те самые запасы серебра, в сокрытии которых ее всегда обвинял старый капитан Харрис, и «Сан-Фелипе» возглавила список котировок горнодобывающих компаний во всех ежедневных газетах на востоке и западе США. За несколько лет доктор Арчи стал очень богатым человеком. Доля его шахты в общей добыче полезных ископаемых штата была так велика, и к тому же Арчи участвовал во стольких новых отраслях промышленности Колорадо и Нью-Мексико, что приобрел значительное политическое влияние. Два года назад он бросил все это на поддержку новой партии реформ и способствовал избранию губернатора, которого теперь от всей души стыдился. Друзья считали, что Арчи сам лелеет далеко идущие политические планы.

II

Добравшись до дома на Колфакс-авеню, Оттенбург и доктор сразу же прошли в библиотеку, длинную двойную комнату на втором этаже, которую Арчи обставил в точности по своему вкусу. Там было огромное количество книг и чучел дичи, два больших письменных стола (по одному на каждом конце), строгие старомодные гравюры, тяжелые портьеры и туго набитая мягкая мебель. Когда один из японцев принес коктейли, Фред отвернулся от прекрасного экземпляра оленя, которого рассматривал, и сказал:

— Мужчина должен быть совой, чтобы жить в таком месте одному. Почему вы не женитесь? Для меня именно потому, что я не могу жениться, мир полон очаровательных свободных женщин, для любой из которых я с радостью обставил бы дом.

— Вы более сведущи, чем я. — Арчи говорил вежливо. — Я не очень разбираюсь в женщинах. Я, скорее всего, выберу какую-нибудь неудобную, а такие ведь есть, сами знаете.

Он выпил коктейль и дружелюбно потер руки:

— У моих здешних друзей очаровательные жены, они не дают мне скучать. Они очень добры ко мне, и у меня много приятных дружеских отношений.

Фред поставил стакан.

— Да, я всегда замечал, что женщины доверяют вам. У вас докторские манеры, вы умеете расположить к себе. И что, вам такое нравится?

— Дружба с привлекательными женщинами? О да! Без нее мне трудно жилось бы.

Дворецкий объявил ужин, и доктор с гостем спустились в столовую. Ужины доктора Арчи всегда были хороши и безупречно поданы, вина — превосходны.

— Я сегодня встречался с людьми из «Фьюэл энд Айрон», — сказал Оттенбург, подняв глаза от тарелки. — Весьма достойные личности. Ума не приложу, Арчи, как вы вообще связались с этой бандой реформаторов. Здесь у вас нечего реформировать. В Колорадо всегда все было просто как дважды два: рука руку моет.

— Что ж, — отвечал Арчи снисходительно, — молодые горячие ребята, вроде бы с идеями. Я решил дать им попробовать на деле.

Оттенбург пожал плечами:

— Кучка туповатых юнцов, неспособных играть в старую игру по-старому, решила завести новую игру, которая не требует большого ума и дает больше рекламы. Вот что такое ваша лига против салунов и комиссия по борьбе с пороками. Возможность быть на виду для людей, неспособных отличиться в бизнесе, юриспруденции или промышленности. Возьмем посредственного адвоката без мозгов и практики, который пытается пробиться куда-нибудь. Он выступает с сенсационным заявлением, что проститутке живется нелегко, его фото попадает в газету, и не успеешь оглянуться, а он уже знаменит. Он пожинает лавры, а девка остается все в той же позиции. Как вы могли клюнуть на приманку Пинки Олдена?

Доктор Арчи рассмеялся и начал резать мясо:

— Похоже, Пинки вас задел. Он не стоит того, чтобы о нем говорить. Он исчерпал себя. О его безупречной жизни больше не будут читать. Я знал, что те интервью, которые он давал, его сгубят. Он уже хватался за соломинку. Я мог бы его остановить, но к тому времени пришел к выводу, что подведу реформаторов. Я не прочь слегка перетряхнуть существующий порядок, но беда Пинки и компании в том, что они не идут дальше писанины. Мы дали им шанс сделать что-нибудь, а они только продолжали писать друг о друге и о своей героической борьбе с соблазнами.

Пока Арчи и его друг обсуждали политику Колорадо, безупречные японцы быстро и толково обслуживали их, и такой ужин, как наконец заметил Оттенбург, был достоин более содержательной беседы.

— И правда, — признал доктор. — Что ж, прекратим это и пойдем наверх пить кофе. Тай, принеси наверх коньяку и араку, — распорядился он, вставая из-за стола.

Они остановились осмотреть голову лося на лестнице, и, когда достигли библиотеки, сосновые поленья в камине уже горели, а кофе кипел перед очагом. Тай поставил перед камином два кресла и принес поднос с сигаретами.

— Принеси-ка сигары из нижнего ящика моего стола, — распорядился доктор. — Здесь чересчур светло, да, Фред? Тай, зажги лампу на столе.

Он выключил слишком яркий электрический свет и погрузился в глубокое кресло напротив Оттенбурга.

— Возвращаясь к нашему разговору, доктор, — начал Фред, ожидая, пока с кофе сойдет первый пар, — почему бы вам не решиться поехать в Вашингтон? Против вас не будут бороться. Нет нужды говорить, что «Объединенные пивоварни» вас поддержат. Нам тоже перепадет немного почета за поддержку кандидата-реформатора.

Доктор Арчи вытянулся во весь рост в кресле и выставил ноги в больших ботинках поближе к потрескивающему смолистому полену. Он выпил кофе и закурил большую черную сигару, пока гость оглядывал ассортимент сигарет на подносе.

— Вы спрашиваете, почему бы мне не поехать в Вашингтон, — доктор говорил с неторопливостью человека, имеющего возможность выбирать себе путь, — но, с другой стороны, зачем мне это?

Он попыхивал сигарой. Полуприкрытыми глазами он будто вглядывался вдаль, осматривая несколько длинных дорог, чтобы в итоге с удовольствием отвергнуть их все и остаться на месте.

— Я сыт по горло политикой. Я разочаровался в служении своим людям и не особенно хочу служить вашим. Меня ни к чему особенно не тянет, а если человек не хочет чего-то для себя, причем сильно, из него не выйдет политик. Я могу достичь своих целей более прямыми путями. У меня множество занятий, которые не дают мне скучать. Мы еще и не начинали развивать ресурсы своего штата, даже не заглядывали в них. Это единственное, что в жизни настоящее, не фальшивка — заставлять людей и машины работать и производить реальный продукт.

Доктор налил себе какой-то белой настойки и посмотрел поверх рюмки в огонь; по его лицу Оттенбургу показалось, что он мыслями подбирается к чему-то. Фред закурил сигарету и предоставил другу нащупывать идею.

— Ребята, которые у меня тут работают, — продолжал Арчи, — всерьез заинтересовали меня Японией. Думаю, поеду туда весной и вернусь другим путем, через Сибирь. Я всегда хотел побывать в России.

Доктор все еще искал что-то глазами в большом камине. Медленно повернув голову, он перевел их на гостя и сфокусировал на нем взгляд.

— А сейчас я подумываю на несколько недель прошвырнуться в Нью-Йорк, — неожиданно закончил он.

Оттенбург резко поднял голову.

— А! — воскликнул он, начиная улавливать, к чему клонит Арчи. — Повидаться с Теей?

— Да. — Доктор долил себе настойки. — Правду сказать, я подозреваю, что еду именно повидать ее. Мне все здесь приелось, Фред. Лучшие люди на свете постоянно что-то для меня делают. Я тоже их люблю, но для меня это слишком большая доза общения. Я становлюсь раздражительным и не успею оглянуться, как начну обижать их. Я чуть не откусил голову миссис Дандридж по телефону сегодня днем, когда она попросила меня поехать в Колорадо-Спрингс в воскресенье, встретиться с какими-то англичанами, живущими в «Оленьих рогах». Очень мило с ее стороны, что она про меня вспомнила, а я так огрызнулся, словно она обокрасть меня хотела. Мне нужно уехать на время, чтобы не погубить окончательно свою репутацию.

Оттенбург не обращал особого внимания на это объяснение. Казалось, он смотрел в одну точку: на желтые стеклянные глаза прекрасной рыси над одним из книжных шкафов.

— Вы ведь совсем никогда не слышали, как она поет, да? — задумчиво спросил он. — Странно, ведь это ее второй сезон в Нью-Йорке.

— Я собирался в марте прошлого года. Уже все устроил. А потом старый капитан Харрис решил, что может протаранить своей машиной и мной фонарный столб, и я два месяца пролежал со сложным переломом. Так и не увидел Тею.

Оттенбург внимательно изучал красный кончик своей сигареты:

— Она могла бы приехать навестить вас. Помнится, вы прилетели стремительно, как молния, когда ей понадобилось.

Арчи беспокойно поерзал:

— О, она не могла. Ей нужно было возвращаться в Вену, чтобы работать над новыми партиями для этого года. Она уплыла через два дня после закрытия нью-йоркского сезона.

— Ну раз так, то не могла, конечно. — Фред прикончил сигарету и бросил окурок в огонь. — Я ужасно рад, что вы едете сейчас. Если вы скисли, она взбодрит вас. Это один из ее талантов. В декабре прошлого года она меня так растормошила, что хватило на всю зиму.

— Конечно, вы гораздо больше знаете о таких вещах, — виновато сказал доктор. — Боюсь, на меня не подействует. Я не ценитель музыки.

— Не бойтесь. — Гость оперся руками на подлокотники и сел попрямее. — Она поет так, что и до неценителей доходит. У нее работа такая. — Он снова впал в прежнюю вялость. — Даже если бы вы были глухи как пень, все равно съездите не зря. На нее приятно смотреть. Кстати, знаете ли, она очень красива. Фотографии это совсем не передают.

Доктор Арчи сцепил крупные пальцы под подбородком.

— О, это единственное, на что я рассчитываю. Наверняка ее голос будет звучать для меня ненатурально. Возможно, я его даже не узнаю.

Оттенбург улыбнулся.

— Узнаете, если когда-нибудь знали. Голос тот же, только еще лучше. Узнаете.

— А вы узнали — тогда, в Германии, когда написали мне? Семь лет назад. Кажется, где-то в самом начале.

— Да, где-то в начале. Она пела одну из дочерей Рейна. — Фред помолчал и снова выпрямился. — Конечно, я узнал ее с первой ноты. Я слышал много юных голосов, поднимающихся из Рейна, но, бог свидетель, такого — ни разу! — Он пошарил на подносе, ища новую сигарету. — В тот вечер дирижировал Малер. Я встретил его, когда он выходил из дома, и перекинулся с ним словом. «Интересный голос вы сегодня попробовали», — сказал я. Он остановился и улыбнулся: «Вы имеете в виду мисс Кронборг? Да, очень. Кажется, она поет в соответствии с идеей. Необычно для юной певицы». Он впервые, насколько мне известно, признал, что у певицы может быть идея. А у нее не просто была идея — она еще и донесла ее до зрителя. Музыка Рейна, знакомая с детства, открылась мне заново, впервые зазвучав голосом. Сразу становится понятно, что она заводит этот длинный рассказ не просто так, а имея в виду конец. Каждая спетая ею фраза была основополагающей. Она просто перевоплотилась в идею музыки Рейна.

Оттенбург встал и повернулся спиной к камину.

— А в конце, где дев вообще не видно, снова то же самое: два милых голоска и голос Рейна. — Фред щелкнул пальцами и опустил руку.

Доктор с завистью посмотрел на него.

— Видите ли, все это выше моего понимания, — смиренно сказал он. — И сна не видел, и толкования его не могу изъяснить[122]. Это не мое. Жаль, что так мало старых друзей Теи способны ее оценить.

— Попробуйте, — подбодрил его Фред. — Вникнете так глубоко, что сами удивитесь. С людьми, не имеющими личных интересов, всегда так бывает.

— Я учил немецкий только в университете и основательно подзабыл. Боюсь, он мне не слишком поможет, — нерешительно произнес Арчи. — Но когда-то я объяснялся с пациентами-немцами.

— Конечно, поможет! — горячо воскликнул Оттенбург. — Не гнушайтесь изучить либретто. Музыкантам хорошо, но нам, простым смертным, нужно заранее знать, о чем она поет. Доставайте словарь и беритесь за дело, как за любую другую задачу. У нее прекрасная дикция, и, если знаешь текст, многое поймешь. Раз уж едете ее слушать, получите все, что вам причитается. Можете не сомневаться, в Германии либретто знают наизусть! Вы, американцы, так боитесь унизиться до изучения чего-либо.

— Мне и правда немного стыдно, — признался Арчи. — Видимо, так мы маскируем свое общее невежество. Однако на этот раз я готов унизиться: еще стыднее будет смотреть на нее и не понимать происходящего. В газетах всегда пишут, что она прекрасная актриса.

Он взял щипцы и принялся перекладывать прогоревшие и развалившиеся поленья.

— Полагаю, она сильно изменилась? — рассеянно спросил он.

— Мы все изменились, мой дорогой Арчи, а она больше многих. Да и нет. Она все та же, только гораздо ярче. За несколько лет я обменялся с ней лишь парой слов. Так лучше, пока я связан подобным образом. Законы неумолимы.

— Ваша жена… все то же? — сочувственно спросил доктор.

— Абсолютно. Уже семь лет не выходит из лечебницы. Никаких перспектив, что когда-нибудь выйдет, и, пока она там, я связан по рукам и ногам. Хотел бы я знать, какая польза обществу от такого положения вещей, кроме людских мучений? Если хотите реформировать, вот вам поле для деятельности!

— Это плохо, очень плохо, я согласен! — Доктор Арчи покачал головой. — Но и при другом устройстве были бы осложнения. Вся картина женитьбы в молодом возрасте давно уже представляется мне довольно мрачной. Как молодежи только хватает духу? У меня портится настроение каждый раз, когда приходится покупать свадебные подарки.

Некоторое время доктор наблюдал за гостем, погруженным в горькие размышления.

— Может быть, раньше это оборачивалось как-то удачнее. Мне кажется, все супружеские пары, которые я знал в детстве, были достаточно счастливы. — Он снова замолчал и откусил кончик свежей сигары. — Вы ведь никогда не встречали мать Теи, да, Оттенбург? Жаль. Миссис Кронборг была замечательная женщина. Я всегда боялся, что Тея совершила ошибку, не приехав в последний раз повидаться с ней, несмотря на все сложности.

Оттенбург беспокойно заерзал.

— Она не могла, Арчи, никак не могла. Я знаю, что вы этого так и не поняли, но я был тогда в Дрездене и, хотя виделся с Теей нечасто, мог сам оценить ситуацию. Только по счастливой случайности ей тогда удалось спеть Елизавету в Дрезденской опере, по стечению обстоятельств. Если бы она сбежала, все равно почему, ей, возможно, пришлось бы годами ждать, чтобы такой шанс подвернулся снова. Она потрясающе выступила и произвела большое впечатление. Ей предложили определенные условия — она должна была принять их и немедля приступить к выполнению. В этой игре нельзя упускать ни единого шанса. Она сама была больна, но пела. Ее мать была больна, а она пела. Нет, Арчи, нельзя ставить ей это в вину. Она поступила правильно. — Оттенбург достал часы. — Ого! Мне пора. Вы регулярно получаете от нее вести?

— Более или менее регулярно. Она никогда особо не любила писать письма. Рассказывает о своих ангажементах и контрактах, но я так мало знаю об оперном бизнесе, что для меня они мало значат, однако суммы очень впечатляющие. У нас была довольно обширная деловая переписка о том, чтобы поставить памятник на могиле ее отца и матери, а в последнее время — о ее младшем брате Торе. Сейчас он у меня — водит мою машину. Сегодня он на руднике.

Оттенбург, только взявший пальто, при этих словах уронил его.

— Водит вашу машину? — недоверчиво переспросил он.

— Да. Он доставил нам с Теей много хлопот. Мы пробовали коммерческий колледж, инженерную школу, но без толку. Тор родился шофером еще до того, как появились автомобили. Ни на что другое он никогда не годился, слонялся по дому, коллекционировал почтовые марки и разбирал велосипеды, ожидая изобретения автомобиля. Он такая же часть механизма, как рулевое управление. Я никак не могу у него добиться, нравится ли ему работать на меня и интересуется ли он, что происходит с его сестрой. Из нынешних Кронборгов слова не вытянуть. Вот их мать была другая.

Фред нырнул в пальто.

— Да, Арчи, наш мир странно устроен. Но вы немного примиритесь с ним, если съездите в Нью-Йорк. Жаль, что я не могу поехать с вами. Зайду к вам завтра часов в одиннадцать. Хочу поговорить про тот законопроект о торговле между штатами. Спокойной ночи.

Доктор Арчи проводил гостя к ожидающему внизу автомобилю и вернулся в библиотеку, где подбросил дров в камин, уселся и долго курил. Скромные и доверчивые люди вроде Арчи расцветают поздно и самый большой скачок делают между сорока и пятьюдесятью годами. В тридцать, как мы видели, под маской мужественной внешности Арчи еще скрывался мягкосердечный юноша. Он все еще насвистывал, чтобы не бояться темноты. Процветание и большая ответственность — а главное, освобождение от бедной миссис Арчи — раскрыли в нем такие глубины, о которых он и сам не ведал. Сидя перед камином в столь желанном комфорте, он думал, что, если бы не счастливый случай и удачные дыры в земле, он до сих пор был бы сельским врачом и по ночам читал бы старые книги у себя в конторе при свете настольной лампы. И все же он не так бодр и энергичен, как следовало бы. Он устал от дел и политики. Хуже того, он устал от мужчин, с которыми имеет дело, и от женщин, которые, по его словам, добры к нему. Доктору казалось, будто он до сих пор ищет что-то, совсем как старик Джаспер Флайт. Он знал, что это неподобающее и неблагодарное состояние ума, и упрекал себя за него. Но не мог не задаваться вопросом: почему жизнь, даже когда дает так много, в конечном счете дает так мало? Чего же такого он ожидал, но не получил? Почему главное чувство, которое он испытывает, — разочарование?

Он принялся оглядываться на свою жизнь и спрашивать себя, какие годы хотел бы прожить заново точно так же, как прожил в первый заход, — и их оказалось немного. Студенческие годы он бы пережил еще раз с радостью. Из последующих лет он не хотел бы повторить ничего, пока в его жизни не появилась Гея Кронборг. В тех годах в Мунстоуне было что-то волнующее: доктор был беспокойным молодым человеком, которому вот-вот предстояло войти в крупные дела, а Тея — беспокойным ребенком, которому вот-вот предстояло преобразиться во что-то неизвестное. Теперь он понимал: Тея значила для него гораздо больше, чем он осознавал в то время. Меж ними существовала прочная связь. Он всегда высматривал Тею, бывая в городе, всегда смутно ожидал ее прихода, сидя в кабинете по вечерам. Тогда он не спрашивал себя, не странно ли находить двенадцатилетнего ребенка самым интересным и милым человеком в Мунстоуне. Забота о ней казалась приятной, естественной. Тогда доктор объяснял это собственной бездетностью. Однако теперь, когда он оглядывался на те годы, другие интересы казались блеклыми и безжизненными. Мысль о них тяготила. А там, где его жизнь соприкасалась с жизнью Теи Кронборг, еще оставалось немного тепла, крохотная искорка. Их дружба, казалось, проходила через те неутешительные годы, как узор из листьев, все еще яркий и свежий, когда другие узоры уже поблекли и слились с тусклым фоном. Их прогулки, поездки и откровения, ночь, когда они следили за кроликом в лунном свете, — почему эти воспоминания так волнуют? Когда бы доктор ни перебирал их, они явно отличались от других воспоминаний его жизни, всегда казались веселыми, радостными, с легким трепетом предвкушения и загадки. Они были ближе к тайнам сердца, чем любые другие происшествия в жизни доктора. Они были ближе всего к тому, что он надеялся найти в мире, но не нашел. Теперь ему пришло в голову, что неожиданные милости судьбы, даже ослепительные, мало что значат для нас. Они могут ненадолго взволновать или развлечь, но, оглядываясь назад, мы дорожим лишь тем, что каким-то образом отвечало нашим изначальным желаниям — стремлению, которое сформировалось в нас в ранней юности, безотчетно и само по себе.

III

В первые четыре года после отъезда Теи в Германию в семействе Кронборгов все шло как обычно. Земли миссис Кронборг в Небраске выросли в цене и приносили ей хороший доход. Кронборги стали жить намного лучше, сами того не осознавая, как это часто бывает. Затем мистер Кронборг, никогда не болевший, внезапно умер от рака печени, и после его смерти жена, по выражению соседей, начала угасать. Услышав от своего преемника-врача неутешительные вести, доктор Арчи приехал из Денвера навестить ее. Он нашел ее в постели, в комнате, где не раз бывал, — красивую шестидесятилетнюю женщину с телом все еще крепким и белым, с волосами, выцветшими до очень бледно-желтого, заплетенными в две толстые косы на спине, с ясными и спокойными глазами. Когда доктор пришел, она сидела в постели и вязала. Он сразу почувствовал, как она рада его видеть, но вскоре понял, что она не настроена поправляться. Она сказала, что ей трудно обходиться без мистера Кронборга. Доктор с удивлением посмотрел на нее. Неужели она так сильно скучает по этому глупому старику? Доктор напомнил ей о детях.

— Да, — ответила она, — с детьми все хорошо, но они не заменят отца. Мы ведь поженились совсем молодыми.

И она продолжала вязать, а доктор пытливо смотрел на нее, думая о ее удивительном сходстве с Теей. Разница была скорее в степени, чем в сути. В дочери кипит непобедимый энтузиазм, у матери его нет. Но их костяк, основа очень похожи. Через минуту миссис Кронборг опять заговорила:

— Вы в последнее время не получали весточек от Теи?

Беседуя с миссис Кронборг, доктор понял, что на самом деле она хочет увидеть свою дочь Тею. Она лежала в постели день за днем и хотела этого спокойно и непрерывно. Он сказал, что в таком случае можно попросить Тею приехать домой.

— Я много думала об этом, — медленно произнесла миссис Кронборг. — Мне ужасно не хочется срывать ее с места — сейчас, когда она только-только начала приближаться к успеху. Думаю, ей пришлось нелегко, хотя она никогда не жаловалась. Возможно, она сама захочет приехать. Ей будет тяжело потерять нас обоих и ни с одним не попрощаться.

Вернувшись в Денвер, доктор Арчи написал Тее длинное письмо, в котором объяснил, что мать хворает и очень сильно хочет ее видеть, и попросил приехать хотя бы на несколько недель. Тея уже давно вернула ему долг, и он заверил, что, если ей вдруг не хватит на поездку, нужно только телеграфировать ему. Через месяц он получил от Теи лихорадочный ответ. Благодаря внутренним трениям в дрезденской опере у нее появилась неожиданная возможность выступить в большой роли. Когда это письмо дойдет до доктора, она уже успеет дебютировать как Елизавета в «Тангейзере». Она хочет поехать к матери больше всего на свете, но, если только не провалится в новой роли (чего не случится), никак не сможет покинуть Дрезден на полгода. Дело не в том, что она хочет остаться, — она вынуждена остаться, иначе потеряет все. Ближайшие несколько месяцев продвинут ее на пять лет вперед или отбросят так далеко назад, что бороться дальше будет бесполезно. Как только она освободится, то сразу съездит в Мунстоун и заберет мать с собой в Германию. Она уверена, что мать сможет прожить еще многие годы, ей понравятся немцы и немецкий уклад жизни и она сможет постоянно слушать музыку. Тея сообщала, что пишет матери и умоляет помочь в последний раз: набраться сил и подождать полгода, а потом она (Тея) сделает все. Матери больше никогда не придется и пальцем пошевелить.

Доктор Арчи сразу отправился в Мунстоун. Он очень верил в силу воли миссис Кронборг и считал, что, если призыв Теи подействует, она сможет поправиться. Но, когда его провели в знакомую комнату рядом с гостиной, у него упало сердце. Миссис Кронборг лежала на подушках безмятежная и обреченная. На комоде в ногах кровати стояла большая фотография Теи в той роли, в которой она должна была дебютировать. Миссис Кронборг указала на снимок:

— Правда, она очаровательна, доктор? Хорошо, что она не сильно изменилась. Я не раз видела ее такой.

Они поговорили о везении Теи. Миссис Кронборг получила телеграмму: «Первое выступление хорошо принято. Гора с плеч». В письме Тея написала: «Милая мама, если только ты поправишься, я смогу абсолютно все. Я добьюсь настоящего большого успеха, если ты приедешь ко мне. У тебя будет все, что ты захочешь, и мы всегда будем вместе. Я уже присмотрела домик, где мы поселимся».

— Семья — не такая уж радость, как о ней говорят, — сказала миссис Кронборг с легкой иронией, пряча письмо обратно под подушку. — Те дети, которые тебе не особенно нужны, всегда с тобой, совсем как нищие[123]. А способные уходят. Им нужно пробивать свой путь в мире. И кажется, чем способнее, тем дальше уходят. Раньше мне было жаль, что у вас нет семьи, доктор, но, может, так оно и лучше.

— Миссис Кронборг, Тея очень разумно пишет. Я не вижу причин, почему бы вам не поправиться и не прожить еще многие годы при должном уходе. Там вас будут наблюдать лучшие врачи мира, а жить с такой красавицей должно быть чудесно. — Он кивнул на фотографию молодой женщины, вероятно поющей Dich, theure Halle, grüss’ ich wieder[124]: глаза смотрят вверх, прекрасные руки блаженно раскинуты.

Миссис Кронборг довольно весело рассмеялась.

— Да, не правда ли? Будь отец еще здесь, я могла бы встрепенуться. Но иногда вернуться трудно. Или если бы у нее были неприятности, может, я бы встрепенулась.

— Но, дорогая миссис Кронборг, у нее именно неприятности, — увещевал ее старый друг. — Она сама говорит, что сейчас вы ей нужны как никогда. Готов поспорить, что она впервые в жизни умоляет кого бы то ни было о помощи.

Миссис Кронборг улыбнулась:

— Да, это мило с ее стороны. Но это пройдет. Когда такие вещи случаются далеко, они не оставляют большого следа, особенно если у тебя руки связаны и надо думать о своих обязанностях. Мой отец умер в Небраске, когда родился Гуннар — мы тогда жили в Айове, — и мне было жаль, но ребенок это искупил. Я тоже была любимицей отца. Так устроена жизнь, понимаете ли.

Доктор достал письмо Теи и прочитал его миссис Кронборг. Казалось, она слушает и не слушает одновременно. Когда он закончил, она задумчиво сказала:

— Я рассчитывала еще хоть раз услышать, как она поет. Но я всю жизнь довольствовалась теми радостями, что выпадали мне на долю. Я всегда наслаждалась пением Теи, когда она жила здесь, дома. Пока она занималась, я часто бросала работу, садилась в кресло-качалку и отдавалась звукам, словно пришла на представление. Я никогда не была из тех хозяек, что позволяют работе загнать себя в могилу. И когда она приводила сюда мексиканцев, я тоже всегда слушала. В общем… — Она взглянула на фотографию, как бы взвешивая все доводы. — …думаю, я получила от голоса Теи то счастье, которое он вообще может дать.

— Не сомневаюсь! — горячо согласился доктор. — Я и сам получил немало. Помните, как она, бывало, пела для меня те шотландские песни и дирижировала, покачивая головой, и ее косички подпрыгивали?

— «Потише, мой Афтон, ты волны кати»[125], как сейчас слышу. А бедный отец никогда не замечал, если фальшивил! Он, бывало, спрашивал: «Мать, как это ты всегда узнаешь, если попадают пальцем не в ту клавишу?»

Миссис Кронборг усмехнулась. Доктор Арчи взял ее за руку, все еще крепкую, как у молодой женщины.

— Ей повезло, что вы были способны это узнавать. Я всегда считал, что вы дали ей больше любого из учителей.

— Кроме Вунша — он был настоящим музыкантом, — уважительно сказала миссис Кронборг. — Я давала ей возможность, какую могла, в переполненном доме. Не пускала других детей в гостиную ради нее. Пожалуй, больше ничего я и не могла сделать. Если ее не беспокоили, присмотр был не нужен. С самого начала она гналась за этим, как терьер за крысами, бедняжка. Прямо-таки боялась этого. Поэтому я всегда поощряла ее увозить Тора на прогулки подальше. Вне дома оно ее не доставало.

После множества приятных совместных воспоминаний миссис Кронборг вдруг сказала:

— Я всегда понимала, почему она тогда уехала, не повидавшись с нами. О, я знаю! Вы не могли нам ничего рассказать. Вы были ей хорошим другом. Я этого никогда не забывала.

Она похлопала доктора по рукаву и рассеянно продолжила:

— С ней случилось что-то такое, о чем она не хотела мне говорить, потому и не приехала. Что-то произошло, когда она была с теми людьми в Мексике. Я долго беспокоилась, но, кажется, она справилась. Ей пришлось нелегко, когда она, еще такая юная, пробивалась одна, а мои фермы в Небраске обесценились напрочь, и я ничем не могла ей помочь. Не так надо отпускать девушку в большую жизнь. Но, думаю, чтобы там ни было, теперь она не побоялась бы мне рассказать.

Миссис Кронборг с улыбкой взглянула на фотографию.

— Не похоже, чтобы она кому-то была обязана, правда?

— Так и есть, миссис Кронборг. И никогда не была. Потому и заняла деньги у меня.

— О, я знала, что она никогда не позвала бы вас, если бы сделала что-то, способное нас опозорить. Она всегда была гордая.

Мать помолчала и слегка поменяла позу.

— Нам с вами, доктор, сильно повезло, что ее голос оказался таким прекрасным. Не всегда то, на что надеешься, оборачивается именно так. Пока старая миссис Колер была жива, она всегда переводила, что писали в немецких газетах, которые Тея присылала. Я и сама могла кое-что разобрать — немецкий не сильно отличается от шведского, — но старухе было в радость почитать. Она оставила Тее картину «Пожар Москвы». Я приберегла ее, завернула с шариками от моли и положила вместе с гобоем, который привез из Швеции дедушка Теи. Я хочу, чтобы она когда-нибудь взяла с собой в Швецию гобой моего отца.

Миссис Кронборг на мгновение умолкла и сжала губы, а потом добавила:

— Но, судя по всему, она повезет с собой в Швецию инструмент получше!

Ее тон прямо-таки ошеломил доктора: в нем звучала та же неистовая, непокорная гордость, которую он часто слышал в голосе Теи. Он с удивлением посмотрел на старую знакомую и пациентку. Все-таки чужая душа — потемки. Неужели эта женщина хранит в себе частицу того неподвижного пламени, из которого целиком состоит ее дочь?

— В последнее лето дома Тее пришлось нелегко, — заговорила миссис Кронборг так безмятежно, словно и не она только что полыхнула пламенем. — Другие дети бунтовали, думая, что я начну суетиться вокруг нее и могу вскружить ей голову. Мы как-то все разом спровоцировали ее, потому что не могли понять, зачем менять учителей и все такое. В том-то и беда с тихими, нехвастливыми детьми — их нельзя провоцировать, потому что никогда не знаешь, как далеко их это заведет. Что ж, грех жаловаться, доктор: Тея дала нам немало пищи для размышлений.

В следующий раз доктор Арчи приехал в Мунстоун уже для того, чтобы нести гроб на похоронах миссис Кронборг. Она лежала так безмятежно и величественно, что в Денвер он возвращался едва ли не как с похорон самой Теи Кронборг. Прекрасная голова в гробу казалась ему гораздо более реальной Теей, чем сияющая молодая женщина на фотографии, озирающая готические своды и приветствующая Чертог Песни.

IV

Ясным утром в конце февраля доктор Арчи с большим удобством завтракал в «Уолдорфе». Он приехал в Джерси-Сити ранним поездом, и красный ветреный рассвет над Северной рекой пробудил в нем аппетит. Попивая кофе, он просматривал утреннюю газету и увидел, что вечером в опере дают «Лоэнгрина». В списке исполнителей значилась фамилия «Кронборг». Такая прямолинейность несколько ошеломила доктора. «Кронборг» — на последней странице утренней газеты это впечатляло и в то же время казалось неуважительным, несколько грубым и нахальным. После завтрака он отправился в билетную кассу отеля и спросил у девушки-кассира, не может ли она дать ему что-нибудь на «Лоэнгрина», поближе к сцене. Он держался слегка неловко и гадал, заметила ли это кассирша. Даже если и заметила, вряд ли могла что-либо заподозрить. Перед кассой висели синие афиши, извещающие о составах опер на неделю. Вот большими буквами «Лоэнгрин», а ниже:

Так-то лучше. Кассирша дала ему билет — по ее словам, на превосходное место. Доктор заплатил и вышел к стоянке такси. Назвал водителю номер дома на Риверсайд-драйв и сел в машину. Конечно, не следует навещать Тею в день, когда вечером она должна петь. Он знал это, слава богу! Фред Оттенбург намекнул, что это была бы самая большая из всех мыслимых оплошностей.

Добравшись до дома по адресу, который столько раз надписывал на конвертах, доктор отпустил такси и пошел пешком. Дом, в котором жила Тея, был таким же безликим, как «Уолдорф», и таким же огромным. Он стоял чуть выше 116-й улицы, где Риверсайд-драйв сужается, а перед ней покатый берег спускается к Северной реке. Доктор Арчи прогуливался по дорожкам, пересекающим этот склон ниже уровня улицы, и видел над собой четырнадцать этажей гостиницы-апартаментов, возвышающейся отвесной скалой. Он понятия не имел, на каком этаже живет Тея, но, скользя взглядом по множеству окон, думал, что вид с любого этажа должен быть прекрасный. Грозная громада дома внушала ему такое чувство, будто он надеялся встретить Тею в толпе, но упустил ее. Он не очень-то верил, что она скрывается за одним из этих сверкающих окон или что он услышит ее сегодня вечером. Прогулка вышла удивительно невдохновляющей и ничего не дала доктору. Вспомнив совет Оттенбурга — выучить урок, — доктор отправился в оперный театр и купил либретто. Он даже привез из дома старый немецко-английский словарь Адлера. Пообедав, доктор устроился в раззолоченном номере «Уолдорфа» с большой сигарой и текстом «Лоэнгрина».

Начало оперы было назначено на 7:45, но уже в половине восьмого Арчи занял свое место справа в первом ряду бельэтажа. Он впервые был в Метрополитен-опере, и высота зрительного зала, роскошная отделка и широкие дуги балконов его впечатлили. Он с нарастающим предвкушением наблюдал, как зал наполняется публикой. Когда поднялся стальной занавес и музыканты оркестра заняли свои места, доктор заметно взволновался. Шквал аплодисментов, которыми приветствовали дирижера, взвинтил Арчи еще сильнее. Он обнаружил, что снял перчатки и скрутил их в тонкий жгутик. Когда погас свет и скрипки заиграли увертюру, зал показался еще больше — огромная яма, сумрачная и торжественная. Вся атмосфера была почему-то серьезнее, чем ожидал доктор.

Занавес открыл сцену на берегу Шельды, и доктор легко начал понимать происходящее. Он заинтересовался басом, поющим короля Генриха, и почти забыл, чего так нервно ждал, но тут глашатай начал зычным голосом вызывать Эльзу Брабантскую. Доктор осознал, что боится. В глубине сцены мелькнуло что-то белое, и стали выходить женщины: две, четыре, шесть, восемь, но все не те. Доктор подумал, что это чем-то похоже на лихорадку охотника — парализующий момент, когда первый лось, увенчанный огромными рогами, смотрит на тебя сквозь кусты; момент, когда мысли так поглощены стрельбой, что забываешь про ружье в руках, пока лось не махнет тебе на прощание с далекого холма.

И вдруг, не успел доктор выкинуть из головы лося, как появилась она. Да, несомненно, это она. Глаза опущены, но голова, щеки, подбородок — ошибки быть не может: она медленно выступала вперед, словно шла во сне. Кто-то обратился к ней, она лишь наклонила голову. Он снова что-то сказал, и она склонила голову еще ниже. Арчи забыл либретто в гостинице и не рассчитывал на такие долгие паузы. Он ожидал, что она появится, запоет и успокоит его. Кажется, все, кто собрался на сцене, ее ждут. Неужели она забыла партию? Почему, черт возьми, она не… Она издала звук, слабый. Люди на сцене зашептались, словно в замешательстве. Доктор ужаснулся, что было совершенно нелепо. Она ведь много раз выступала и знает, что делает. Она снова издала звук, но он не мог ничего разобрать. Тогда к ней обратился король, и Арчи начал припоминать нужное место в сюжете. Она вышла на авансцену, впервые подняла глаза, сцепила руки и запела: «Einsam in trüben Tagen»[126].

Да, это в точности как лихорадка охотника. Ее лицо, обращенное к залу, было прямо перед глазами доктора, но он решительно не мог ничего разглядеть. Наконец она запела, но доктор, к своему ужасу, оказался решительно неспособен и услышать ее. Он ощущал только гнетущее разочарование и неприятный страх. В конце концов он все-таки упустил ее. Что бы ни творилось на сцене, Теи там не было — для него.

Король прервал ее. Она запела снова: «In lichter Waffen Scheine»[127]. Арчи не заметил, когда прошла его охотничья лихорадка, но вскоре обнаружил, что сидит тихо в затемненном зале, не слушая, а грезя над рекой серебристого звука. Он чувствовал себя отдельным от других, одиноко дрейфующим на мелодии, будто давно плывет вместе с ней и уже заранее все знает. У него никак не получалось сосредоточиться, но когда он делал усилие, то, казалось, взирал сквозь возвышенное спокойствие на красивую женщину из далекой страны, где живут, чувствуют и понимают не так, как у него на родине. Но в лице этой женщины было что-то давно знакомое, только ярче и прекраснее. В юности он верил, что лица умерших выглядят на том свете именно так: те же, но светящиеся новым пониманием. Нет, Оттенбург не подготовил его!

Доктор восхищался и одновременно осознавал себя чужаком. Свидание земляков, на которое он как-то настроился, теперь казалось глупостью. Он больше не гордился тем, что знает певицу лучше всех зрителей, а стыдился собственной наивности. Ведь ему нечем похвастаться. Этой женщины он никогда не знал; она как-то поглотила его маленькую подругу, словно волк — Красную Шапочку. Какой бы прекрасной, сияющей и нежной она ни была, она охладила его старую привязанность; его чувства были уже неуместны. Она казалась гораздо, гораздо дальше от него, чем в те годы, когда жила в Германии. Пересечь океан доктор мог, но здесь меж ними пролегла некая черта, которую он не в силах переступить. Был миг, когда она обернулась к королю и просияла прежней, редкой, утренней улыбкой из детства, и доктору показалось, что она возвращается к нему. После второго призыва глашатая к защитнику Эльзы, когда она преклонила колени в страстной молитве, опять промелькнуло что-то знакомое — необузданное изумление, которое Тея когда-то была в силах вызвать. Но певица лишь напоминала ту девочку; она не была ею.

Когда вышел тенор, доктор бросил попытки втиснуть стоящую на сцене женщину в рамки своих драгоценных воспоминаний. Он принимал ее, насколько мог, такой, какой она была здесь и сейчас. Когда рыцарь поднял молящуюся девушку с колен и положил руку в латной перчатке ей на голову, когда она подняла к нему лицо, полное обожания и страстного смирения, Арчи отбросил последние оговорки. Он знал о ней не больше, чем сотни окружающих, которые сидят в полумраке и смотрят на нее, подобно ему самому, — кто с большим, кто с меньшим пониманием. Он знал об Эльзе не больше, чем об Ортруде или Лоэнгрине, даже меньше, потому что она шла дальше них, более последовательно воплощая легендарную красоту своего образа. Это видел даже доктор. Позы, движения, лицо, белые руки и пальцы — все было пронизано нежностью лепестков розы, теплым смирением, милостивой и все же (для доктора) безвозвратно отчуждающей красотой.

Во время балконной сцены во втором акте доктор был так же далек мыслями от Мунстоуна, как, несомненно, и певица. Более того, он ощущал восторг освобождения от личностей, от своего прошлого и от прошлого Теи Кронборг. Это очень похоже на военные похороны, сказал он себе, — так же возвышенно и обезличенно. В тебе умирает что-то старое, и из этого рождается нечто новое.

Во время дуэта с Ортрудой и великолепия свадебной процессии это новое чувство все росло и росло. В конце акта артистов несколько раз вызывали снова аплодисментами, и Эльза выходила кланяться зрителям — блистательная, изящная, воодушевленная, с той же ослепительной улыбкой. Но в целом перед занавесом она была более жесткой и сдержанной, чем во время действия. Арчи аплодировал вместе со всеми, приветствуя ее, но рукоплескал новому и удивительному, а не старому и дорогому. Его личная, присвоенная гордость за нее была вытеснена.

Во время антракта он прогуливался по фойе и кое-где в толпе слышал имя «Кронборг». На лестнице перед буфетом длинноволосый толстощекий юнец разглагольствовал перед кучкой старух о «Die[128] Кронборг». Из его слов доктор Арчи понял, что юнец познакомился с ней на трансатлантическом рейсе.

Когда представление закончилось, Арчи взял такси и отправился на Риверсайд-драйв. Он решил довести дело до конца сегодня вечером. Он вошел в вестибюль отеля, мимо которого прогуливался утром, и швейцар преградил ему путь. Доктор сказал, что ждет мисс Кронборг. Швейцар подозрительно посмотрел на него и спросил, назначена ли у него встреча. Доктор бесстыдно соврал, что да. Он не привык, чтобы его допрашивали швейцары.

Арчи сидел то в одном кресле с гобеленовой обивкой, то в другом, пристально следя за теми, кто входил в вестибюль и уезжал наверх на лифте. Он прохаживался и поглядывал на часы. Прошел целый час. Уже минут двадцать никто не входил с улицы, и вдруг появились две женщины с охапками цветов, а за ними — высокий молодой человек в форме шофера. Арчи направился к той из женщин, что была повыше ростом, закутана в вуаль и очень твердо несла голову. Он встал прямо перед ней, как раз когда она подошла к лифту. Он не преградил ей дорогу, но что-то в его позе вынудило ее остановиться. Она пронзила его вызывающим взглядом сквозь белый платок, закрывший лицо. Затем подняла руку и откинула платок. На бровях и ресницах еще оставался грим. Она была очень бледна, лицо осунулось и покрылось резкими линиями. Доктор с упавшим сердцем подумал, что она выглядит лет на сорок.

Ее подозрительный, озадаченный взгляд медленно прояснился.

— Прошу меня извинить, — пробормотал доктор, не зная, как лучше обратиться к ней здесь, при швейцарах, — я пришел прямо с оперы. Я просто хотел пожелать спокойной ночи.

Не говоря ни слова, все еще с недоверчивым видом она втолкнула доктора в лифт. Пока они неслись вверх, она держала его за предплечье и отводила взгляд, хмурясь, словно пытаясь что-то вспомнить или осознать. Когда лифт остановился, она вытолкнула доктора через другую дверь, которую открыла горничная, в квадратную прихожую. Там она опустилась в кресло и посмотрела на него снизу вверх.

— Почему вы не дали мне знать? — хрипло спросила она.

Арчи услышал собственный прежний смущенный смех, редкий для него теперь:

— О, я хотел попытать счастья, как простой смертный. Мы так давно не виделись!

Она взяла его руку в толстой перчатке и поникла головой.

— Да, мы давно не виделись, — сказала она так же хрипло, — и столько всего случилось.

— И вы так устали, а я, неуклюжий старый болван, вломился к вам сегодня вечером, — посочувствовал доктор. — Простите меня на этот раз.

Он наклонился и успокаивающе положил руку ей на плечо. И почувствовал, как сильная дрожь пробежала по ней с головы до ног.

Все еще закутанная в шубу, она бросилась ему на шею и обняла.

— Ох, доктор Арчи, доктор Арчи, — она затрясла его, — не отпускайте меня. Держите меня крепче, раз уж вы здесь. — Она рассмеялась, одновременно отстраняясь от него и выскальзывая из шубы. Шубу она уронила, предоставляя горничной ее подобрать, толкнула доктора в гостиную и зажгла свет.

— Дайте-ка я на вас погляжу. Да, руки, ноги, голова, плечи — все то же самое. Вы нисколько не постарели. Обо мне не сказать того же самого, правда?

Она стояла посреди комнаты в белой шелковой блузке и короткой черной бархатной юбке, чем-то напоминая детский стишок про старушку, которой хулиган-торговец обкорнал подол. Тею явно обкорнали и ощипали. Волосы были разделены на прямой пробор и плотно стянуты — прическа под парик. Она походила на беженку, которая спаслась, схватив первую попавшуюся одежду. У доктора Арчи мелькнула нелепая мысль, что Тея убегала от той, другой женщины в оперном театре, которая жестоко с ней обходится. Он шагнул вперед.

— Я тебя совершенно не знаю, Тея, — если мне все еще позволено к тебе так обращаться.

Она взялась за воротник его пальто.

— Да, обращайтесь ко мне так, пожалуйста. Мне приятно. Вы немного пугаете меня, но, думаю, я пугаю вас еще больше. После такой длинной партии, да еще на таких высоких нотах, я всегда выгляжу пугалом.

Она рассеянно вытащила платок из нагрудного кармана его пиджака и начала стирать с бровей и ресниц остатки туши.

— Сегодня вечером я не могу быть с вами долго, но немножко все же хочу побыть. — Она толкнула его в кресло. — Завтра я буду больше похожа на себя. Не запоминайте меня такой, как сейчас. Приходите завтра в четыре часа пить чай. Сможете? Хорошо.

Она села в низкое кресло рядом с ним и подалась вперед, сведя плечи. Лишенная длинных волос и длинных одежд, она казалась неуместно молодой и вместе с тем неуместно старой.

— Как так получилось, что вы здесь? — вдруг спросила она. — Как вы могли покинуть серебряную шахту? Я бы не смогла! Уверены, что вас там никто не обманет? Но вы все объясните завтра. — Она помолчала. — Помните, как вы однажды зашили меня в компресс? Жаль, что нельзя сделать это сегодня. Мне нужен компресс с головы до пят. На спектакле произошло нечто весьма неприятное. Вы сказали, что были в зрительном зале? О, не говорите ничего. Я всегда точно знаю, как все прошло, к сожалению. В сцене на балконе я была ужасна. Она у меня никогда не выходит. Вы не заметили? Скорее всего, нет, но я-то заметила.

Тут в дверях появилась горничная, и хозяйка поднялась.

— Ужин? Хорошо, иду. Я бы предложила вам остаться, доктор, но еды не хватит на двоих. Того, что они присылают, обычно и одному мало, — с горечью сказала она. И снова напрямую обратилась к Арчи: — Я еще не почувствовала вас по-настоящему. Вас здесь не было. Вы только возвестили свое появление и обещали прийти завтра. Вы меня тоже не видели. Это не я. Но завтра я буду ждать вас здесь, вся, целиком! Доброй ночи, до завтра.

Она рассеянно похлопала его по рукаву и слегка подтолкнула к двери.

V

Арчи вернулся в гостиницу в два часа ночи и обнаружил под дверью визитную карточку Фреда Оттенбурга с нацарапанным сообщением: «Когда вернетесь, позвоните, пожалуйста, в номер 811 этого отеля». По телефону ответил Фред:

— Это вы, Арчи? Вы не зайдете? Я ужинаю и не откажусь от компании. Поздно? Какая разница? Я вас не задержу надолго.

Арчи сбросил пальто и отправился в номер 811. Он застал Оттенбурга в гостиной, у стола, накрытого на двоих: Фред как раз подносил спичку к спиртовке под блюдом.

— Я сам занимаюсь угощением, — бодро объявил он. — Я отпустил официанта в полночь, после того как он все приготовил. Арчи, с вас отчет.

Доктор рассмеялся, указывая на три ведерка для охлаждения вина, стоящие под столом:

— Ждете гостей?

— Да, двоих. — Оттенбург поднял два пальца. — Вас и мое лучшее «я». Оно любит выпить, и я не часто его приглашаю. Известно, что оно может вызвать у меня головную боль. Так где же вы были, Арчи, до этого возмутительного часа?

— Ба, да вы сидели на диете! — воскликнул доктор. Он порылся в кармане в поисках носового платка, но нашел только белые перчатки и бросил их на кресло.

Оттенбург был в вечернем костюме и подчеркнуто элегантных туфлях. Белый жилет, на котором доктор остановил пытливый взгляд, был застегнут на все пуговицы до единой, и в петлице торчала камелия. Фред был подчеркнуто почищен, ухожен и выхолен. Его сдержанное возбуждение разительно отличалось от обычной непринужденной сердечности, хотя он хорошо следил за лицом и позами. На подносе стояла пустая пинтовая бутылка из-под шампанского и бокал. Он уже принял для начала, сказал себе доктор, и, вероятно, будет работать на полную катушку, пока не закончит. В нем уже сейчас чувствовалось что-то стремительное.

— Где я был? — Доктор наконец вернулся к вопросу Фреда. — Полагаю, там же, где и вы. Почему вы не сказали, что приезжаете?

— А я и не собирался. — Фред приподнял крышку спиртовки и помешал содержимое. Он стоял по другую сторону стола, держа крышку платком. — Мне и в голову такое не приходило. Но Лэндри, молодой человек, который аккомпанирует Тее и снабжает меня информацией, телеграфировал, что мадам Райнекер уехала в Атлантик-Сити с больным горлом и у Теи может появиться шанс спеть Эльзу. До того она пела ее в Нью-Йорке всего два раза, а в Дрездене я ее пропустил. Так что я приехал. Добрался сюда в четыре часа, увидел вас в гостевой книге, но решил не вмешиваться. Вам страшно повезло, что вы оказались здесь, как раз когда она выступала в этой роли. Лучшего момента не придумаешь.

Оттенбург помешал содержимое блюда, быстрее двигая ложкой, и добавил еще хереса.

— А где вы были после полуночи, позвольте спросить?

Арчи с несколько смущенным видом сел на хрупкий золоченый стул, который закачался под ним, и вытянул длинные ноги.

— Что ж, если хотите знать, я имел жестокость пойти повидать ее. Хотел удостовериться, что это она. Не мог ждать.

Оттенбург быстро накрыл подогреваемое блюдо крышкой и отступил на шаг.

— Да ладно? Ну и ну! Смелость города берет. Итак. — Он наклонился, чтобы повернуть вино во льду. — Какова же она?

— Мне показалось, слегка ошарашена и порядком измотана. Похоже, недовольна своим выступлением: она сказала, что не проявила себя должным образом в сцене на балконе.

— Что ж, если и не проявила, то она не первая. Мерзкая штука — ложится как раз на переходные ноты в голосе.

Фред вытащил бутылку из ведерка со льдом и вынул пробку. Подняв бокал, он многозначительно взглянул на Арчи.

— Сами знаете за кого. Поехали!

Он осушил бокал с удовлетворенным вздохом. Убавил огонь под спиртовкой и остался стоять, задумчиво глядя на угощение.

— Что ж, она справилась! Арчи, вы поставили на победителя. Поздравляю.

Фред налил себе еще бокал.

— Теперь вам надо поесть, и мне тоже. Давайте, слезайте с этого насеста для канарейки и найдите нормальное кресло. Это блюдо, должно быть, неплохое — предложение метрдотеля. Пахнет приятно. — Он склонился над спиртовкой и начал раскладывать содержимое блюда. — Совершенно безобидно: грибы, трюфели и немножко крабов. А теперь откровенно, Арчи, ну как вам?

Арчи искренне улыбнулся другу и покачал головой:

— Конечно, все это было далеко за пределами моего понимания, но сердце забилось чаще. Видимо, общее возбуждение захватило меня. Мне нравится ваше вино, Фредди. — Он поставил бокал. — Сегодня оно попадает в точку. Так она была хороша? Вы не разочарованы?

— Разочарован? Дорогой Арчи, это именно тот высокий голос, о каком мы мечтаем: такой чистый и в то же время такой мужественный и человечный. Подобное сочетание у сопрано попадается нечасто.

Оттенбург сел и повернулся к доктору, говоря спокойно и пытаясь развеять явную растерянность собеседника:

— Видите ли, Арчи, есть сам голос, такой прекрасный и неповторимый, но есть еще и нечто другое: то, что в нем отзывается на каждый оттенок мысли и чувства, спонтанно, почти бессознательно. Этот колорит у певца должен быть врожденным, его нельзя приобрести; у многих прекрасных голосов нет и намека на него. Это почти как дополнительный дар — самый редкий из всех. Дело в том, что голос — это и есть одновременно и разум, и сердце. Он не может ошибиться в интерпретации, потому что его сердцевина и составляет всякую интерпретацию. Вот почему ощущаешь такую уверенность в ней. Послушаешь ее час или около того — и уже ничего не боишься. Все мелкие страхи, которые бывают с другими артистами, исчезают. Тогда устраиваешься поудобнее и говоришь себе: «Нет, этот голос никогда не предаст». «Treulich geführt, treulich bewacht»[129].

Арчи с завистью смотрел на возбужденное, торжествующее лицо Фреда. Как же здорово, должно быть, по-настоящему понимать, что она делает, а не довольствоваться чужими рассказами, думал доктор. Он взял бокал и вздохнул.

— Похоже, сегодня мне нужно как следует остыть. Я буду рад хоть ненадолго забыть о партии реформ. — И продолжил уже серьезно: — Да, Фред, мне показалось, это звучало очень красиво, и сама она тоже была очень красива. Я и не воображал, что она может быть такой красавицей.

— Потрясающая, правда ведь? Каждая поза — картина, и всегда правильная картина, полная легендарной, сверхъестественной сути, которую она в нее вкладывает. Такое исполнение молитвы Эльзы я слышу впервые. А как она смотрела! Через весь зрительный зал и через стену навылет. Конечно, когда есть Эльза, которая может так видеть сквозь стены, видения и рыцари Грааля приходят сами собой. После ухода Лоэнгрина эта девушка станет настоятельницей монастыря. Она создана для того, чтобы жить идеями и воодушевлением, а не мужем.

Фред сложил руки на груди, откинулся назад в кресле и тихо запел:

— In lichter Waffen Scheine, Ein Ritter nahte da[130].

— Разве она не умирает в конце? — осторожно спросил доктор.

Фред улыбнулся и протянул руку под стол.

— Некоторые Эльзы умирают, а она нет. У меня осталось отчетливое впечатление, что она только начала. Холодненького, доктор.

Он ловко обернул салфетку вокруг зеленого стекла, пробка подалась и выскочила с мягким хлопком.

— А теперь нам нужен еще один тост. На этот раз ваша очередь.

Доктор наблюдал за игрой пузырьков в бокале.

— Тот же тост, — сказал он, не поднимая глаз. — Этого достаточно. Я нс перекрою вашу ставку.

Фред наклонился вперед и пристально посмотрел ему в лицо.

— В том-то и дело, поднимать ставку уже некуда. Повторим!

— Повторим, и опять за нее же!

Доктор поставил бокал.

— Похоже, сегодня это лекарство на меня не действует. — Он закурил сигару. — Честно говоря, Фредди, я бы хотел лучше понимать, к чему она стремится. Мне завидно, что вы так в этом разбираетесь, а я — нет.

— Разбираюсь? — Фред вскочил. — В бога душу, она пустила вас в дом сегодня ночью! Когда любого другого она спустила бы с лестницы, насколько я ее знаю. Оставьте мне хоть что-нибудь; чтобы я мог хоть как-то оправдать пять баксов, потраченные на билет.

— По-моему, за свои пять баксов вы получили немало, — горестно сказал Арчи. — И именно это в конечном счете ее волнует — что люди получают.

Фред закурил, затянулся пару раз и отбросил сигарету. Он развалился в кресле, бледный и осунувшийся от жестокой сосредоточенности, которая таится в солнечных тенях виноградника. Голос звучал непривычно отстраненно, словно откуда-то издалека:

— Видите ли, Арчи, все очень просто, это естественное развитие. Это именно то, о чем говорил Малер еще тогда, в самом начале, когда она пела Воглинду. Идея, основная идея пульсирует за каждым тактом ее пения. Она упрощает персонаж до музыкальной идеи, на которой он построен, и все подчиняет ей. Люди, болтающие о том, что она великая актриса, похоже, не улавливают, откуда у нее берется это понимание. Все сводился к ее изначальному дару, ее огромному музыкальному таланту. Вместо того чтобы изобретать кучу ходов и уловок для обрисовки образа, она постигает его суть и позволяет музыкальному рисунку позаботиться обо всем. Партитура выливает ее в формы этих прекрасных поз, заставляет свет и тени скользить по ее лицу, поднимает и роняет ее. Она стоит на партитуре, как раньше стояла на музыке Рейна. Рассказывайте мне про ритм!

Доктор с сомнением нахмурился, когда над скатертью показалась третья бутылка:

— Вы не слишком увлеклись?

Фред рассмеялся.

— Нет, я трезвею. Видите ли, наш ужин плавно перешел в завтрак, вроде свадебного завтрака. Я себя чувствую как-то свадебно. Но я не против. Знаете, — продолжал он, пока вино булькало в бокал, — вчера вечером, когда заиграл свадебный марш, мне пришло в голову, что любой дурак может заказать его себе для похода к алтарю с какой-нибудь шлюшкой, которой удалось его окрутить. Но не каждому выпадает увидеть… ну, то, что мы увидели вчера вечером. В жизни есть и свои утешения, доктор Говард Арчи, хоть они и приходят замаскированными. Вы смотрели на нее, когда она спускалась по лестнице? Интересно, откуда у нее этот взгляд яркой утренней звезды? Достает до последнего ряда галерки. Я самые разные места в зале перепробовал. Открою вам секрет, Арчи: эта пробивная сила была одним из первых признаков, по которым я догадался. Я заметил это еще там, в Аризоне, на открытом пространстве. Это, сказал я себе, присуще только великим.

Фред встал и начал ритмично расхаживать по комнате, засунув руки в карманы. Доктора удивляло, что он не шатается и движется совершенно свободно. Только в речи слышались легкие запинки.

— Понимаете, Арчи, Эльза — это не совсем та партия, которая подходит голосу Теи, как я его себе представляю. Такая роль слишком лирична для нее. Она справляется, но в этой роли нет ничего, что село бы на нее как влитое, кроме разве что длинного дуэта в третьем акте. Там, конечно… — Он вытянул руки, словно что-то измеряя. — …мы точно понимаем, где находимся. Но погодите, вот ей дадут спеть что-нибудь, что действительно ляжет в ее голос, и я буду праздновать еще сильнее.

Арчи разгладил скатерть рукой.

— Фред, сильнее уже совершенно точно некуда.

Оттенбург запрокинул голову и рассмеялся:

— Это энтузиазм, доктор. Не вино. Я испытывал такой же душевный подъем из-за всякой ерунды: обедов пивоваров и политических оргий. Вы, Арчи, тоже иногда позволяете себе экстравагантные поступки. И больше всего мне в вас нравится именно этот энтузиазм, совсем не практичный и не благоразумный, откровенно донкихотский. Вы не совсем то, чем кажетесь, и сами кое-что скрываете. Живя среди волков, вы сами волком не стали. Lupibus vivendi non lupus sum[131].

Доктор как будто смутился:

— Я просто думал о том, какой усталый у нее был вид, словно ее ощипали, сорвали с нее дивное оперение, а все удовольствие досталось нам. Нам бы не сидеть тут и веселиться, а уныло отправиться спать.

— Я понимаю, о чем вы. — Оттенбург подошел к окну и распахнул его. — На улице чудесная ночь: старуха-луна как раз садится. В воздухе пахнет утром. В конце концов, Арчи, подумайте об одиноких и довольно унылых часах, которые мы провели в ожидании всего этого, в то время как она… веселилась.

Арчи приподнял брови:

— Сегодня у меня не сложилось впечатления, что она особо веселится.

— Я не про это. — Фред повернулся лицом к лампе, спиной к окну. — Это, — кивнул он на ведерко со льдом, — лишь дешевое подражание, которое может купить любой жалкий олух с корявыми пальцами, чтобы ощутить, как истончается его скорлупа. Но поверь мне: неважно, чем она платит или насколько сочтет нужным солгать об этом; настоящее, главное наслаждение принадлежит ей.

Он прислонился к подоконнику и скрестил руки.

— Любой, у кого столько голоса, столько таланта и столько красоты, переживает свой звездный час. Ее час, — решительно продолжал он, — когда она может сказать: «Вот оно, наконец, wie im Traum ich…»[132]. «Как в видениях сна, как в желаньях моих»[133].

Он помолчал, крутя за стебелек цветок из петлицы и остекленелым взглядом уставясь в пустую стену.

— Сегодня даже я могу так сказать, Арчи, — медленно произнес он. — «Как в видениях сна, как в желаньях моих». А теперь, доктор, можете идти. Я восхитительно пьян, но не от французской лозы.

Доктор поднялся. Фред выбросил цветок в окно за спиной и сделал несколько шагов к двери.

— Послушайте, — обратился он к гостю, — у вас назначена встреча?

Доктор замер, держась за ручку двери:

— Вы имеете в виду — с Теей? Да. Я должен быть у нее в четыре часа… если б вы меня не парализовали.

— Что ж, вы ведь не съедите меня, правда же, если я нагряну и пришлю ей визитку? Она, скорее всего, отошьет меня, но это не заденет моих чувств. Если она меня выставит, то передайте ей от меня вот что: если она решит поступать назло мне, ей придется выколоть себе оба глаза, а этого она не может себе позволить. Спокойной ночи, Арчи.

VI

На утро после того, как Тея Кронборг пела Эльзу, ближе к полудню, она беспокойно пошевелилась в постели. Комнату затемняли двойные шторы, и к тому же день выдался пасмурный. Тея перевернулась на другой бок и попыталась вновь забыться сном, зная, что это бесполезно. Она боялась проснуться вялой и разочарованной после большого усилия. Первым всегда приходило чувство тщетности подобных стараний и нелепости чрезмерного усердия. До определенного предела, условных восьмидесяти градусов, устремления художника могут быть сытыми и комфортными, методичными и благоразумными. Но если двигаться дальше, стремясь к отвесной вертикали, то выходишь на открытое пространство и становишься уязвим. Говорят, что в высших сферах можно стать божественным, но гораздо вероятнее стать смешным. Публике как раз и нужно примерно восемьдесят градусов: если дать ей больше, она высморкается и освищет тебя. По утрам Тея была совершенно уверена: все, что выше крепкого середняка, не вполне здраво. Конечно, очень малая доля этого избыточного пыла, так дорого обходящегося художнику, проникает со сцены в зал. Такие сомнения поджидали Тею и набрасывались на нее каждый раз, когда она просыпалась. Они кружили над ее постелью, как стервятники.

Она, не открывая глаз, пошарила под подушкой в поисках носового платка. Смутно помнилось: должно случиться что-то необычное, этот день сулит больше пугающих возможностей. Она чего-то страшится, но чего? Ах да, доктор Арчи должен прийти в четыре.

Такая реальность, как доктор Арчи, всплывающая из прошлого, напоминала о разочарованиях и потерях, об утраченной свободе; напоминала о голубых и золотых утрах давным-давно, когда Тея просыпалась, охваченная радостью от обретения своего драгоценного «я» и своего драгоценною мира; когда она не валялась в постели до одиннадцати, словно туша, выброшенная волнами на берег. В конце концов, зачем он приехал? Прошло столько времени, столько всего случилось. То, что она потеряла, он сразу заметит. А то, что приобрела, вряд ли разглядит. Он и все, что он олицетворял, жили для нее как воспоминания. Во сне, в часы болезни или изнеможения она возвращалась к ним и прижимала их к сердцу. Но в виде воспоминаний они нравились ей больше. Они не имели ничего общего с борьбой, из которой состояла ее реальная жизнь. Тея приуныла от мысли, что ей не хватит гибкости быть той, кого ожидает увидеть старый друг, той, кем она сама хотела бы с ним быть.

Она потянулась к звонку и позвонила дважды — сигнал горничной, чтобы заказывала завтрак. Встала, подняла шторы и включила воду в ванной, на ходу с опаской заглянув в зеркало. Ванна обычно поднимала ей настроение, даже таким унылым утром, как это. Белая ванная комната, размерами едва ли меньше спальни, была для Теи убежищем. Когда она запирала за собой дверь, все тревоги и досады оставались по ту сторону. Ни горничная, ни администрация, ни письма, ни аккомпаниатор теперь до нее не доберутся.

Она закрутила косы вокруг головы, сбросила ночную рубашку и сделала несколько движений шведской гимнастики. Она снова становилась созданием природы и именно такой нравилась себе больше всего. Она в предвкушении скользнула в ванну и принялась плескаться и барахтаться. Тея многое делала второпях, но в ванной не торопилась никогда. Щетки, мочалки и мыло были для нее игрушками, она по-настоящему играла в воде. Собственное тело всегда радовало ее взгляд. Когда она была удручена заботами, когда ум казался старым и усталым, свежесть ее физического «я», длинные, крепкие линии, гладкость кожи вселяли в нее уверенность. Сегодня утром, из-за пробудившихся воспоминаний, она разглядывала себя внимательнее обычного и не была разочарована.

Лежа в ванне, Тея начала тихонько насвистывать арию для тенора Ah! Fuyez, douce image[134], почему-то подходящую к купанию. Она ринулась под холодный душ, с визгом выскочила, ступила на коврик румяная и сияющая, вскинула руки над головой и поднялась на цыпочки, удерживаясь в этой позе сколько смогла. Опустившись на пятки и растираясь полотенцами, она снова затянула арию и поняла, что теперь ей по силам встреча с доктором Арчи. Тея вернулась в постель, и горничная подала туда завтрак, а вместе с ним письма и утренние газеты.

— Тереза, позвони мистеру Лэндри и спроси, сможет ли он прийти в половине четвертого, и закажи чай на пять часов.

Когда Говард Арчи пришел в апартаменты Теи, его провели в музыкальную комнату за небольшой приемной. Тея сидела на диване с той стороны рояля, разговаривая с молодым человеком, которого позже представила как своего друга мистера Лэндри. Когда она поднялась и пошла доктору навстречу, он испытал глубокое облегчение, внезапную благодарность. Она больше не выглядела остриженной и ощипанной, ошеломленной и загнанной.

Доктор Арчи не обратил внимания на молодого человека, которому его представили. Он стоял как вкопанный, держал Тею за руки и не отпускал, упиваясь легкими, живыми дугами ее волос, ясными зелеными глазами, сильной, ослепительно белой шеей над зеленым бархатным платьем. Подбородок был прелестен, как всегда, щеки такие же гладкие. Все вчерашние морщины исчезли. Только в уголках глаз, между глазом и виском, едва заметно угадывался будущий оттиск — будто котенок ударил лапкой, игриво намекая, где когда-нибудь пройдут борозды от кошачьих когтей. Доктор разглядывал Тею без малейшего смущения. Вчера вечером все было неловко, но теперь, держа ее за руки, он чувствовал своего рода гармонию между собой и ею, восстановление доверия.

— И все-таки, Тея, несмотря ни на что, я по-прежнему тебя узнаю, — пробормотал он.

Она взяла его под руку и подвела к молодому человеку, стоявшему у рояля:

— Мистер Лэндри все про вас знает, доктор Арчи. Я ему о вас рассказываю уже много лет.

Пока мужчины пожимали друг другу руки, она стояла между ними, объединяя их своим присутствием и взглядами.

— Когда я впервые приехала в Германию, Лэндри там учился. Он был так добр, что репетировал со мной, когда я не могла позволить себе аккомпаниатора больше, чем на два часа в день. Мы привыкли работать вместе. Он тоже певец и занимается своей карьерой, но по-прежнему умудряется уделять мне время. Я хочу, чтобы вы подружились.

Она улыбнулась им обоим. Арчи заметил, что комнаты, полные вчерашних цветов, обставлены в светлых тонах. Гостиничная унылость немного смягчалась роскошным белым роялем «Стейнвей», белыми книжными полками с кучей книг и нот, рисунками с изображением балерин и очень глубоким диваном позади рояля.

— Конечно, вы видели газеты? — виновато спросил Арчи.

— Очень хвалят, правда? У них явно заниженные ожидания. Эльза на самом деле не совсем подходит моему голосу. Я могу спеть эту партию, но приходится прилагать усилия.

— Именно это сегодня утром сказал Фред Оттенбург, — смело выпалил доктор.

Они продолжали стоять втроем у рояля, где серый дневной свет был ярче всего. Тея с интересом поглядела на доктора:

— Фред в городе? Тогда это от него… цветы, которые пришли вчера вечером без карточки. — Она указала на белую сирень на подоконнике. — Да, он, конечно, знал, — задумчиво проговорила она. — Давайте-ка присядем. Лэндри, сейчас для вас будет чай. Он совсем не может без чая. — Эта неодобрительная реплика в сторону была адресована Арчи. — А теперь скажите, доктор, вам действительно понравилось вчера или было неловко? Вам не казалось, что я пытаюсь удержать шляпу бровями?

Он улыбнулся:

— Ощущения очень разнообразные. Но именно такого не возникло. Я вообще не был уверен, что это ты. Потому и пришел сюда вчера вечером. Мне казалось, что я тебя потерял.

Она наклонилась к нему и ободряюще коснулась его рукава.

— Значит, мое выступление не выглядело мучительной борьбой? Лэндри вчера вечером пел в «Вебере и Филдсе»[135]. Он пришел, когда спектакль был уже наполовину окончен. Но я вижу, репортер из «Трибьюн» счел, что я прилагаю титанические усилия. Ты видел эту заметку, Оливер?

Доктор Арчи впервые пристально взглянул на рыжеволосого молодого человека и встретил взгляд живых карих глаз, шутливых и искренних. Мистер Лэндри не обладал внушительной внешностью. Он был низкорослый и неуклюже сложенный, с красным лоснящимся лицом и острым носиком, будто выструганным из дерева и вечно нюхающим воздух в поисках чего-нибудь. И все же именно этот странный клювик вместе с глазами делал его лицо хоть сколько-нибудь похожим на лицо. Издалека Лэндри напоминал мальчишку-посыльного из бакалейной лавки в маленьком городке. Одежда словно нарочно подчеркивала всю его нелепость: короткий пиджачок наподобие детской курточки и жилет с причудливым узором из веточек и крапинок поверх сиреневой рубашки.

Приглушенно задребезжал телефон, и мистер Лэндри вскочил.

— Позвольте, я возьму? — Он подошел к письменному столу и снял трубку. — Мистер Оттенбург внизу, — сказал он, повернувшись к Тее и прижимая трубку к пиджаку.

— Скажи, пусть поднимается, — без колебаний ответила она. — Доктор Арчи, как долго вы пробудете в городе?

— О, несколько недель, если позволишь. Я не стану путаться под ногами и обременять тебя, но хочу попробовать дотянуться до твоего уровня, хотя, боюсь, уже поздновато начинать.

Тея встала и легонько тронула его за плечо.

— Что ж, моложе вы уже не станете, правда?

— Кто знает, — мужественно ответил доктор.

В дверях появилась горничная и возвестила приход мистера Фредерика Оттенбурга. Вошел Фред: очень нарядный, подумал доктор, глядя, как тот склоняется нал рукой Теи. Фред, все такой же бледный, выглядел несколько смущенно, а прядь волос, свисавшая на лоб, была явно влажной. Но черный костюм, серый галстук и гетры выглядели безупречно; доктор знал, что для него самого такая безупречность недостижима, как бы ни старался его верный раб, денверский галантерейщик Ван Дюзен. Арчи знал: чтобы так носить вещи, нужно учиться этому смолоду. Даже если он купит точно такую же, как у Оттенбурга, шелковую шляпу, через неделю она истреплется и никогда не будет смотреться на нем так хорошо.

Оттенбург поприветствовал Тею по-немецки, и, пока она отвечала на том же языке, Арчи присоединился к мистеру Лэндри у окна.

— Мистер Оттенбург говорит, что вы с ним друзья.

Глаза мистера Лэндри сверкнули:

— Да, я обязательно встречаюсь с ним, когда он в городе. Встречался бы, даже если бы он не присылал мне таких чудесных рождественских подарков: русскую водку по полдюжины бутылок за раз!

Тея позвала их:

— Идите сюда, мистер Оттенбург в гостях у всех нас. Вот и чай.

Горничная открыла дверь, и двое официантов, присланных снизу, вошли с накрытыми подносами. Чайный стол стоял в гостиной. Тея увлекла за собой Оттенбурга, чтобы осмотреть сервировку.

— Где ром? А, да, вот в этом! Кажется, всё на месте, но пришлите еще варенья из смородины и мягкого сыра для мистера Оттенбурга. И минут через пятнадцать принесите свежих тостов. Это все, спасибо.

Следующие несколько минут все звенели чашками и передавали друг другу сахар.

— Лэндри всегда пьет с ромом. Хорошо, что он один такой. Я уверена, это вредно.

Тея разливала чай стоя и с максимальной скоростью, словно это был перекус в вокзальном буфете на бегу между поездами. Чайный столик и комнатка, в которой он стоял, выглядели несоразмерными широкому шагу Теи, ее длинным рукам и энергичным движениям. Доктор Арчи с удовольствием отметил живость ее фигуры. Под облегающим бархатом тело казалось независимым и неукротимым.

Они перешли с тарелками и чашками обратно в музыкальную комнату. Когда Тея последовала за ними, Оттенбург вдруг поставил свой чай.

— Ты ничего не взяла? Позволь, я за тобой поухаживаю.

Он двинулся обратно к столу.

— Нет, спасибо, ничего не надо. Я собираюсь пробежать для вас эту арию — убедить, что я могу ее спеть. Как прошел дуэт со Шлагом?

Она стояла в дверях, и Фред подошел к ней:

— Лучше ты никогда не споешь. Ты идеально вписала в него свой голос. Каждый нюанс… изумительно!

— Думаешь? — Она покосилась на него и произнесла эти слова с грубоватой застенчивостью, никого не обманывающей и не призванной обманывать. Ее тон означал: «Продолжай. Мне нравится, но я смущаюсь».

Фред удерживал ее в дверях и продолжал нахваливать неистово минут пять. Тея принимала это слегка стеснительно, все время словно колеблясь, будто ее остановили на ходу и она пытается обойти препятствие. Но она не особенно старалась пройти, а на щеках играл румянец. Фред говорил по-немецки, и Арчи улавливал ее редкие «Ja? So?»[136] — скорее бормотание, чем речь.

Когда они вернулись к Лэндри и доктору Арчи, Фред снова взялся за чай:

— Я вижу, в субботу вечером ты поешь Венеру. Неужели тебе никогда не дадут спеть Елизавету?

Она пожала плечами:

— Только не здесь. Здесь слишком много певцов, а руководство боится пробовать новых. Представь себе, в прошлом году я приехала в октябре и только в начале декабря впервые вышла на сцену! Я часто жалею, что уехала из Дрездена.

— И все же, — возразил Фред, — в Дрездене тесно.

— Вот именно, и я начинаю скучать по этой тесноте. В Нью-Йорке все безлично. Здешняя публика никогда не знает, чего хочет, и никогда не хочет одного и того же дважды. Я предпочла бы петь там, где люди упрямы и швыряют в тебя морковкой, если делаешь не так, как им нравится. Здешний зал великолепен, и вечерняя публика меня вдохновляет. Терпеть не могу дневные спектакли — все равно что петь на Kaffeklatsch.

Она встала и зажгла свет.

— Ах! — воскликнул Фред. — Зачем ты это делаешь? Это сигнал, что чай окончен.

Он встал и вытащил перчатки.

— Вовсе нет. Ты еще будешь в городе в субботу вечером? — Она села на скамейку у рояля и уперлась локтем в клавиатуру. — Елизавету поет Неккер. Уговори доктора Арчи пойти. Все, что она поет, стоит послушать.

— Но она так сдает. В последний раз, когда я ее слышал, у нее вообще не было голоса. Она плохая вокалистка!

Тея оборвала его:

— Она великая артистка, в голосе или нет, и единственная здесь. Если хочешь большой голос, можешь взять мою вчерашнюю Ортруду — достаточно большой и достаточно вульгарный.

Фред рассмеялся и отвернулся, на этот раз решительно.

— Она мне не нужна! — энергично запротестовал он. — Я только хотел тебя расшевелить. Неккер очень неплохо поет Елизавету. Твоя Венера меня тоже вполне устраивает.

— Это прекрасная партия, и ее часто поют отвратительно. Ее, конечно, ужасно трудно петь.

Оттенбург склонился над протянутой ему рукой.

— Для незваного гостя мне очень повезло. Очень мило с твоей стороны, что позволила мне подняться. Если бы ты меня прогнала, я был бы страшно огорчен. Можно?

Он легко притронулся губами к руке Теи и попятился к двери, продолжая улыбаться и обещая приглядывать за Арчи:

— Его вообще нельзя отпускать одного. Один из официантов у «Мартина» вчера за ланчем всучил ему туреньского зайца за семь двадцать пять.

Тея рассмеялась памятным доктору горловым смехом:

— У него был бантик на шее, у этого зайца? Его принесли в золоченой клетке?

— Нет, — вступился за себя Арчи, — его принесли в коричневом соусе, очень неплохом. На вкус он не сильно отличался от любого кролика.

— Наверное, с лотка на Ист-Сайде. — Тея сочувственно посмотрела на старого друга. — Да, присматривай за ним, Фред. Я и не подозревала.

Она сокрушенно покачала головой.

— Можешь на меня рассчитывать!

Их глаза встретились в веселой улыбке, и Фред откланялся.

VII

В субботу вечером доктор Арчи отправился с Фредом Оттенбургом слушать «Тангейзера». В воскресенье днем Тея репетировала, но, поскольку не выступала до среды, пообещала поужинать с Арчи и Оттенбургом в понедельник, если они смогут прийти на ужин пораньше. В понедельник в начале девятого трое друзей вернулись в квартиру Теи и уселись, чтобы спокойно побеседовать часок.

— Жаль, что с нами нет Лэндри, — сказала Тея, — но теперь он каждый вечер выступает в «Вебере и Филдсе». Вам стоит его послушать, доктор Арчи. Он часто поет старые шотландские мелодии, которые вы так любили.

— Почему бы не сходить сегодня? — с надеждой предложил Фред, взглянув на часы. — То есть, если вы хотите. Я могу позвонить и узнать, когда у него выход.

Тея колебалась.

— Нет, пожалуй, не стоит. Я долго гуляла днем и довольно сильно устала. Думаю, смогу сегодня лечь пораньше и выиграть побольше времени. Но не сразу, — добавила она, увидев разочарованный взгляд доктора Арчи. — Я всегда рада послушать Лэндри. У него никогда не было сильного голоса, да и тот, что был, поизносился, но звучит мило, и он поет с таким вкусом.

— Да, верно. Позволишь? — Фред достал портсигар. — Это правда не вредит твоему горлу?

— Если немного, то нет. А вот сигарный дым — да. Бедный доктор Арчи! Вам подойдет одна из этих?

— Я учусь их любить, — заявил доктор, беря сигарету из протянутого Фредом портсигара.

— Я больше никого не знаю во всей стране, кто умеет исполнять такие вещи на уровне Лэндри, — продолжал Фред. — Как лучшие английские исполнители баллад. Он может петь даже шлягеры, если достаточно вдохновится, так сказать.

Тея кивнула.

— Да, я иногда прошу его петь для меня самые глупые песенки. В его исполнении они успокаивают. Это когда я скучаю по дому, доктор Арчи.

— Ты познакомилась с ним в Германии, да, Тея? — спросил доктор Арчи, незаметно отложив сигарету, которая так и не принесла ему отрады. — Когда впервые туда приехала?

— Да. Он был хорошим другом для неопытной девушки. Помогал мне с немецким, с музыкой и с общей подавленностью. Казалось, его больше заботило, как я устроюсь, чем как устроится он сам. У него тоже не было денег. Старуха-тетка одолжила ему немного на учебу… Фред, не возьмешь трубку?

Фред подбежал к телефону и схватил трубку. Жужжание аппарата прекратилось. Тея тем временем продолжала рассказывать доктору Арчи о Лэндри. Попросив собеседника подождать на линии, Фред положил трубку и с ошарашенным лицом подошел к Тее.

— Это из театра, — тихо сказал он. — У Глёклер нервный срыв, обморочные приступы. Мадам Райнекер в Атлантик-Сити, а Шрамм сегодня поет в Филадельфии. Они спрашивают, можешь ли ты приехать и допеть Зиглинду.

— Который час?

— Восемь пятьдесят пять. Первый акт только что закончился. Они могут задержать занавес на двадцать пять минут.

Тея не шелохнулась.

— Двадцать пять плюс тридцать пять — шестьдесят, — пробормотала она. — Скажи, что я приеду, если они задержат занавес, пока я не окажусь в гримерной. Скажи, мне придется надеть ее костюмы, и надо, чтобы у костюмерши было уже все готово. Потом вызови такси, пожалуйста.

Тея не сменила позы с тех пор, как он ее прервал в первый раз, но побледнела и быстро сжимала и разжимала руки. Фреду показалось, что она боится. Он полуобернулся к телефону, но застыл на одной ноге.

— Ты когда-нибудь пела эту партию? — спросил он.

— Нет, но репетировала. Все в порядке. Вызывай такси.

Она по-прежнему не двигалась. Только уставилась совершенно пустыми глазами на доктора Арчи и рассеянно произнесла:

— Странно, но прямо сейчас я не могу вспомнить ни такта из «Валькирии» после первого акта. И еще я отпустила горничную.

Она вскочила и поманила Арчи (явно даже не осознавая, кто он).

— Идем со мной.

Она быстро прошла в спальню и распахнула дверь в гардеробную.

— Видишь тот белый сундук? Он не заперт. Там парики, в коробках. Ищи ту, на которой написано «Кольцо 2». И неси скорее!

Отдавая приказы доктору, она откинула крышку квадратного сундука и начала выбрасывать оттуда туфли всех фасонов и цветов. В дверях появился Оттенбург:

— Я могу чем-нибудь помочь?

Она бросила ему белые сандалии с длинной шнуровкой и приколотыми к ним шелковыми чулками:

— Положи это во что-нибудь, а потом иди к роялю и дай мне несколько тактов оттуда… ну ты знаешь.

Теперь Тея металась, как ураган, и, пока она дергала ящики и дверцы шкафов, Оттенбург ринулся к роялю и по памяти начал возвещать второе появление парочки Вёльсунгов.

Через несколько минут Тея вышла, закутанная в длинную меховую шубу, с теплым платком на голове и вязаными шерстяными перчатками на руках. Остекленелый взгляд отметил, что Фред играет по памяти, и даже в таком смятенном состоянии слабая улыбка скользнула по бескровным губам. Она протянула руку в шерстяной перчатке:

— Партитуру, пожалуйста. Сзади, вон там.

Доктор Арчи последовал за ней с парусиновой коробкой и саквояжем. Проходя по коридору, мужчины схватили шляпы и пальто. Они вышли, как заметил Фред, ровно через семь минут после телефонного звонка.

В лифте Тея сказала тем хриплым шепотом, который так озадачил доктора Арчи, когда он впервые его услышал:

— Скажи водителю, что он должен доехать за двадцать минут — меньше, если получится. Пусть не выключает свет в салоне. За двадцать минут я многое успею. Если бы ты только не заставил меня есть… Будь проклята эта утка! — горько выпалила она. — Ну зачем?

— Если бы я мог вернуться в прошлое! Но она тебе не помешает сегодня. Тебе нужны силы, — утешающе увещевал он.

Но она лишь сердито бормотала себе под нос:

— Идиот, идиот!

Оттенбург помчался вперед инструктировать водителя, а доктор усадил Тею в машину и захлопнул дверцу. Тея больше не сказала ни слова. Когда водитель влез на свое место, она открыла партитуру и уставилась в нее. Ее лицо в белом свете казалось унылым, как каменоломня.

Когда ее такси отъехало, Оттенбург втолкнул Арчи в другое, ожидающее у обочины.

— Нам лучше последовать за ней, — объяснил он. — Могут быть какие-нибудь накладки.

Такси помчалось, и Фред разразился потоком ругательств.

— В чем дело? — спросил доктор. Он был порядком ошеломлен стремительными поворотами последних десяти минут.

— Дела как сажа бела! — проворчал Фред, застегивая пальто и ежась. — Просто ужасно в таких обстоятельствах петь партию впервые! Эта утка и правда на моей совести. Будет чудо, если она не закрякает! Вклиниться посреди спектакля вот так, без репетиции! То, что ей там предстоит петь, это кошмар — ритм, высота и ужасно сложные интервалы.

— Она выглядела испуганной, — задумчиво сказал доктор Арчи, — но, по-моему, решительной.

Фред фыркнул:

— «Решительной»! Это типичная подлость из тех, что делает певцов дикарями. Вот партия, над которой она работала и которую готовила годами, а теперь получила шанс выйти и сделать из нее котлету. Бог знает, когда она в последний раз смотрела в ноты, сможет ли использовать отрепетированные движения с этим составом. Брунгильду поет Неккер, она может помочь, если ей шлея под хвост не попадет.

— Она зла на Тею? — удивленно спросил доктор Арчи.

— Дорогой мой, Неккер зла на всех. Она рассыпается раньше времени — как раз когда у нее должен быть самый расцвет. По одной версии, она тяжело больна, по другой — усвоила плохой метод в Пражской консерватории и загубила голос. Она самое желчное создание на свете. Если дотянет до конца зимы, это будет ее последняя. Она расплачивается остатками голоса. Ну а потом… — Фред тихонько присвистнул.

— Что потом?

— Потом нашей девочке может перепасть кое-что из ее ролей. Человек человеку волк в этой игре, как и в любой другой.

Такси остановилось, и Фред с доктором Арчи поспешили в кассу. Был вечер понедельника, но все билеты оказались проданы. Фред с доктором купили билеты на стоячие места и вбежали в зал. Как раз в этот момент администратор театра благодарил публику за терпение и сообщал, что мадам Глёклер захворала и не может петь, но мисс Кронборг любезно согласилась закончить ее партию. Это объявление было встречено бурными аплодисментами с верхних ярусов.

— У нее свои… сторонники, — пробормотал доктор Арчи.

— Да, там, наверху, где все молоды и голодны. Эти, внизу, слишком плотно поужинали. Впрочем, они не будут против. Им нравятся пожары, происшествия и увеселения. Две Зиглинды необычнее, чем одна, так что они будут довольны.

Когда мать Зигфрида исчезла со сцены в последний раз, Оттенбург и доктор проскользнули сквозь толпу и покинули театр. У служебного входа Фред нашел шофера, привезшего Тею, отпустил его и взял машину побольше. Они с Арчи ждали на тротуаре, а когда Кронборг вышла одна, усадили ее в такси и запрыгнули следом.

Тея откинулась в угол заднего сиденья и зевнула.

— Ну, кое-как справилась, а? — Ее тон обнадеживал. — В целом, господа, для женщины, лишенной светских талантов, я устроила вам довольно оживленный вечер.

— Это точно! В конце второго акта случилось что-то вроде народного восстания. Мы с Арчи выбились из сил, но остальные продолжали бушевать. Такой ропот должен показать начальству, куда дует ветер. Наверное, ты и сама знаешь, что была великолепна.

— Думаю, прошло неплохо, — беспристрастно ответила она. — Довольно ловко я поймала его темп в начале первого речитатива, когда он вступил слишком рано, как считаешь? Там сложно без репетиции. О, я справилась! Он слишком торопился на синкопе в начале. Некоторые певцы ее ускоряют — хотят показать пылкую страсть. Ну можно и так, конечно!

Она фыркнула, а Фред радостно взглянул на Арчи. Ее хвастовство было бы ребячеством даже для школьника. В свете того, что она совершила, напряжения, пережитого за последние два часа, над этим можно было посмеяться… или зарыдать.

Она продолжала бодро:

— И я правда не чувствовала ужин, Фред. Стыдно признаться, я снова голодна — и забыла заказать что-нибудь в отеле.

Фред положил руку на дверцу:

— Куда едем? Тебе нужно поесть.

— Ты не знаешь какое-нибудь тихое место, где на меня не будут пялиться? Я еще грим не сняла.

— Знаю. Милый английский трактир на Сорок четвертой улице. Там по вечерам никого нет, кроме театралов после спектаклей и нескольких холостяков.

Он открыл дверь и что-то сказал водителю.

Когда машина развернулась, Тея потянулась к переднему сиденью и вытащила у доктора Арчи из нагрудного кармана носовой платок.

— Это у меня как-то само получается, — сказала она, вытирая щеки и брови. — Когда я была маленькой, я обожала ваши платки, потому что они были шелковые и пахли одеколоном. Думаю, это были единственные по-настоящему чистые платки в Мунстоуне. Вы всегда вытирали мне лицо, когда видели меня в пыли, помните? У меня что, своих не было?

— Думаю, твои всегда были изгвазданы о младшего братика.

Тея вздохнула:

— Да, Тор имел обыкновение пачкаться. Ты говоришь, он хороший шофер?

Она закрыла глаза на миг, будто они устали. И вдруг подняла взгляд:

— Забавно, правда, как все движется по кругу? Вы по-прежнему обтираете мне лицо от грязи, а Фред меня по-прежнему кормит. Я бы умерла с голоду в том пансионе на Индиана-авеню, если бы он не водил меня в «Бекингем» и не закармливал время от времени. И какую же прорву нужно было заполнить. Официанты смотрели с изумлением. Я до сих пор пою на том пропитании.

Фред вышел и подал Тее руку, чтобы перевести ее через обледенелый тротуар. Старомодный лифт поднял их наверх, и там оказался уютный ресторанчик, наполовину заполненный ужинающими компаниями. Только что вошла английская труппа из театра «Эмпайр». Официанты в красных жилетах сновали туда-сюда. Фред выбрал столик в углу, в глубине зала, и приказал официанту немедленно подать устрицы.

— Нужно несколько минут, чтобы открыть их, сэр, — возразил тот.

— Да, но сделайте несколько штук как можно быстрее и принесите даме первой. Затем жареные отбивные с почками и салат.

Тея сразу принялась поедать стебли сельдерея, от основания до листьев.

— Неккер сказала мне сегодня комплимент. Можно было бы ожидать пару приятных слов от руководства театра, но где уж там. — Она взглянула на Фреда из-под накрашенных ресниц. — Вот это был фокус — вклиниться и спеть второй акт без репетиции. Он ведь сам себя не споет.

Оттенбург смотрел на ее сияющие глаза и лицо. Она стала гораздо красивее, чем в начале вечера. Волнение подобного рода обогащало ее. Он подумал, что лишь в таком возбуждении она целиком озаряется светом, начинает присутствовать полностью. Во все остальное время она как-то холодновата и пустовата, как большая комната без людей. Даже в самые дружелюбные минуты в ней мелькает тень беспокойства, словно она чего-то ждет и упражняется в добродетели терпения. За ужином она была так добра к нему и Арчи, как только умела, и отдавала им столько себя, сколько могла. Но, очевидно, она знала лишь один способ быть по-настоящему доброй, из глубины души, и был лишь один способ, которым она могла дарить себя людям щедро и радостно, спонтанно. Он помнил, что еще девушкой она проявляла себя лучше всего в активных усилиях — физических, когда других не было под рукой. Она умела раскрываться лишь во взрывах. Старый Натанмейер это видел. В самой первой песне, которую Фред от нее услышал, она подсознательно заявила об этом.

Тея Кронборг вдруг отвернулась от разговора с Арчи и подозрительно вгляделась в угол, где сидел Оттенбург, скрестив руки и наблюдая за ней.

— Что с тобой, Фред? Ты меня пугаешь, когда молчишь — хорошо, что это бывает очень редко. О чем ты задумался?

— Я удивлялся, как ты так быстро поймала момент с оркестром, там, в начале. Я на миг запаниковал, — легко ответил он.

Она проглотила последнюю устрицу и кивнула:

— Я тоже! Сама не знаю, как мне это удалось. От отчаяния, наверное: как индейские младенцы начинают плавать, когда их бросают в реку. Мне пришлось. Теперь, когда все позади, я рада, что пришлось. Я много чему научилась сегодня.

Арчи, который обычно считал своим долгом молчать во время таких дискуссий, осмелел от ее благодушия и рискнул заметить:

— Не понимаю, как можно чему-то научиться в такой суматохе или как вообще можно на этом сосредоточиться.

Тея оглядела зал ресторана и вдруг схватилась за волосы:

— Боже, я без шляпы! Почему вы мне не сказали? И похоже, на мне мятое вечернее платье, да еще с этой краской на лице! Я так выгляжу, словно вы меня подобрали на Второй авеню. Надеюсь, тут нет никаких реформаторов из Колорадо, доктор Арчи. Публика наверняка решила, что вы два прожженных старых греховодника! Ну что ж, мне надо было поесть.

Официант поднял крышку, и она принюхалась к аромату гриля.

— Да, разливное пиво, пожалуйста. Нет, спасибо, Фред, шампанского не надо. Возвращаясь к вашему вопросу, доктор Арчи, можете поверить, я не отвлекаюсь ни на миг. В этом весь фокус работы на сцене — ежесекундно присутствовать. Если я задумаюсь о чем-то другом хоть на долю секунды, я пропала, конец мне. Но в то же время удается что-то улавливать — может, другой частью мозга. Это отличается от того, что получаешь в учебе — более практично и убедительно. Какие-то вещи лучше всего познаются в спокойствии, а другие — в буре. Научиться преподносить роль можно только перед публикой.

— Помоги нам боже, — выдохнул Оттенбург. — Ты и правда была голодна! Приятно смотреть, как ты ешь.

— Рада, что тебе приятно. Конечно, я голодна. Ты останешься на «Золото Рейна» в пятницу днем?

— Дорогая моя Тея. — Фред закурил сигарету. — Я теперь серьезный деловой человек. Я должен продавать пиво. Мне нужно быть в Чикаго в среду. Я бы вернулся послушать тебя, но Фрика — не слишком заманчивая партия.

— Значит, ты никогда не слышал ее в хорошем исполнении, — горячо возразила она. — Толстая немка бранит мужа, да? Я ее представляю себе по-другому. Подожди, пока услышишь мою Фрику. Это прекрасная роль.

Тея наклонилась к столу и коснулась руки Арчи.

— Вы помните, доктор Арчи, как моя мать всегда укладывала волосы, с пробором посередине и низко прикалывала сзади, так что была видна форма ее головы и такой спокойный белый лоб? Для Фрики я причесываюсь так же. Чуть выше по бокам, чтобы отчасти напоминало корону, но идея та же. Думаю, вы заметите.

Она укоризненно повернулась к Оттенбургу:

— Это благородная музыка, Фред, с первого такта. Нет ничего прекраснее «wonniger Hausrath»[137]. Это всеобъемлющая музыка, роковая. Конечно, Фрика знает, — тихо закончила Тея.

Фред вздохнул.

— Ну вот, ты мне испортила весь график. Теперь я не могу не вернуться. Арчи, займитесь-ка вы завтра покупкой билетов.

— Я могу достать вам места где-нибудь в ложе. Я никого здесь не знаю и еще никогда не просила контрамарок.

Тея начала рыться в своих шалях.

— Ой, как забавно! У меня только эти короткие шерстяные перчатки, и нет рукавов. Надень на меня сначала пальто. Эти англичане не могут понять, где ты нашел свою даму, в ней столько противоречий.

Она со смехом поднялась и сунула руки в поданное доктором пальто. Обдергивая его на себе и застегивая под подбородком, она подмигнула доктору — старый сигнал из придуманного ими тайного языка.

— Я не прочь исполнить сегодня еще одну партию. Люблю такие вечера, когда есть чем заняться. Дайте подумать: в среду вечером я должна петь в «Трубадуре», и на этой неделе каждый день репетиции «Кольца». Считайте меня мертвой до субботы, доктор Арчи. Приглашаю вас обоих поужинать со мной в субботу вечером, на следующий день после «Золота Рейна». Но Фреду придется уйти пораньше, мне нужно поговорить с вами наедине. Вы здесь почти неделю, а у нас еще не было серьезного разговора. Tak for mad[138], Фред, как говорят норвежцы.

VIII

«Кольцо нибелунгов» должны были давать в Метрополитен-опере четыре пятницы подряд днем. После первого из этих представлений Фред Оттенбург отправился домой к Лэндри на чай. Лэндри был одним из немногих профессиональных артистов, владеющих недвижимостью в Нью-Йорке. Он жил в трехэтажном кирпичном домике на Джейн-стрит, в Гринвич-Виллидж, унаследованном от той же тетки, что оплатила его музыкальное образование.

Лэндри родился и провел первые пятнадцать лет жизни на каменистом фермерском наделе в Коннектикуте, недалеко от Кос-Коба. Его отец, злобный и невежественный, был неумелым фермером и жестоким мужем. Ветхий и сырой деревенский дом стоял в низине возле болотистого пруда. Оливер тяжело работал, пока жил дома, но зимой всегда страдал от холода и не имел возможности мыться, а кормили его отвратительно круглый год. Его сухощавая фигура, торчащий кадык и особый красноватый оттенок кожи лица и рук принадлежали батраку, которым он так и не перестал быть. Казалось, ферма, зная, что он покинет ее при первой возможности, отпечаталась на нем неизгладимой меткой. В пятнадцать лет Оливер сбежал и поселился на Джейн-стрит у тетки-католички, к которой его матери никогда не разрешали ходить. Священник прихода Святого Иосифа обнаружил, что у него есть голос.

Лэндри любил дом на Джейн-стрит, где впервые узнал, что такое чистота, порядок и вежливость. Когда тетка умерла, он сделал капитальный ремонт, нанял ирландку-экономку и поселился в доме, окружив себя множеством красивых вещей, которые коллекционировал. На жизнь он всегда расходовал мало, но не мог удержаться от покупки изящных и бесполезных предметов.

Он был коллекционером примерно по той же причине, что и католиком, а католиком он был в основном потому, что его отец, бывало, сидел на кухне и читал вслух работникам отвратительные «разоблачения» католической церкви, одинаково наслаждаясь и омерзительными историями, и тем, что оскорбляет чувства жены.

Сперва Лэндри покупал книги, затем ковры, рисунки, фарфор. У него была прекрасная коллекция старинных французских и испанских вееров. Он хранил их в секретере, который привез из Испании, но несколько штук всегда лежали в гостиной.

В ожидании чая Оттенбург взял с низкой мраморной каминной полки веер и раскрыл в свете камина. На одной стороне было изображено жемчужное небо и плывущие облака. На другой — французский парк, где изящная пастушка в маске и с посохом, на высоких каблуках, убегала от пастушка в атласном камзоле.

— Не стоит держать такие вещи на виду. Пыль от камина до них добирается.

— Да, но они у меня для того, чтобы ими наслаждаться, а не беречь их. Они радуют глаз, и приятно поиграть ими в такие минуты, как сейчас, когда ждешь чая или чего-нибудь еще.

Фред улыбнулся. Он представил себе, как Лэндри развалился перед камином и играет веерами, и картинка оказалась забавной.

Миссис Макгиннис принесла чай и поставила перед камином: старые, бархатистые на ощупь чашки и пузатый серебряный сливочник ранней георгианской эпохи, который приносили всегда, хотя Лэндри пил чай с ромом.

Фред пил чай, расхаживая и разглядывая роскошный письменный стол Лэндри в алькове и рисунок Буше сангиной над камином.

— Не понимаю, как ты можешь тут существовать без героини. У меня бы в такой обстановке давно пересохло в горле от жажды галантных приключений.

Лэндри наливал себе вторую чашку чая.

— На меня это действует в точности наоборот. Утешает в отсутствие оной. Здесь как раз достаточно женственности, чтобы было приятно сюда возвращаться. Больше чая не хотите? Тогда садитесь и сыграйте мне. Я вечно играю для других, а сам никогда не могу спокойно посидеть и послушать.

Оттенбург открыл крышку рояля и заиграл сначала тихо, постепенно наращивая звук — туманное вступление к опере, которую они только что слышали.

— Это пойдет? — шутливо спросил он. — Оно у меня надолго застряло в голове.

— О, превосходно! Тея говорила, что вы просто чудесно исполняете оперы Вагнера на фортепиано. Мало у кого получается дать хоть какое-то представление об этой музыке. Продолжайте сколько угодно. Я могу и покурить.

Лэндри растянулся на подушках и предался безделью с видом человека, так и не привыкшего бездельничать.

Оттенбург играл дальше, что помнил. Теперь он понимал, почему Тея хотела, чтобы он послушал ее в «Золоте Рейна». Это стало ему ясно, как только Фрика пробудилась ото сна и окинула взглядом юный мир, протянув белоснежную руку к новому Граду Богов, сияющему на вершинах. «Wotan! Gemahl! Erwache!»[139] Эта Фрика была чистой скандинавкой. «Шведское лето!» — вспомнил он слова старого мистера Натанмейера.

Она хотела, чтобы он увидел ее, потому что к этой партии как нельзя лучше подходила ее своеобразная прелесть, сияющая, подобно отсвету заката на далеких парусах. Казалось, она сама приобрела бессмертную красоту, юность, которую дарят золотые яблоки, лучезарное тело и лучезарный ум. Он так долго воспринимал Фрику как банальную ревнивую жену, что позабыл: прежде чем стать воплощением домашнего быта, она олицетворяла мудрость и вообще всегда была богиней. Фрика того дня была такой ясной и солнечной, такой благородно задуманной, что творила вокруг себя собственную атмосферу, свободную от убогости, беспомощности и беспринципности богов. Ее упреки Вотану шли от уравновешенного ума, последовательного чувства красоты. В долгих паузах, предусмотренных этой партией, ее сияющее присутствие зримо дополняло оркестровую музыку. Когда впервые смутно звучали темы, которым предстояло довести сплетение драмы до конца, их значение и направленность можно было увидеть на лице Фрики, самой проницательной среди всех богов.

В сцене между Фрикой и Вотаном Оттенбург остановился:

— Похоже, голоса мне не даются.

Лэндри усмехнулся.

— Можете не стараться. Я и сам достаточно хорошо знаю партитуру. Пожалуй, я прошел ее с ней не меньше тысячи раз. Я почти каждый день играл для нее, когда она только начинала это учить. Когда она берется за роль, с ней тяжело работать: такая медлительная, что со стороны может показаться тупой, если ее не знаешь. Конечно, она во всем винит аккомпаниатора. И это может тянуться неделями. С этой ролью так и вышло. Она все качала головой, смотрела в одну точку и мрачнела. И вдруг — уловила свою линию (обычно это происходит внезапно, после долгого топтания на месте), и с тех пор идея все изменялась и прояснялась. Когда она вживалась в роль голосом, он приобретал все больше этого «золота», из-за которого ее Фрика так не похожа на любую другую.

Фред снова заиграл первую арию Фрики.

— Определенно не похожа. Любопытно, как ей это удается. Такая прекрасная идея — из партии, которая всегда считалась неблагодарной. Фрика очень мила, но никогда не была так красива, если начистоту. Ни у кого.

Он повторил самую прелестную музыкальную фразу.

— Как она этого добивается, Лэндри? Вы ведь работали с ней.

Лэндри любовно затянулся последней сигаретой, которую собирался позволить себе перед пением.

— О, тут дело в крупной личности — и всем, что с ней связано. Мозги, конечно. Воображение, конечно. Но главное в том, что у нее от природы красочная, богатая натура. Это дар богов, как изящная форма носа. Она либо есть, либо нет. В сравнении с этим ум, музыкальность и трудолюбие вообще не имеют значения. Певцы — рабы условностей. Когда Тея училась в Берлине, другие девушки ее смертельно боялись. Женщин — тупых женщин — она не щадила, да и грубить умела еще как! Девушки прозвали ее die Wölfin[140].

Фред засунул руки в карманы и прислонился к роялю:

— Конечно, с таким аппаратом — таким голосом, телом и лицом — даже глупая женщина добьется эффекта. Но разве они могли бы принадлежать глупой женщине?

Лэндри покачал головой.

— Это личность — точнее никак не определить. Она и есть настоящее орудие. То, что делает Тея, интересно, потому что это делает она. Даже то, что она попробовала и отбросила, стоит внимания. Некоторых отвергнутых ею идей мне жаль. Ее замыслы окрашены столькими разными оттенками. Вы слышали ее Елизавету? Чудесно, правда? Она работала над этой ролью много лет назад, когда у нее болела мать. Я видел, как ее тревога и горе все больше пропитывали эту роль. Последний акт разрывает сердце. Он незатейлив, как деревенское молитвенное собрание: на месте Елизаветы могла быть любая одинокая женщина, готовящаяся к смерти. Он полон того, что каждая простая душа открывает для себя, но что никогда не записывают. Может быть, это бессознательная память, унаследованная память, как народная музыка. А я называю это личностью.

Фред рассмеялся и, повернувшись к роялю, снова начал выманивать из клавиш музыку Фрики.

— Называйте как хотите, дорогой. У меня для этого есть свой термин, но я вам его не скажу. — Он посмотрел через плечо на Лэндри, растянувшегося у камина. — Вам ведь ужасно интересно за ней наблюдать, а?

— О да! — без прикрас ответил Лэндри. — Меня мало что интересует из того, что происходит в Нью-Йорке. Ну, если вы не возражаете, мне пора одеваться.

Он поднялся со вздохом сожаления.

— Вам что-нибудь принести? Виски?

— Нет, спасибо. Я тут сам развлекусь. Нечасто удается поиграть на хорошем рояле, когда я в разъездах. У вас этот недавно, да? Клавиши туговаты.

Он остановил Лэндри в дверях:

— Слушайте, а Тея когда-нибудь бывала здесь?

Лэндри обернулся:

— Да. Она приходила несколько раз, когда я болел рожей. Я был то еще зрелище, при мне дежурили две сиделки. Она принесла подвесные ящики для окон, с крокусами и всякими такими штуками. Очень поднимает настроение, только я их не видел, да и ее тоже.

— Ей не понравилось у вас?

— Она думала, что понравилось, но, боюсь, для ее вкуса тут многовато всего напихано. Я слышал, как она расхаживала, словно зверь в клетке. Она отодвинула рояль к стене, кресла распихала по углам и разбила моего янтарного слона. — Лэндри взял с низкой книжной полки желтую статуэтку высотой дюйма четыре. — Видите, у него нога приклеена памятка. Да, это янтарь лимонного цвета, очень хороший.

Лэндри исчез за шторами, и через мгновение послышался хрип распылителя. Фред поставил янтарного слона на рояль рядом с собой: похоже, статуэтка его ужасно развеселила.

IX

В субботу вечером Арчи и Оттенбург ужинали с Теей внизу, в ресторане отеля, но кофе должны были пить в ее собственных апартаментах. Поднимаясь в лифте после ужина, Фред вдруг повернулся к Тее:

— И почему, позволь спросить, ты разбила янтарного слона Лэндри?

Она смущенно рассмеялась:

— Он все еще обижен? Я правда нечаянно. Самое большее — была неосторожна. Его вещи настолько избалованы, что меня подмывало небрежничать со многими из них.

— Как ты можешь быть такой бессердечной, ведь это все, что у него есть на свете?

— У него есть я. Я доставляю немало развлечения — ему вполне хватает. — Она открыла дверь в свою прихожую. — Вот не стоило мне такое говорить при лифтере.

— Даже лифтер не сможет породить из этого сплетню. Оливер такой котик.

Доктор Арчи рассмеялся, но Тея, которой, казалось, вдруг пришло в голову что-то неприятное, монотонно повторила:

— Котик?

— Да, он живет на кошачьей мяте и чае с ромом. Но он не единственный. Ты похожа на одну мою знакомую эксцентричную старушку из Бостона. Она по весне ходит и кормит уличных котов кошачьей мятой. Вот и ты много кому раздаешь кошачью мяту. Ты знаешь, твое очарование, кажется, больше действует на мужчин, чем на женщин. Зрелых мужчин, моих ровесников и старше. Даже на дневном представлении в пятницу я то и дело натыкался на старых приятелей, которых не видел много лет. Они сильно поредели с макушки, зато нарастили животы; они приставали ко мне, пока я не встал на сквозняке, демонстративно придерживая шевелюру. Такие люди всегда бывают у тебя на представлениях; я слышу, как они говорят о тебе в курительной. Вероятно, мы не умеем распознавать хорошее, пока нам не стукнет сорок. Тогда, в свете того, что происходит, и того, что, помоги нам Господь, нас ждет, мы обретаем понимание.

— Не знаю, зачем люди вообще ходят в оперу, серьезные люди. — Тея говорила недовольно. — Наверное, они от этого что-то получают или думают, что получают. А вот и кофе. Сюда, пожалуйста, — обратилась она к официанту.

Она подошла к столу и, не садясь, начала разливать кофе. На ней было белое платье, отделанное хрустальными подвесками, которые громко дребезжали во время ужина, так как Тея двигалась нетерпеливо и нервно, а бордовую бархатную розу на поясе крутила, пока та не помялась и не приобрела увядший вид. Тея разливала кофе так, словно то была церемония, по ее мнению, бесполезная.

— Арчи, вы что-нибудь понимаете из чепухи, которую несет Фред? — спросила она, когда доктор подошел за своей чашкой.

Фред приблизился к ней.

— Моя чепуха в полном порядке. Раньше она тебя устраивала. Это ты вдруг потеряла чувство юмора. В чем дело? У тебя что-то на уме.

— Еще как. Слишком много, чтобы играть роль приятной хозяйки дома.

Она быстро отвернулась от кофе и села на табурет у рояля, лицом к гостям.

— Во-первых, в пятницу днем меняется состав. Мне дадут спеть Зиглинду.

Хмурый вид не скрывал удовольствия, с которым она это объявила.

— Тея, ты собираешься вечно держать нас в подвешенном состоянии? По идее, у нас с Арчи есть и другие дела.

Фред смотрел на нее, волнуясь так же явно, как и она сама.

— Я уже два года готова петь Зиглинду, меня мучили неопределенностью, а теперь это случится через две недели, как раз когда я хочу общаться с доктором Арчи. Не знаю, какие у них планы. После пятницы они могут дать мне остыть несколько недель, а могут погнать вперед. Думаю, это в некоторой степени зависит от того, как все пройдет в пятницу.

— О, они погонят вперед, это уж точно! Эта партия больше подходит твоему голосу, чем все, что ты здесь до сих пор пела. Она дает тебе все возможности, которых я ждал.

Оттенбург пересек комнату, встал рядом с Теей и заиграл Du bist der Lenz[141]. Тея резким движением сорвала его руки с клавиш.

— Фред, ты можешь не кривляться? Миллион вещей может произойти между этим моментом и пятницей, чтобы выбить меня из колеи. Что-нибудь обязательно случится. Если эту партию спеть хорошо, так, как надо, прекраснее ничего на свете не будет. Вот почему ее никогда не поют как следует и никогда не смогут спеть.

Она сжала пальцы в кулаки и безнадежно расслабила, глядя в открытое окно. И резко выпалила:

— Она недосягаемо прекрасна!

Фред и доктор Арчи наблюдали. Еще мгновение, и Тея снова повернулась к ним:

— Никто не споет такую партию с первого раза, кроме тех, кто в принципе не способен петь лучше. Все зависит от того, как я дебютирую в этой роли, а дебют неизменно бывает плох. Так уж заведено. — Она нетерпеливо пожала плечами. — Хотя бы потому, что они меняют состав в последний момент, а потом до полусмерти загоняют меня на репетициях.

Оттенбург с преувеличенной осторожностью поставил чашку на стол:

— И все же ты действительно хочешь это спеть.

— Хочу? — возмущенно повторила она. — Конечно, хочу! Если бы это было в четверг вечером… Но до пятницы я все равно ничего не сделаю, только изведусь от беспокойства. Ох, я не говорю, что мне не нужны репетиции! Но мне не нужно, чтобы они растягивались на неделю. Эта система хороша для флегматичных певцов, меня же она только выматывает. Каждая деталь оперной рутины для меня губительна. Обычно я играю роль лошади, которую выпускают специально, чтобы она проиграла. Мне приходится много работать, чтобы выступить хотя бы мало-мальски приемлемо, не говоря уж — в полную силу. О, если бы ты хоть раз услышал, как я пою хорошо, — вызывающе бросила она Фреду. — У меня это получалось лишь несколько раз в жизни, когда от успеха ничего не зависело.

Фред снова приблизился к ней и протянул руку:

— Я помню твои распоряжения и теперь оставлю тебя выяснять отношения с Арчи. Он не сможет олицетворять для тебя тупость администрации так, как, кажется, умею я.

Он улыбнулся, и его добродушие, благожелательство и понимание смутили Тею и привели в чувство. Она осталась сидеть, все так же держа его за руку:

— И все же, Фред, разве не жаль, что так много…

Она осеклась и покачала головой.

— Девочка моя, если бы я мог избавить тебя от мучений с сегодняшнего дня до пятницы… Но ты знаешь правила игры — зачем терзать себя? Вчера ты убедилась, что полностью владеешь этой партией. Теперь гуляй, спи, развлекайся с Арчи, держи свою тигрицу впроголодь — и в пятницу она прыгнет как надо. Я приду посмотреть на нее, и, подозреваю, не только я. Харшаньи плывет на Wilhelm der Grosse[142] прибудет в четверг.

— Харшаньи? — У Теи загорелись глаза. — Я не видела его много лет. Мы с ним каждый раз умудряемся разминуться.

Она помолчала, колеблясь.

— Да, мне бы этого хотелось. Но он, наверное, будет занят?

— Через неделю у него первый концерт в Карнеги-холле. Лучше пришли ему билеты в ложу, если получится.

— Да, я постараюсь.

Тея снова взяла его за руку и порывисто воскликнула:

— Ох, как мне бы этого хотелось, Фред! Даже если меня освищут, он поймет идею. — Она вскинула голову. — Потому что идея есть!

— Но не проникнет сюда. — Он постучал себя по лбу и рассмеялся. — Ты неблагодарная девчонка, comme les autres![143]

Он отвернулся, но Тея удержала его, вытащила цветок из вазы и рассеянно вдела ему в петлицу пиджака.

— Завтра днем, между четырьмя и пятью, я буду гулять в Центральном парке, по дорожке вокруг пруда. Если хочешь, можешь присоединиться. Ты ведь знаешь, что твое мнение для меня важнее всех — кроме Харшаньи. Ты много знаешь, но он знает еще больше.

— Спасибо. Не пытайся это анализировать. Schlafen sie wohl![144] — Он поцеловал ее пальцы, обернулся от двери, помахал и закрыл за собой.

— Он правильный малый, Тея. — Доктор Арчи тепло посмотрел вслед исчезающему другу. — Я всегда надеялся, что вы с ним поладите.

— А разве мы не ладим? Ах, ты имеешь в виду, выйти за него замуж! Возможно, когда-нибудь так и случится. Но сейчас он так же не может жениться, как и я — выйти замуж, сам знаешь.

— Видимо, так. Просто стыд и позор, что такой человек, как Оттенбург, связан по рукам и ногам и тратит лучшие годы жизни впустую. Женщина с прогрессивным параличом должна быть юридически мертва.

— Давайте не будем о жене Фреда, пожалуйста. Ему не следовало влипать в такое положение и не следовало в нем оставаться. Он всегда был мягкотел, когда дело касалось женщин.

— Как и все мы, к сожалению, — кротко признал доктор Арчи. — Здесь слишком много света, кажется? Утомляет глаза. А мои и так устали от огней рампы.

Тея принялась гасить свет:

— Оставим маленькую лампу над роялем.

Она опустилась рядом с Арчи на глубокий диван:

— Нам с тобой о стольком нужно поговорить, что мы совсем избегаем разговора, ты заметил? Даже краешков не касаемся. Жаль, что Лэндри сегодня нет, он бы нам сыграл. Он очень утешает.

— Тея, боюсь, у тебя недостаточно личной жизни вне работы. — Доктор заботливо смотрел на нее.

Она улыбнулась ему, полуприкрыв глаза:

— Мой дорогой доктор, у меня ее просто нет. Работа становится личной жизнью. Пока этого не случилось, певец мало на что годится. Представьте себе, что вас вплетают в огромную паутину. Вырваться никак нельзя, потому что все ваши щетинки вплетены в узор. Паутина вас окружает, вытягивает все соки и выбрасывает — и это ваша жизнь. Кроме этого, с вами мало что происходит.

— Но ведь ты подумывала о замужестве несколько лет назад?

— Вы про Нордквиста? Да, но передумала. Мы много пели вместе. Он роскошный экземпляр.

— Тея, ты была сильно в него влюблена? — с надеждой спросил доктор.

Она снова улыбнулась:

— Никогда не знала в точности, что означает это слово. Мне так и не удалось выяснить. Думаю, я была влюблена в вас в детстве, но с тех пор ни в кого. Когда человек тебе дорог, это бывает очень по-разному. В конце концов, любовь не просто болезнь, как корь или ангина. Нордквист очень притягателен. Однажды мы с ним попали в страшный шторм в лодке. Озеро питалось ледниками — вода ледяная — и, если бы лодка наполнилась, мы бы не прожили и минуты. Не будь мы оба сильны и не сохрани головы на плечах, мы бы погибли. Мы гребли изо всех сил и едва спаслись. Нас с ним всегда швыряло друг к другу в подобных ситуациях, под каким-то давлением. Да, одно время я думала, что его приход все уладит.

Она замолчала, откинулась на подушку и прикрыла пальцами опущенные веки.

— Понимаете, — вдруг продолжила она, — у него жена и двое детей. Он не жил с ней несколько лет, но, услышав, что он хочет снова жениться, она принялась устраивать ему неприятности. Он много зарабатывал, но был беспечен и вечно по уши в долгах. Как-то он пришел ко мне и сказал, что, по его мнению, жена согласится на развод за сто тысяч марок. Я ужасно разозлилась и прогнала его. На следующий день он вернулся и сказал, что, возможно, она возьмет пятьдесят тысяч.

Доктор Арчи отодвинулся от нее на другой конец дивана.

— Боже мой, Тея… — Он провел платком по лбу. — Каким человеком нужно быть, чтобы…

Он остановился и покачал головой.

Тея встала, подошла к нему и положила руку ему на плечо.

— Вот и я то же самое подумала, — тихо сказала она. — У нас с вами есть общее, то, что уходит далеко в прошлое, в самую глубину. Вы, конечно, понимаете. Нордквист — нет. Он решил, что я не хочу расставаться с деньгами. Я не могла позволить себе купить его у фру Нордквист, а он не мог понять почему. Он всегда считал меня скупой на деньги и потому объяснял это ими. Я действительно осторожна. — Она просунула руку под руку Арчи и, когда он встал, принялась расхаживать с ним по комнате. — Я не могу швыряться деньгами. Я начала с капитала в шестьсот долларов, а ведь это была цена человеческой жизни. Рэй Кеннеди много работал, не пил и во всем себе отказывал, а когда умер, от него только и осталось, что шестьсот долларов. Я всегда все меряю этими шестью сотнями, как высокие здания — водонапорной башней Мунстоуна. Некоторые мерки у человека навсегда в крови.

Доктор Арчи взял ее за руку:

— Вряд ли мы стали бы счастливее, если бы смогли от них избавиться. Мне кажется, то, что у тебя есть такой якорь, придает тебе уравновешенности.

Он оглядел ее голову и плечи:

— Ты иногда бываешь ужасно похожа на мать.

— Спасибо. Это самое приятное, что вы могли мне сказать. В пятницу на дневном представлении, да?

— Да, но и в другое время тоже. Мне так приятно это видеть. Знаешь, о чем я думал в тот первый вечер, когда услышал, как ты поешь? Я все вспоминал ту ночь, когда ухаживал за тобой, когда у тебя было воспаление легких, в десять лет. Ты ужасно тяжело болела, а я был деревенским врачом без особого опыта. Тогда не было никаких кислородных баллонов. Ты едва не ускользнула от меня. Если бы ты…

Тея склонила голову ему на плечо.

— Я бы избавила нас обоих от множества хлопот, да? Милый доктор Арчи! — пробормотала она.

— Но и моя жизнь была бы довольно уныла без тебя. — Доктор взял хрустальную подвеску, прикрепленную к ее плечу, и задумчиво посмотрел на просвет. — Думаю, в глубине души я романтик. И моим романом всегда была ты. Годы твоего детства были для меня самыми счастливыми. Во сне я всегда вижу тебя маленькой девочкой.

Они замерли у открытого окна.

— Правда? Почти все мои сны, кроме тех, где я проваливаюсь на сцене или опаздываю на поезд, связаны с Мунстоуном. Вы говорите, что старый дом снесли, но в моей памяти он стоит — весь, до последней балки. Во сне я брожу по нему и ищу разные вещи в ящиках и шкафах. Именно в тех, где эти вещи должны быть. Мне часто снится, что я ищу свои калоши в куче обуви, которая всегда валялась под вешалкой в прихожей. Я беру каждую калошу и знаю, чья она, но не могу найти свои. Потом звенит школьный звонок, и я начинаю плакать. Это дом, в котором я отдыхаю, когда устаю. Вся старая мебель и проплешины на ковре — я отдыхаю душой, перебирая их.

Они смотрели в окно. Тея все держала руку доктора. Внизу на реке стояли в ряд четыре броненосца, ярко освещенные, и катера сновали туда-сюда, доставляя людей на берег. Прожектор с одного броненосца светил на огромный мыс вверх по течению, где река круто поворачивает в первый раз. Темно-синее ночное небо было глубоким и чистым.

— Я так много хочу вам рассказать, — заговорила наконец Тея, — но такие вещи трудно объяснять. Вы знаете, моя жизнь полна зависти и разочарований. Начинаешь ненавидеть людей, которые халтурят, но при этом пользуются таким же успехом, как ты. В моей профессии много разочарований и горького, горького презрения! — Ее лицо ожесточилось и словно состарилось. — Когда искренне любишь хорошее, настолько, чтобы пожертвовать ради него всем, чем приходится жертвовать, то нужно так же сильно ненавидеть дешевку. Поверьте мне, бывает такая вещь, как творческая ненависть! Презрение, которое гонит человека сквозь огонь, заставляет рисковать всем и терять все, переплавляет его в хорошего артиста — он сам не ожидает, насколько хорошего.

Взглянув на доктора Арчи, Тея осеклась и отвернулась. Проследила глазами луч прожектора вверх по реке и остановилась на освещенном мысе.

— Видите ли, — продолжала она уже спокойнее, — голос — это случайность. Сплошь и рядом хорошие голоса бывают у обычных женщин, с обычным умом и обычной душой. Взять хотя бы ту, что пела со мной Ортруду на прошлой неделе. Она здесь новенькая, и публика от нее без ума. «Какой чудесный объем тона!» — говорят они. Клянусь, она глупа как сова и груба как свинья, и любой, кто хоть что-то смыслит в пении, увидит это сразу же. Но она так же популярна, как Неккер, а ведь Неккер — великая артистка. Как же радоваться восторгам публики, которая аплодирует этому омерзительному исполнению и тут же притворяется, что ей нравится мое? Если зрители любят ее, то меня они должны освистать и выгнать со сцены. Мы с ней представляем вещи абсолютно несовместимые. Нельзя стараться все делать правильно и не презирать тех, кто делает неправильно. Как я могу быть равнодушной? Если это неважно, то ничто не важно. Что ж, иногда я приходила домой в таком состоянии, как в тот вечер, когда ты впервые меня увидел, полная горечи, словно мой мозг истыкали кинжалами. А потом засыпала и оказывалась в саду Колеров, с голубями и белыми кроликами, такая счастливая! И это спасало меня.

Тея села на скамейку у рояля. Арчи думал, что она совсем забыла о нем, пока она не окликнула его по имени. Голос был мягким и удивительно сладостным. Казалось, он идет откуда-то из глубины — такие сильные вибрации в нем слышались.

— Видите ли, доктор Арчи, то, к чему действительно стремятся настоящие артисты, вряд ли найдешь, заглянув на представление в оперу. То, к чему они стремятся, так далеко, так глубоко, так прекрасно… — Тея набрала полную грудь воздуху, отчего ее плечи приподнялись, сложила руки на коленях и сидела, глядя с отчаянием, придавшим ее лицу благородство, — …что и сказать нельзя.

Не очень понимая, о чем речь, Арчи всем сердцем сочувствовал ей.

— Я всегда верил в тебя, Тея, всегда верил, — пробормотал он.

Она улыбнулась и закрыла глаза.

— Они спасают меня: все вещи из прежней жизни, вроде сада Колеров. Они живут во всем, что я делаю.

— Ты имеешь в виду, в том, что ты поешь?

— Да. Не напрямую, — поспешила разъяснить она, — но как свет, цвет, чувство. Больше всего чувство. Оно приходит, когда я работаю над ролью, как запах сада, влетающий в окно. Я пробую все новое, а потом возвращаюсь к старому. Может быть, тогда мои чувства были сильнее. Ребенок ко всему миру относится как художник. Сейчас я артист в какой-то мере, а тогда всецело была артистом. Когда я впервые поехала с вами в Чикаго, то уже везла с собой самое важное, основу всего, что делаю сейчас. Та точка, до которой я могла дойти, уже была во мне намечена. Но я еще далека от нее, очень далека.

Арчи озарила вспышка воспоминаний. В голове замелькали картины.

— Ты хочешь сказать, что уже тогда знала о своем даре? — изумленно спросил он.

Тея подняла на него взгляд и улыбнулась:

— О, я совсем ничего не знала! Настолько ничего не знала, что не могла попросить вас привезти мой сундук, хотя он был мне нужен. Но, видите ли, когда я уезжала с вами из Мунстоуна, у меня уже было богатое, романтическое прошлое. Я прожила долгую, полную событий жизнь, жизнь артиста, каждый ее час. Вагнер говорит в своей самой прекрасной опере, что искусство лишь способ воскресить воспоминания о молодости. И чем старше мы становимся, тем драгоценней она кажется нам, и тем подробней мы способны воскресить память о ней. Когда мы выскажем всю свою юность, вплоть до последней, тончайшей дрожи, до самой яркой надежды… — она подняла руку над головой и уронила, — …тогда мы замолкаем. И после этого лишь повторяемся. Река спустилась до уровня своего истока. Такова наша мера.

Наступило долгое задушевное молчание. Тея сверлила глазами пол, словно вглядываясь сквозь годы, а старый друг стоял, глядя на ее склоненную голову. Он смотрел на нее все тем же прежним взглядом; и до сих пор, даже когда он просто думал о ней, его лицо принимало все то же привычное выражение, полное заботы и некой тайной благодарности, словно за неизъяснимую сердечную радость.

Тея повернулась к роялю и тихо заиграла, напевая старую мелодию:

Арчи сел и прикрыл глаза рукой. Она обернулась и заговорила с ним через плечо:

— Давайте, вы знаете слова лучше меня. Вот так.

— Мы справимся и без Лэндри. Давайте еще раз, теперь я вспомнила все слова. Потом споем «Потише, мой Афтон». Давайте: «Гнал он коз…»

X

Оттенбург отпустил такси на Девяносто первой улице у входа в Центральный парк и побрел через аллею сквозь бушующую весеннюю метель. На дорожке, огибающей пруд, он увидел впереди Тею, которая быстро шагала против ветра. Кроме этой одинокой фигуры, вокруг никого не было. Стая чаек кружила над прудом — будто бы растерянно из-за снежных вихрей, которые закручивались над черной водой и исчезали в ней. Почти нагнав Тею, Фред окликнул ее, и она обернулась и подождала его спиной к ветру. Ее волосы и мех были припорошены снежинками, и она походила на лесного зверя с горячей кровью, в пышной шубе. Фред рассмеялся и взял ее за руку.

— Нет смысла спрашивать, как ты. Тебе точно нечего волноваться насчет пятницы, если ты можешь так выглядеть.

Она придвинулась к железной ограде, чтобы освободить ему место рядом с собой, и снова повернулась лицом к ветру.

— О, со мной все в порядке, насколько возможно. Но мне не везет со сценическими выступлениями. Я легко расстраиваюсь, и случаются самые неожиданные вещи.

— В чем дело? Ты все еще нервничаешь?

— Конечно. Меня не так беспокоят нервы, как онемение, — пробормотала Тея, на мгновение прикрыв лицо муфтой. — Я словно под заклятием — ну знаешь, будто меня сглазили. Именно то, что я хочу сделать, у меня никогда не получается. Любые другие эффекты даются достаточно легко.

— Да, ты добиваешься эффектов, и не только голосом. В этом ты превосходишь всех остальных; ты так же естественна на сцене, как была в Каньоне Пантеры, — словно тебя только что выпустили из клетки. Разве ты не оттуда взяла часть своих идей?

Тея кивнула:

— О да! По крайней мере, для героических ролей. От скал, от давно исчезнувшего племени. Ты про идею упорства, выживания, мужества в катастрофе? Никакой суетливости. Мне кажется, они были сдержанным, мрачным народом, объяснялись лишь игрой мускулов, и все их движения имели цель: простые, сильные, они словно боролись с судьбой голыми руками.

Она коснулась руки Фреда пальцами в перчатке:

— Не знаю, как достойно отблагодарить тебя. Может быть, я вообще никогда ничего не добилась бы без Каньона Пантеры. Как ты узнал, что мне нужно именно это? В таких вещах человеку никто и никогда не помогает в этом мире. Можно научиться петь, но ни один учитель пения не даст то, что я получила там. Как ты узнал?

Я не знал. Сгодилось бы что угодно другое. Это был твой творческий час. Я знал, что ты много получаешь, но не осознавал, насколько много.

Тея молча шла дальше. Она явно о чем-то думала.

— Знаешь, чему они меня на самом деле научили? — вдруг выпалила она. — Что жизнь неизбежно тяжела. Ни один артист далеко не уйдет, если не знает этого. А узнать это умом нельзя. Нужно как-то осознать телом, глубоко. Это некое животное чувство. Иногда мне кажется, оно сильнее всех остальных чувств. Ты понимаешь, к чему я клоню?

— Думаю, да. Даже твоя публика это смутно ощущает: догадывается, что ты прошла через некий опыт, преобразивший тебя.

Тея повернулась спиной к ветру, стряхивая снег с бровей и ресниц.

— Уф! — воскликнула она. — Сколько ни задерживай дыхание, у метели легкие сильнее. Я еще не подписала контракт на следующий сезон. Я настаиваю на крупном контракте: сорок спектаклей. Неккер не сможет много выступать следующей зимой. Бывают такие межсезонья: старые певцы слишком стары, а новые слишком новы. Руководство театра с тем же успехом может рискнуть и выпустить меня, как любую другую певицу. Поэтому я хочу хорошие условия. Следующие пять-шесть лет — это будут мои лучшие годы.

— Ты получишь то, что требуешь, если не пойдешь на компромисс. Теперь я могу без опаски поздравить тебя.

Тея рассмеялась:

— Еще рано. Может, я вообще ничего не получу. Они пока не бегут мне навстречу. Я могу вернуться в Дрезден.

Дорожка свернула и теперь вела на запад. Они оказались боком к ветру, и говорить стало легче. Фред опустил воротник и стряхнул снег с плеч:

— О, я даже не столько про контракт. Я поздравляю тебя с тем, на что ты способна, Тея, и со всем, что за этим стоит. С жизнью, которая к этому привела, и с тем, что тебя так горячо волнует твое дело. В конце концов, это и есть самое необычное.

Она посмотрела на него внимательно и с некоторой опаской:

— Волнует? А почему оно не должно меня волновать? Если бы мне было наплевать, я оказалась бы в жалком положении. Что еще у меня есть, кроме моего дела?

Она остановилась и почти вызывающе бросила этот вопрос Оттенбургу в лицо, но он не ответил.

— Ты хочешь сказать, — настаивала она, — что тебя мое дело уже не так волнует, как раньше?

— Меня, конечно, волнует твой успех. — Фред замедлил шаг. Тея сразу почувствовала, что он говорит серьезно и отбросил тон ироничного преувеличения, который принял в общении с ней в последние годы. — И я благодарен тебе за то, что ты столько требуешь от себя, когда могла бы отделаться малым. Ты требуешь все больше и больше и будешь делать все больше и больше. Любой, кто так поступает, заслуживает благодарности, ведь из-за них жизнь в целом становится чуть менее убогой. Но, по сути, меня мало интересует, как именно кто и что поет.

— Очень жаль, потому что я только начинаю понимать, что стоит делать и как я хочу это делать! — обиженно сказала Тея.

— Вот с этим я тебя и поздравляю. В этом и состоит великое отличие между вами, артистами, и нами, обычными людьми. Именно длительность твоих усилий больше всего скажет о тебе. Когда тебе нужен был энтузиазм со стороны, я мог его обеспечить. Теперь позволь мне удалиться.

— Я тебя не держу, кажется! — вспыхнула она. — Но удалиться к чему? Чего ты хочешь?

Фред пожал плечами:

— Я мог бы спросить: «А что еще у меня есть»? Я хочу того, что тебя не заинтересует, чего ты, возможно, не поймешь. В частности, я хочу вырастить сына.

— Это я могу понять. Звучит вполне разумно. Ты и будущую мать этого сына уже нашел?

— Не то чтобы.

Дорожка снова повернула, теперь ветер дул в спину, и они пошли дальше в относительном затишье среди летящего снега.

— Это не твоя вина, Тея, но ты слишком долго занимала мои мысли. Я не дал себе ни одного шанса в других направлениях. Я был в Риме, когда вы с Нордквистом были там. Если бы вы остались вместе, это могло бы меня излечить.

— Это много чего могло бы излечить, — мрачно заметила Тея.

Фред сочувственно кивнул и продолжил:

— В моей библиотеке в Сент-Луисе над камином висит бутафорское копье, которое я скопировал с одного в Венеции — о, много лет назад, после того, как ты впервые уехала за границу на учебу. Возможно, скоро ты будешь петь Брунгильду, и я пришлю тебе это копье, если позволишь. Можешь взять его и его историю — надеюсь, они хоть чем-то да будут полезны. Но мне уже под сорок, и я отслужил свой срок. Ты свершила то, на что я надеялся, ради чего был честно готов тебя потерять… тогда. Теперь я стал старше и думаю, что тогда свалял дурака. Я бы не стал делать этого снова, будь у меня шанс, вряд ли! Но я не жалею. Чтобы создать одну Брунгильду, нужно очень много людей.

Тея остановилась у ограды и посмотрела на черную рябь, в которую падали снежинки, исчезая с волшебной быстротой. Ее лицо было одновременно сердитым и встревоженным:

— Значит, ты действительно считаешь меня неблагодарной. Я думала, ты послал меня за чем-то. Я не знала, что ты ожидал получить что-то попроще. Я думала, ты хотел…

Она глубоко вздохнула и пожала плечами.

— Но вот! Никто на всем божьем свете этого на самом деле не хочет! Если бы хоть один человек, кроме меня, этого хотел… — Она вытянула руку в сторону Фреда и сжала кулак. — Господи, я бы горы свернула!

Фред уныло рассмеялся:

— Даже лежа во прахе, я чувствую, что подталкиваю тебя! Разве в человеческих силах этому противиться? Моя дорогая девочка, неужели ты не понимаешь: любой другой, кто хотел бы этого так же сильно, был бы для тебя соперником, смертельной опасностью! Огромная удача для тебя в том, что других это волнует меньше, неужели ты не видишь?

Но Тея, казалось, вовсе не воспринимала его протест. Она продолжала оправдываться:

— Конечно, мне понадобилось много времени, чтобы чего-то добиться, и я только начинаю видеть просвет. Но все хорошее обходится дорого. Мне эти годы не показались долгими. Я всегда чувствовала, что несу ответственность перед тобой.

Фред пристально посмотрел на ее лицо сквозь завесу снежинок и покачал головой:

— Передо мной? Ты правдива и не стараешься меня обмануть преднамеренно. Но на самом деле ты признаешь одну-единственную ответственность, и остатка едва ли хватит даже на ответ перед Богом! И все же, если у тебя хоть раз в часы праздности мелькнула мысль, что я тебе хоть как-то помог, Господь свидетель, я благодарен.

— Даже если бы я вышла замуж за Нордквиста, — продолжала Тея, снова сворачивая туда, куда вела тропинка, — мне чего-то все равно не хватало бы. Мне всегда чего-то не хватает. В каком-то смысле я всегда была замужем за тобой. Я не очень гибкая, никогда не была гибкой и никогда не буду. Ты поймал меня молодой. Я никогда не смогу заново прожить те же чувства. Как только начнешь хоть что-то понимать, это невозможно. Но я оглядываюсь на них. Мне жилось нисколько не легче твоего. Если я преградила тебе какие-то пути, то и ты мне тоже. Мы были друг другу и помощью, и помехой. Думаю, так всегда бывает: хорошее и плохое перемешано. Только одно на свете прекрасно полностью и прекрасно всегда! Вот почему мой интерес не угасает.

— Да, я знаю. — Фред косился на ее силуэт на фоне усиливающейся метели. — И глядя на тебя, кажется, что этого достаточно. Я постепенно, постепенно отказывался от тебя.

— Смотри, огни загораются. — Тея указала туда, где сквозь серые кроны деревьев мерцали фиолетовые вспышки.

Вдоль дорожки зажигались бледно-лимонным светом фонари.

— И вообще я не понимаю, какой смысл жениться на артистке. Помню, Рэй Кеннеди говорил, что не представляет, как женщина может выйти замуж за игрока, ведь она будет замужем только за тем, что останется от игры.

Она нетерпеливо передернула плечами.

— В конце концов, кто на ком женится — неважно. Но я надеюсь воскресить в тебе интерес к моему делу. Ты заботился обо мне дольше и больше всех на свете, и мне хотелось бы иметь живую душу, которой можно время от времени отчитаться. Можешь прислать мне свое копье. Я сделаю все возможное. Если тебе это неинтересно, я все равно сделаю все возможное. У меня мало друзей, но я готова потерять их всех, если придется. Я научилась терять, когда умерла моя мать… Пора торопиться. Мое такси, должно быть, ждет.

Синева вокруг них становилась все глубже и темнее, падающий снег и едва видные сквозь него деревья полиловели. На юге, над Бродвеем, на облаках виднелся оранжевый отсвет. Огни автомобилей и экипажей мелькали по аллее, идущей мимо пруда, и воздух пронзали гудки клаксонов и свистки конной полиции.

Фред подал Тее руку, когда они спускались с насыпи.

— Знаешь, Тея, я думаю, тебе никогда не удастся потерять ни меня, ни Арчи. Ты и правда выбираешь странных людей. Но любить тебя — трудный подвиг. Он изматывает человека. Скажи мне одну вещь: мог ли я когда-то удержать тебя, если бы пустил в ход все средства?

Тея тащила его вперед и говорила быстро, словно желая поскорее покончить с этим разговором:

— Может, и мог бы, ненадолго. Я бы осталась и все это время была бы несчастна. Не знаю. Чтобы работать, я должна думать о себе хорошо. Ты мог сильно осложнить мне задачу. Не думай, что я тебе не благодарна. Со мной было трудно иметь дело. Теперь я, конечно, понимаю. Раз ты не сказал мне правду в начале, то вряд ли мог повернуть назад после того, как я уперлась. То есть если бы ты был на такое способен, тебе бы и не пришлось — потому что и мне было бы плевать на такого, даже тогда.

Она остановилась возле ожидавшей у обочины машины и протянула ему руку:

— Вот. Мы расстаемся друзьями?

Фред посмотрел на нее:

— Ты же знаешь. Десять лет.

— Пожалуйста, не думай, что я тебе не благодарна, — повторила Тея, садясь в такси.

«Да, — размышляла она, когда такси влилось в поток машин на аллее, — мы живем не в сказке, и, что ни говори, он действительно заботился обо мне больше и дольше, чем кто-либо другой».

Уже совсем стемнело, и свет фонарей аллеи врывался в салон машины. Снежинки роями белых пчел летали вокруг светящихся шаров. Тея неподвижно сидела в углу, глядя в окно на огни других такси, которые мелькали между деревьями и все, казалось, летели туда, где ждет счастье. Такси тогда только появились в Нью-Йорке и были темой шлягеров. Лэндри пел Тее песенку, услышанную в каком-то театрике на Третьей авеню:

Почти неслышно Тея принялась напевать мелодию, хотя думала о серьезном, глубоко тронувшем ее. В начале сезона, когда она еще пела нечасто, как-то днем она пошла послушать концерт Падеревского. Перед ней сидела пожилая немецкая пара; старики были явно небогаты и многим пожертвовали, чтобы выкроить деньги на превосходные места. Их вдумчивое наслаждение музыкой и взаимное дружелюбие заинтересовали Тею больше, чем содержание программы. Когда пианист начал прелестную мелодию из первой части сонаты Бетховена ре минор, старушка протянула пухлую ручку, коснулась рукава мужа, и они посмотрели друг на друга с узнаванием. Оба были в очках, но какой взгляд! Глаза как незабудки и так полны счастливых воспоминаний. Тее хотелось обнять стариков и спросить, как им удалось сохранить свежесть чувства, словно букетик в стакане воды.

XI

Доктор Арчи не видел Тею всю следующую неделю.

После нескольких безуспешных попыток ему удалось перекинуться с ней парой слов по телефону, но она говорила так рассеянно и так явно думала о другом, что он торопливо пожелал ей спокойной ночи и повесил трубку. Оказалось, теперь Тея репетирует не только «Валькирию», но и «Гибель богов», в которой ей предстояло через две недели петь партию Вальтрауты.

В четверг днем Тея вернулась домой поздно, после изнурительной репетиции, далеко не в радужном настроении. Мадам Неккер, очень любезная с Теей в тот вечер, когда она заменила Глёклер в роли Зиглинды, держалась холодно и неодобрительно, откровенно враждебно, с тех пор как Тею назначили петь эту партию вместо Глёклер в постановке «Кольца». Тея всегда думала, что они с Неккер стоят за одно и то же дело и что Неккер это признает и хорошо к ней относится. В Германии она несколько раз исполняла Брангену при Изольде-Неккер, и та давала понять, что, по ее мнению, Тея поет прекрасно. Теперь Тею расстраивало, что одобрение такой честной артистки, как Неккер, не выдерживает испытания завистью к чужому хоть сколько-нибудь значимому успеху. Мадам Неккер было сорок лет, и ее голос угасал как раз тогда, когда ее мастерство достигло вершины. Каждый новый молодой голос был врагом, а этот сопровождался дарованием, которое она не могла не распознать.

Тея заказала ужин в номер, и ужин оказался отвратительным. Она попробовала суп и возмущенно оделась, чтобы пойти поискать еды. Уже направляясь к лифту, она вынуждена была признать, что ведет себя глупо. Она сняла шляпу и пальто и заказала другой ужин. Когда его принесли, он был не лучше первого. Под гренком на тарелке даже обнаружилась горелая спичка. У Теи болело горло, отчего глотать было больно, и это не предвещало ничего хорошего завтра. Весь день она говорила шепотом, чтобы поберечь горло, но теперь, будто назло кому-то, вызвала экономку и потребовала отчета о пропавшем белье. Экономка была равнодушна и дерзка, и Тея рассердилась и сильно ее отчитала. Она знала, что впадать в ярость перед сном для нее очень плохо, и после ухода экономки поняла, что из-за белья на десять долларов рискует сорвать выступление, которое в конечном счете может принести тысячи. Луч-шее, что она могла сделать сейчас, — перестать корить себя за недальновидность, но она слишком устала, чтобы контролировать свои мысли.

Раздеваясь перед сном — Тереза в это время расчесывала парик Зиглинды в комнате с сундуками, — Тея продолжала горько бранить себя. «И как я теперь вообще засну в таком состоянии? — повторяла она. — Если я не высплюсь, завтра от меня не будет никакого толку. Пойду выступать и опозорюсь. Да наплевать на это белье и на того негодяя, что его украл… Чего мне вздумалось реформировать управление отелем? После завтрашнего спектакля я могла бы собрать вещи и уехать отсюда. Есть „Филламон“ — мне там номера даже больше нравились — и „Умберто“…»

Она принялась перебирать преимущества и недостатки разных гостиниц. И вдруг одернула себя: «Зачем я это делаю? Сегодня ночью я все равно не могу переехать в другой отель. А это теперь до утра. Я и глаз не сомкну». Принять горячую ванну или нет? Иногда это ее расслабляло, а иногда будоражило и прямо-таки сводило с ума. Между убежденностью, что она должна спать, и страхом, что не сможет, она застыла в нерешительности. При взгляде на кровать все ее нервы содрогнулись. Кровать пугала Тею гораздо больше, чем когда-либо сцена оперного театра. Кровать зияла перед ней, как губительный овраг на пути французской кавалерии при Ватерлоо. Тея бросилась в ванную и заперла дверь. Она рискнет принять ванну и немного отсрочит встречу с кроватью.

Она пролежала в ванне полчаса. Тепло воды проникало до костей, навевая приятные мысли и ощущение, что все хорошо. Все-таки очень мило, что доктор Арчи в Нью-Йорке и получает такое удовольствие от тех кратких минут, которые она может ему уделить. Ей нравились люди, которые идут в гору и становятся интереснее с возрастом. Вот Фред — сейчас он гораздо интереснее, чем в тридцать лет. Он разбирается в музыке и, должно быть, понимает в своем деле, иначе не стоял бы во главе пивоваренного треста. Она уважает такой ум и успех. Любой успех — это хорошо. По крайней мере, она сама хорошо начала, и теперь, если только удастся заснуть… Да, они все стали интереснее, чем раньше. Взять хотя бы Харшаньи, которого так долго сдерживали, — какое место он занял в Вене! Если удастся заснуть, завтра она покажет ему нечто такое, что он поймет.

Она быстро забралась в постель и свободно задвигалась между простынями. Да, она согрелась. С реки дул холодный сухой ветерок, слава богу! Она попыталась думать о своей каменной комнатке, аризонском солнце и синем небе. Но это вело к воспоминаниям, которые все еще болели. Она повернулась на бок, закрыла глаза и прибегла к старому приему.

Она вошла в парадную дверь отцовского дома, повесила шляпу и пальто на вешалку и остановилась в парадной гостиной, чтобы погреть руки у печки. Потом прошла через столовую, где мальчики делали уроки за длинным столом; через заднюю гостиную, где Тор спал на раскладушке, а его платье и чулки висели на стуле. На кухне она взяла фонарь и горячий кирпич. И поспешила по черной лестнице и через продуваемый всеми ветрами чердак в свою ледяную комнату. Иллюзию омрачало только сознание того, что перед сном следует почистить зубы, а раньше она этого никогда не делала. Почему? Вода в кувшине замерзла, так что эта проблема отпала. Тея втиснулась между красными одеялами и яростно сражалась с холодом, но недолго — она постепенно начала согреваться. Она слышала, как отец вытрясал решетку угольной печи на ночь и как ветер с лязгом несся по деревенской улице. Ветки тополя, жесткие, как кости, стучали по фронтону рядом с ее окном. Постель становилась все мягче и теплее. Внизу всем было тепло и хорошо. Разросшийся старый дом собрал их всех, как курица цыплят, и угнездился сверху. Все были в отцовском доме, и всем было тепло. Всё мягче и мягче. Она уснула.

Она проспала десять часов, не шелохнувшись. После такого сна просыпаешься в блистающих доспехах.

В пятницу днем собралась вдохновляющая публика; в зале не было ни одного свободного места. Оттенбург и доктор Арчи раздобыли места в партере у перекупщика билетов. Лэндри не удалось достать место, поэтому он бродил в самом конце зала, за последним рядом, где всегда стоял, когда заходил после окончания своего водевильного номера. Он бывал там так часто и в такое необычное время, что билетеры считали его мужем певицы или, может быть, электриком сцены. Харшаньи с женой сидели в ложе у сцены, во втором ярусе. Волосы миссис Харшаньи заметно поседели, но лицо стало полнее и красивее, чем в те давние трудные годы, и она была прекрасно одета. Сам Харшаньи мало изменился. В честь своей ученицы он надел лучший дневной фрак и заколол черный аскотский галстук булавкой с жемчужиной. Волосы он носил длиннее и пышнее, чем раньше, и теперь справа появилась седая прядь. Он всегда был элегантен, даже когда ходил в поношенной одежде, измученный работой.

Перед поднятием занавеса он беспокоился и нервничал, то и дело поглядывал на часы и жалел, что не успел отправить еще несколько писем перед уходом из отеля. Когда он последний раз был в Нью-Йорке, такси еще не появились, и он выделил слишком много времени на дорогу. Жена Харшаньи знала, что сегодня он боится разочарования. Он нечасто ходил в оперу, потому что глупости, которые делали певцы, страшно раздражали его и он всегда приходил в ярость, если дирижер сдерживал темп или каким-то образом приспосабливал партитуру к певцу. Когда погас свет и скрипки завибрировали долгим ре на фоне грубого тона басов, миссис Харшаньи заметила, что пальцы мужа порхают на колене, выбивая быструю дробь. Когда Зиглинда вошла через боковую дверь, миссис Харшаньи наклонилась к мужу и шепнула на ухо: «О, она прелестна!» Но он не ответил ни голосом, ни жестом. На протяжении всей первой сцены он сидел, погрузившись в кресло, опустив голову, единственный желтый глаз беспокойно вращался и сверкал во тьме, как у тигра. Его взгляд следовал за Зиглиндой по сцене, как спутник, и ни на миг не оторвался от нее, пока она сидела за столом, слушая долгий рассказ Зигмунда. Когда она приготовила снотворное и исчезла вслед за Хундингом, Харшаньи еще ниже склонил голову и прикрыл глаз рукой, чтобы дать ему отдохнуть. Тенор, молодой человек с большой энергией, продолжал:

Харшаньи улыбнулся, но больше не смотрел вперед, пока не появилась Зиглинда. Она поведала о своем позорном свадебном пире и перешла к музыке Валгаллы, которую всегда пела так благородно, и к появлению одноглазого незнакомца:

Миссис Харшаньи взглянула на мужа, гадая, не чувствует ли певица на сцене его повелительного взгляда. Нарастало крещендо:

Харшаньи мягко коснулся руки жены. Сидя в лунном свете, двое Вёльсунгов начали любовно рассматривать красоту друг друга, и музыка, рожденная лепетом ручья, перелилась в ее лицо, как сказал в старину один поэт[150], и в ее тело тоже. Музыка увлекала ее в одну прекрасную позу за другой, любовь вдохновляла ее. И голос отдавал все лучшее, что в нем было. Подобно весне, он расцветал воспоминаниями и пророчествами, повествовал и предсказывал, когда она пела о своей одинокой жизни и о том, как ее истинное «я», «яркое, как день, поднялось и все озарило»[151], когда она впервые узрела своего Друга во враждебном мире. Пылая страстью, она загорелась новым, более суровым чувством действия и дерзости, гордостью за силу своего героя и его героическую кровь, и наконец в великолепном порыве, высокая и сияющая, как Победа, нарекла его:

Жажда обрести меч нарастала вместе с предвкушением чуда, и, вскинув руки над головой, она словно вырвала из воздуха меч для любимого за миг до того, как Зигмунд и впрямь извлек Нотунг из древа. Воистину In höchster Trunkenheit[153], она разразилась огненным криком об их родстве: «Если ты Зигмунд, я Зиглинда!»[154]

Смеясь, напевая, скача, ликуя — вооружившись страстью и мечом, — Вёльсунги выбежали в весеннюю ночь.

Когда занавес опустился, Харшаньи повернулся к жене.

— Наконец-то, — вздохнул он, — человек, у которого всего довольно! Довольно голоса, таланта и красоты, довольно физической силы. И такой благородный, благородный стиль!

— Мне с трудом верится, Андор. Я до сих пор вижу неуклюжую девушку, сгорбленную над клавиатурой. Ее плечи. Казалось, она всегда очень сильно работает спиной. И я никогда не забуду тот вечер, когда ты открыл ее голос.

Публика не унималась, пока после многих выходов с тенором Кронборг не вышла кланяться одна. Зал встретил ее приветственным ревом, настолько неистовым, что он казался гневным. Певица окинула взглядом зал, на миг остановила взгляд на Харшаньи и помахала в сторону его ложи длинным рукавом.

— Она должна быть рада, что ты здесь, — сказала миссис Харшаньи. — Интересно, знает ли она, как многим обязана тебе.

— Она мне ничем не обязана, — быстро ответил ее муж. — Она платила по счетам. Она всегда что-то отдавала взамен, даже тогда.

— Я помню, ты однажды сказал, что она не сделает ничего заурядного, — задумчиво произнесла миссис Харшаньи.

— Именно так. Она могла провалиться, умереть, затеряться в толпе. Но если бы она достигла успеха, это было бы нечто незаурядное. Есть люди, на которых в этом можно положиться. В одном отношении они не подведут.

Харшаньи погрузился в мысли.

После второго акта Фред Оттенбург привел Арчи в ложу Харшаньи и представил его как старого друга мисс Кронборг. К ним присоединился глава музыкального издательства, приведя с собой журналиста и президента немецкого певческого общества. Разговор в основном шел о новой Зиглинде. Миссис Харшаньи была любезна и восторженна, ее муж нервничал и почти все время отмалчивался. Только механически улыбался и вежливо отвечал на обращенные к нему вопросы: «Да, совершенно верно», «О, конечно». Все, разумеется, говорили обычные банальности с большим апломбом. Миссис Харшаньи привыкла слышать и произносить затертые слова, положенные в таких случаях. Когда ее муж стушевался, она прикрыла его отступление своим сочувствием и сердечностью. В ответ на прямой вопрос Оттенбурга Харшаньи сказал, поморщившись:

— Изольду? Почему бы и нет? Я думаю, она будет петь все великие партии.

Хормейстер что-то сказал о драматическом темпераменте. Журналист настаивал, что это «взрывная сила», «проекционная мощь». Оттенбург обратился к Харшаньи:

— Что это такое, мистер Харшаньи? Мисс Кронборг говорит: если в ней действительно что-то есть, вы единственный сможете сказать, что именно.

Журналист почуял материал для статьи и оживился: — Да, Харшаньи. Вы все о ней знаете. В чем ее тайна? Харшаньи раздраженно взъерошил волосы и пожал плечами.

— Ее тайна? Это тайна каждого артиста. — Он махнул рукой. — Страсть. Вот и все. Тайна эта всем известна, и раскрывать ее совершенно безопасно. Как и героизм, это нельзя подделать дешевыми средствами.

Свет погас. Фред и Арчи вышли из ложи, и начался второй акт.

Артист растет в своем мастерстве главным образом за счет того, что оттачивает ощущение правдивости. Глупцы верят, что быть правдивым легко; только артисты, великие артисты знают, как это трудно. В тот день Тея Кронборг не испытала ничего нового, никакого озарения, никакого вдохновения. Она просто полностью овладела тем, что так долго оттачивала и совершенствовала. Ее внутренние барьеры оказались ниже обычного, и внутри себя она вступила во владение тем, что сама накопила, всей полнотой веры, которую хранила, еще не зная ее имени и значения.

Часто, когда она пела, лучшее, что в ней было, оставалось недоступным; она не могла прорваться к этому, и всевозможные помехи и неудачи преграждали ей путь. Но в тот день закрытые дороги открылись, ворота пали. То, чего она так часто пыталась достичь, лежало у нее под рукой. Осталось лишь прикоснуться к идее, чтобы оживить ее.

Находясь на сцене, Тея чувствовала, что каждое движение верно, что тело абсолютно подчиняется ее замыслу. Недаром она держала его в такой строгости, наполняла такой энергией и огнем. Вся эта глубоко укорененная жизненная сила расцвела в ее голосе, лице, руках вплоть до самых кончиков пальцев. Она казалась себе деревом, готовым зацвести. И голос был так же гибок, как и тело, повиновался каждому требованию, мог выразить любой нюанс. Чувствуя это совершенное партнерство, его полную надежность, она смогла броситься в драматическую стихию роли, она была в наилучшей форме, и все в ней работало в синергии.

Начался третий акт, день катился к вечеру. Друзья Теи Кронборг, старые и новые, сидя в разных частях зала, на разных этажах и уровнях, наслаждались ее триумфом, каждый на свой лад. Один из них был никому не знаком, но, возможно, получил от этого дня большее наслаждение, чем сам Харшаньи. На самом верху, на галерке, маленький сморщенный седой мексиканец, ярко-бронзовый, как связка перцев у дверей глинобитного домика, молился и ругался вполголоса, колотил по медным перилам и выкрикивал: «Браво! Браво!» — пока соседи не утихомирили его. Он оказался там, потому что в том году в цирке Барнума и Бейли должен был выступать мексиканский оркестр. Один из менеджеров шоу поколесил по Юго-Западу, нанял за гроши множество мексиканских музыкантов и привез их в Нью-Йорк. Среди них был Испанец Джонни. После смерти миссис Тельямантес Джонни забросил ремесло и пустился странствовать со своей мандолиной, зарабатывая на себя одного. Бродяжничество стало для него привычным образом жизни.

Когда Тея Кронборг вышла через служебный вход на Сороковой улице, в небе все еще пылали последние лучи солнца, садящегося за реку Гудзон. У двери собралась небольшая толпа: музыканты оркестра, поджидающие коллег, любопытные юнцы и несколько бедно одетых девушек, надеющихся мельком увидеть певицу. Она грациозно поклонилась всем сразу сквозь вуаль, но, пересекая тротуар, чтобы сесть в такси, не смотрела ни вправо, ни влево. Подними она глаза на миг и выгляни из-под белого платка, непременно увидела бы единственного в толпе мужчину, который снял шляпу при ее появлении и так стоял. И Тея узнала бы его, как он ни изменился. Блестящие черные волосы густо подернулись сединой, а лицо, сильно истощенное экстазом, казалось, съежилось, оставив слишком выпуклыми сверкающие глаза и зубы. Но Тея узнала бы его. Она прошла так близко, что он мог бы коснуться ее. Он не надевал шляпу, пока такси не умчалось с фырканьем прочь. Потом он зашагал по Бродвею, засунув руки в карманы пальто и улыбкой объемля весь поток жизни, проносящийся мимо, и освещенные башни, вздымающиеся в прозрачную синеву вечернего неба.

Если измученная певица по дороге домой в такси спрашивала себя, чего ради так убивается, эта улыбка дала бы ей ответ. И это единственный достойный ответ.

Здесь мы должны расстаться с Теей Кронборг. Отныне история ее жизни — это история ее достижений. Профессиональный рост артиста — интеллектуальное и духовное развитие, за которым вряд ли можно уследить в повествовании о людях. Наша история пытается оперировать лишь простыми, конкретными вещами, лежащими у истоков, придающими колорит и расставляющими ударения в работе художника. Мы хотели в общих чертах рассказать о том, как девочка, рожденная в глуши, проложила путь из бездумной, бесцельной жизни в мир дисциплинированного, целенаправленного стремления. Любой рассказ о верности юных сердец некоему возвышенному идеалу и о страсти, с которой они движутся к нему, всегда воскресит в некоторых из нас благородные чувства.