Песня жаворонка

Эпилог

Снова Мунстоун. 1909 год. Методисты устраивают пикник с мороженым в роще у нового здания суда. Теплый летний вечер, полнолуние. Бумажные фонарики, развешанные среди деревьев, — нелепые игрушки, маленькие багровые шары, лишь затмевают великую мягкость лунного света, который заливает синие небеса и высокое плато. На востоке песчаные холмы белеют, как прежде, но царство песков постепенно сокращается. Трава на барханах растет гуще, чем прежде, а улицы города стали тверже и ровнее, чем двадцать пять лет назад. Старожилы расскажут, что песчаные бури теперь редки, что ветер весной дует реже и слабее. Земледелие изменило почву и климат, как меняет и человеческую жизнь.

Люди, сидящие под тополями, гораздо элегантней, чем те методисты, которых мы знали раньше. Интерьер новой методистской церкви напоминает театр. В нем наклонный пол и, как с гордостью говорят прихожане, оперные кресла. Дамы, которые сегодня вечером занимаются угощением, выглядят моложе, чем женщины тех же лет во времена миссис Кронборг, а дети все похожи на городских. Маленькие мальчики носят костюмчики фасона «Бастер Браун», а девочки — блузки в русском стиле. Порода деревенских детей в перешитой и укороченной одежде, кажется, исчезла с лица земли.

За одним из столиков сидит белокурая матрона с ямочками на щеках, бывшая Лили Фишер, с двумя модно стриженными мальчиками-близнецами. Ее муж — президент нового банка, и она проводит лето на востоке страны: обычай, вызывающий зависть и ропот соседей. Близнецы — прекрасно воспитанные, послушные, кроткие, опрятные в одежде и всегда помнят о правилах хорошего тона, которым научились в летних отелях. Пока они едят мороженое, стараясь не крутить ложку во рту, с соседнего стола доносится взрыв смеха. Близнецы поднимают глаза. Там сидит бодрая маленькая старая дева, которую они хорошо знают. У нее длинный подбородок, длинный нос, и одета она как молодая девушка, с розовым кушаком и в кружевной садовой шляпке с розовыми бутонами. Ее окружает толпа юнцов — тощих и нескладных, коротеньких и толстых, — которые грубовато, но не зло подшучивают над ней.

— Мама, — пронзительно спрашивает один из близнецов, — почему Тилли Кронборг вечно говорит про тысячу долларов?

Юнцы, услышав вопрос, разражаются хохотом, женщины хихикают под прикрытием бумажных салфеток, и даже сама Тилли слегка взвизгивает от восторга. Замечание наблюдательного ребенка заставило всех осознать, что Тилли и впрямь постоянно поминает именно эту сумму денег. Весной, придя за ранней клубникой и услышав цену — тридцать центов за коробку, — она не упускает случая напомнить бакалейщику, что, хоть ее фамилия и Кронборг, она не получает тысячу долларов за вечер. Осенью, закупая уголь на зиму, она удивляется названной цене и говорит продавцу, что он, должно быть, спутал тетку с племянницей, если думает, что она может заплатить такую сумму. Мастеря рождественские подарки, она никогда не забывает спросить у заглядывающих в лавку женщин, что можно подарить человеку, получающему тысячу долларов за вечер. Когда в денверских газетах сообщили, что Тея Кронборг вышла замуж за Фредерика Оттенбурга, владельца пивоваренного треста, жители Мунстоуна ожидали, что теперь Тилли окончательно задерет нос. Но та надеялась, что Тея окрутит титулованного дворянина, и не особенно хвасталась Оттенбургом — во всяком случае, до памятной поездки в Канзас-Сити, когда Тея там гастролировала.

Тилли — последняя из Кронборгов, оставшихся в Мунстоуне. Она живет одна в маленьком домике с зеленым двориком и держит магазин галантереи и шляпок. Ее деловые методы, мягко говоря, необычны, и она ни за что не сводила бы концы с концами, если бы не получала на Рождество от племянницы чек на кругленькую сумму. Прибытие этого чека всегда возобновляет дискуссию о том, что по справедливости должна была бы сделать Тея для тетки. Большинство жителей Мунстоуна считают, что она должна забрать Тилли в Нью-Йорк и оставить при себе компаньонкой. Пока они жалеют Тилли за то, что она не живет в отеле «Плаза», Тилли щадит их чувства, стараясь не слишком явно демонстрировать свое превосходство. Она пытается быть скромной, когда жалуется почтмейстеру, что ее нью-йоркская газета задерживается больше чем на три дня. Конечно, само по себе достаточно значимо, что она единственный человек в Мунстоуне, выписывающий нью-йоркскую газету или имеющий причину ее выписывать.

Глупой молодой девушкой Тилли жила величественными горестями «Ванды» и «Стратмора»[155]; глупой старой девой она живет триумфами своей племянницы. Она часто говорит, что и сама чуть было не пошла на сцену. В тот вечер после пикника, идя домой в окружении шумной толпы мальчиков и девочек, Тилли, возможно, была слегка обеспокоена. Вопрос ребенка почему-то все звенел у нее в ушах. Может быть, она слишком часто поминает эту тысячу долларов? Но ведь люди должны понимать, что ее волнуют не деньги? Тилли мотнула головой: на богатство ей плевать. Они должны понимать, что эти деньги — другие.

Когда веселая молодежь, проводившая ее домой, прошла зигзагом по тротуару сквозь кружевные тени деревьев и скрылась из виду, Тилли вынесла на крыльцо кресло-качалку и села. В такие чудесные, мягкие летние ночи под роскошной полной луной, когда день прошел и забыт, Тилли любит сидеть тут, под плетистыми розами, отпуская мысли блуждать на воле. Случись вам пройти по той мунстоунской улице и увидеть бодрую белую фигурку, допоздна качающуюся под завесой роз, возможно, вы бы ее пожалели — и очень напрасно! Тилли живет в волшебном мирке, полном тайных радостей.

Тея Кронборг доставила много благородных радостей миру, в котором они так нужны, но больше всего — своей чудаковатой старой тетушке в Мунстоуне. Легенда об артистке Кронборг наполняет жизнь Тилли; Тилли чувствует себя богатой и возвышенной. Какие чудеса творятся в ее сознании, когда она сидит, покачиваясь, на крыльце! Она возвращается в те давние дни песка и солнца, когда Тея была ребенком, а сама Тилли, как ей кажется, молодой. Когда она спешила в церковь, чтобы услышать чудесные проповеди мистера Кронборга, а Тея вставала у органа ясным воскресным утром и пела «Приидите, безутешные». Еще Тилли вспоминает о том чудесном времени, когда труппа Метрополитен-оперы давала недельные гастроли в Канзас-Сити, а Тея вызвала тетушку, поселила у себя в отеле «Коутс-хаус» и водила на каждое представление в местный дворец съездов. Позволяла Тилли рыться в своих костюмерных сундуках, примерять парики и украшения. А доброта мистера Оттенбурга! Если Тея ужинала у себя в номере, он спускался поужинать с Тилли и ни за что не выглядел скучающим или рассеянным, когда она болтала. Он повел ее в зал, когда Тея впервые пела там, сидел с ней в ложе и помогал продираться сквозь сюжет «Лоэнгрина».

После первого акта, когда Тилли обратила к нему заплаканные глаза и выпалила: «Говорите что хотите, мне она всегда казалась такой величественной, даже когда была девочкой. Наверное, я сумасшедшая, но мне просто кажется, что она полна всех старых времен!» — Оттенбург так сочувственно похлопал ее по руке и сказал: «Но она именно такая и есть, полная старых времен, и вы мудрая женщина, что видите это». Да, так и сказал!

Тилли часто удивлялась, как не умерла в тот момент, когда Тея спускалась по лестнице в свадебном платье с серебряным шитьем и таким длинным шлейфом, что его несли шесть женщин. В ожидании этой недели Тилли прожила пятьдесят с лишним лет, но в конце концов ее получила, и это чудо было самым большим чудом из чудес. Батрача на отцовской ферме в Миннесоте, она не могла не верить, что когда-нибудь окажется причастна к чудесному, хотя тогда казалось, что шансов у нее нет.

Наутро после пикника Тилли спала, свернувшись клубочком в постели, пока ее не разбудило дребезжание тележки молочника на улице. Затем соседский мальчишка прошел по тротуару под ее окном, беззаботно распевая «Кейси Джонс». К этому времени Тилли уже полностью проснулась. Вопрос близнецов и последовавший за ним смех вернулись легким уколом. Тилли знала, что порой не замечает очевидных фактов, но на этот раз… Ведь у нее целые альбомы полны газетных и журнальных статей о Тее, полутоновых гравюр, снимков на суше и на море, фотографий во всех ролях. Вот в гостиной фонограф, присланный мистером Оттенбургом в июне прошлого года на день рождения Теи: только подойди, поставь пластинку — и Тея сама за себя все скажет.

Тилли закончила расчесывать белые волосы, ловко скрутила их в привычный французский узел и засмеялась. Если горожане сомневаются, у нее достаточно доказательств: черным по белому, в цифрах и фотографиях, в тонких дорожках на металлических дисках. Для той, что так часто складывала два и два и получала шесть, так часто приукрашивала, добавляла штрих-другой, стараясь сделать мир ярче, чем он есть, истинное блаженство — иметь столь неоспоримые свидетельства. Ей никогда не придется втайне дрожать, что она хоть раз приукрасила что-то в пользу Теи. О, какое утешение для слишком ревностной души — наконец обрести розу настолько красную, что никакая краска не сделает ее ярче, лилию истинно златоносную, так что никакой позолотой не добавить ей блеска!

Тилли поспешила из спальни, распахнула двери и окна, впуская утренний ветерок в маленький дом. Через две минуты в кухонной печке уже ревел огонь, через пять Тилли накрывала на стол. За домашней работой она всегда разражалась пронзительными обрывками песен и так же внезапно умолкала на полуфразе, словно онемев.

С одной из таких трелей она вышла на заднее крыльцо и наклонилась достать масло и сливки из ледника. Кошка мурлыкала на скамейке, ипомеи по-дружески просовывали пурпурные раструбы сквозь решетку. Они напомнили Тилли, что, пока закипает кофе, можно нарвать цветов и украсить стол для завтрака. Она нерешительно оглядела куст шиповника, росший на краю двора, за высокой травой и помидорными лозами. На переднем крыльце, конечно, свисали малиновые плетистые розы, которые следовало срезать для блага лоз, но роза в руке не для Тилли! Ни за что! Она схватила кухонные ножницы и бросилась сквозь траву, промокшую от росы. Щелк, щелк: цветы шиповника на коротких черенках, лососево-розовые с золотой сердцевиной, с неповторимым лесным ароматом, падали в подставленный передник.

Отнеся на стол яйца и поджаренный хлеб, Тилли взяла с полки возле буфета нью-йоркскую газету за прошлое воскресенье, чтобы та составила ей компанию. В воскресной газете всегда бывает страница о певцах, даже летом, и на этой неделе музыкальный раздел начинался с доброжелательного отчета о первом исполнении Теей партии Изольды в Лондоне. В конце заметки был короткий абзац о том, что мадам Кронборг пела для короля в Букингемском дворце и получила в дар от Его Величества драгоценный камень.

Пела для короля, Боже мой! С ней постоянно что-нибудь такое происходит! Тилли вскинула голову. Весь завтрак она то и дело совала острый нос в букетик шиповника, с прежней невероятной легкостью на сердце, которое, словно детский воздушный шарик, рвалось вверх, дергая нитку.

Тилли всегда настаивала, вопреки всякой очевидности, что жизнь полна сказок. Так и есть! Она, возможно, слегка пала духом, и Тея ответила ей вот так, издалека. Если ты приуныл, обычный человек, чтобы поддержать тебя, может написать письмо. Но Тея почти никогда не писала писем. Она отвечала каждому, равно друзьям и недругам, по-своему, единственным своим способом. Тилли была вынуждена снова напомнить себе, что все это правда, что она ничего не сочинила. Как все романтики, она немного пугается, когда видит, что трезвомыслящий мир признает одну из ее самых безумных фантазий. Когда сбывается наша мечта, мы почти боимся в это поверить, ведь это лучшая из всех удач, и ничего лучшего ни с кем из нас случиться не может.

Когда жители Сильвестр-стрит устают от историй Тилли, она отправляется в восточную часть города, где ее рассказам всегда рады. Там до сих пор обитают более скромные жители Мунстоуна. Под тополями ютятся те же домишки; мужчины курят трубки в дверях, а женщины стирают во дворе. Старухи помнят Тею и то, как она, бывало, ехала по тротуару в тележке, отталкиваясь ногами, правя дышлом и держа Тора на коленях. В этой части города мало что происходит, а у людей долгая память.

На одной из тех улиц вырос мальчик, который уехал в Омаху, создал большой бизнес и теперь очень богат. Здешние жители всегда поминают его и Тею вместе как примеры предприимчивости мунстоунцев. Однако о Тее они говорят чаще. Голос привлекает даже больше, чем богатство. Это единственный дар, которым хотели бы обладать все существа, если бы могли. Унылую Мэгги Эванс, умершую почти двадцать лет назад, до сих пор помнят, потому что Тея пела на ее похоронах «после того, как выучилась в Чикаго».

Как бы ни посмеивались над Тилли, старожилам будет ее не хватать. Ее россказни дают им, отрезанным от беспокойных течений мира, пищу для разговоров и догадок. Многочисленные голые песчаные отмели между Венецией и материком, во вроде бы стоячей воде лагуны, остаются обитаемыми и здоровыми лишь потому, что каждую ночь полтора фута прилива прокрадываются из моря и проносят свежий рассол по всей этой сети сверкающих водных путей. Так и во все тихие поселения маленьких людей вести о том, что делают их сыновья и дочери в большом мире, приносят истинную свежесть: старикам — воспоминания, а молодым — мечты.

КОНЕЦ