Александр Тюрин. Петербург на границе цивилизаций

Предпосылки. Русь морская и Русь лесная

Природно-климатические факторы во многом определяют начальные и граничные условия построения культур и цивилизаций.

К примеру, первые цивилизации появились в бассейнах больших незамерзающих рек, разливающих плодородный ил на окрестные поля – Нила, Ефрата, Инда, Ганга, Янзцы. Это означало несколько урожаев в год и транспортную связанность. Вело к появлению производящего хозяйства, создающего излишки, необходимые для появления госаппарата, религии, философии, астрономии, математики, литературы, архитектуры, кораблестроения. В некоторых областях, например, философии, эти цивилизации достигли такого уровня, что далее были только перепевы. Что интересно, «передовой» Запад отставал от некоторых из этих первых цивилизаций (Китая, к примеру) вплоть до Нового времени. Компас и секстант-цяньсинбань, многомачтовые корабли с водонепроницаемыми переборками и астрономические навигационные таблицы, порох, ракеты, доменные печи и применение кокса, чугунное литье, производство стали прямым получением из чугуна, бумага, печать, в т.ч. с подвижным шрифтом, фарфор, плантационные с/х культуры (хлопок, сахарный тростник, чай, кофе) – все это появилось там на 500-1000 лет раньше, чем на Западе. Кстати, цель у западной экспансии периода великих географических открытий – добраться до богатств того самого Востока, в первую очередь Китая и Индии.

А Римская империя погибла в климатический пессимум, когда с холодными зимами пришли неурожаи и переселения народов, пришел феодализм, который не являлся более передовой общественной-экономической формацией, как уверяет нас некоторые доктрины, а деградацией, распадом больших рынков, господством натурального хозяйства, распространением коммендации, когда слабые отдают себя под власть сильных, чтобы как-то выживать, и жестким территориальным контролем феодалов. Последствия этого цивилизационного краха Европе удалось преодолеть только 1000 – 1200 лет спустя, вместе с колониальными захватами.

Географические атласы свидетельствуют о том, что граница исторической России, русской северной цивилизации, проходит по изотерме января минус 8° и о том, что большая часть её территории уже около 500 лет находится за изотермой января –20°. В то время как Западная цивилизация в античное время не могла преодолеть границу изотермы января 0°, лишь в позднее средневековье пересекла январскую изотерму –4°, и только с индустриализацией, железными дорогами и накоплением огромных финансовых средств от эксплуатации колоний стала забираться в пределы изотермы января –8°. Притом стараясь держаться неподалеку от незамерзающих океанических вод, что обеспечивали дешевую круглогодичную транспортировку грузов.

Природно-климатические условия не способствовали скорому появлению на Русской равнине, скажем, в раннем Средневековье, сильного и устойчивого государства. В первую очередь, из-за сложностей транспортной связанности центра и окраин. И в XIX в. зачастую не хватало одной навигации, чтобы доставить груз с Белого моря или нижней Волги в центр страны.

Заметим, что балтийско-черноморский (с продолжением до Малой Азии и Ближнего Востока) и балтийско-каспийский (с продолжением до Южной и Восточной Азии) торговые пути функционировали на реках Русской равнины задолго до приснопамятного IX века. На Волге и Каме находят вещи, произведенные в далеких странах еще в бронзовом веке, и даже раковины-каури, начиная с I тыс. до н.э. – валюту Индийского океана и Южно-Китайского моря. На всем его протяжении находят клады арабского серебра – куфических монет – времен раннего Средневековья. В Прикамье были найдены обширные клады византийского и сассанидского серебра середины I тыс. н.э. А Балтийское море называлось Венедским. Между прочим, Россия по-фински до сих пор это Venäjä, страна венедов. И средневековые немцы называли славян вендами, Wenden.

Однако климатический оптимум IX-XII вв. сместил сроки замерзания рек Русской равнины и открыл балтийско-черноморский и балтийско-каспийский пути для более продолжительной навигации. (В то же время ныне ледяная Гренландия, как, скорее всего, и Шпицберген, представали зеленой страной, а Ньюфаундленд был местом, где выращивался виноград.) Что совпало и с тем, что сарацины прервали торговое общение Европы с Византией через Средиземное море, в котором, кстати, одним из важнейших экспортных европейских товаров являлись рабы. О чем мы можем прочитать у одного из крупнейших исследователей раннего Средневековья Анри Пиренна.[1]

Это естественно увеличило интерес к водным путям, проходящим через территорию Русской равнины, в том числе и у варварских сообществ на побережьях Балтийского и Северного морей.

Варвары двигались по воде. И если в Западной Европе, особенно в той части, что ранее относилась к античной Римской империи, они встречали густое население и множество населенных пунктов, которых не грех и пограбить, то на реках Русской равнины куда более редкое население, осваивающие дикий ландшафт с помощью подсечно-огневого земледелия (у славян) или хозяйства присваивающего типа (у угрофиннов), не ведущие жестокой конкурентной борьбы за ресурсы. Притом славян было сильно больше, чем угрофиннов, именно потому, что имели они производящее хозяйство и умели выращивать озимые, в их хозяйстве преобладает рожь, как культура неприхотливая к почвам и довольствующаяся невысокими температурами воздуха в вегетационный период. Славяне умели делать стеклянные бусы, которые шли на экспорт и в ту самую Скандинавию; они вполне вероятно использовались в качестве денег (так что никакие колонизаторы не смогли бы купить у них «Манхэтенн» за бусы). А угрофинны добывали по лесам пушнину, мед, воск. Потом на лесной опушке общины обменивались продуктами труда – кому торбу с зерном, кому медовуха. Такая идиллия царила на территории Русской равнины не всегда, резались тут порой жестоко, но накануне создания Русского государства серьезных межплеменных столкновений не было.

Возникло бы государство на Русской равнине? Возникло бы и без внешнего толчка, но позже, как, скажем, у литовцев или тех же шведов. Но благодаря внешнему толчку это произошло в середине IX в. (плюс-минус несколько десятилетий), когда новая государственность стала быстро распространяться вдоль водных путей «из варяг в греки» и «из варяг в персы». А в историческом процессе срок имеет значение.

Почти 1200 лет назад на самый восточный берег Балтики, являющийся ближайшей точкой доступа в систему рек Русской равнины – вступила группа лиц, которая оказалась способна дать начало русскому государству.

Именно поэтому здесь, примерно через 850 лет, возник Санкт-Петербург, в роли столицы обширнейшего российского государства. Это место было беременно большим русским городом именно в силу своей пограничной географии. На границе климатических и природных зон. А затем и на границе цивилизаций.

С чувством законной гордости заметим, что зачатие русской государственности произошло на одном из низких островов невской дельты, где собственно и пишутся эти строки.

Но всех, конечно, волнует, как его звали, предводителя этой группы, и кто он был по национальности? И если бы у него спросили, с какой целью вы прибыли сюда, на каком бы языке он сказал: «Извините, а правда, что ваша земля велика и обильна»?

Блеск и нищета норманнизма

У норманнской теории на это есть, конечно, быстрые и не слишком обоснованные ответы. Напомню, суть норманнской теории заключается в том, что к анархичным, нецивилизованным, безынициативным восточным славянам явились цивилизованные, хорошо организованные и предприимчивые германцы-шведы (подразумевается, что представители высшей расы) и принесли порядок, цивилизацию, городскую культуру, плюс немалое количество своей благородной крови. Западноцентричная и германоцентричная норманнская теория к началу XIX в. полностью возобладала в российской исторической мысли и обывательских представлениях об истории России. Эта теория полностью разделялась «китами» российской историографии (в т.ч. Карамзиным и Ключевским), перенявших эстафету у немецких историков, работавших в Петербурге, Байера и Шлецера, и сонмами российской интеллигенции, в особенности питерской.

Историческая наука многих европейских стран – Англии, Швеции, Польши и т.д., которую скорее можно назвать исторической беллетристикой, с началом Нового времени стала культивировать национал-романтические мифы, и во всех случаях они возвышали данную нацию и данную страну. Так шведский историк Иоанн Магнус придумал для шведской историографии еще ни много ни мало шесть королей по имени Карл и пять королей по имени Эрик, чье виртуальное правление, конечно же, было замечательным и благодетельным. На самом-то деле известный завоеватель Карл XII (тот самый, побитый русскими) по реальному порядковому номеру только VI-ой, однако никого в Швеции это не смущает. И лишь в России господствовали и до сих пор сохраняют весомые позиции мифы, которые унижают её. Конечно же, это не было случайностью.

От Байера и Шлецера до Акунина господствует в нашей общественной мысли догмат, что всё хорошее приходит к нам с Запада, что оттуда нас цивилизуют и просвещают. По имени персонажа из романа Достоевского, его можно назвать догматом Смердякова.

Из античного мифологического сюжета нам известно, что похотливый Зевс проникал в виде золотого дождя, намекающего на подкуп, к простодушной Данае и использовал ее для своих утех. Собственно у нас всё было также. Зевс-Запад, прельщая своими кунштюками, втюхивал доверчивым русским западноцентричные историософские концепции, добиваясь зависимости и подчинения России.

Норманнская теория пользовалась и пользуется до сих пор административным ресурсом. Очевидно, по причине административного воздействия норманнистов, профессиональными историками практически не ведутся исследования по изучению связей балтийских и восточных славян, так сказать, внутри славянского мира. Эта тема, по сути, табуирована.

Норманнская теория была радостно принята на вооружение либеральными и левыми кругами в самой России. И, кстати, нацистскими идеологами, которые свели её к тому, что русские – слабый несамостоятельный народ, состоящий из слегка ославяненных угрофиннов и монголов, которым во времена древние управляли шведы, затем татары, во времена империи – немцы, нынче – евреи-комиссары. Так что комиссаров надо убить и господствовать над русскими со всей германской твердостью, как англичане господствуют над индийцами и африканцами. И солдатам Третьего Рейха, наступавшим на Ленинград и Москву, давалась норманнская теория, как единственно верная. Норманнская теория служила и служит разного рода расчленителям России – на ней базируются и всякие «свободные Ингрии», подрывные группировки, где, кстати, нет ни одного потомка скандинавов.

Интересно, что норманнизм был единственно верной теорией также в советское время (хотя в сталинскую эпоху всегда указывалось, что норманны хоть и приплыли, но древнерусское государство образовалось бы и без них). А в постсоветское время любая критика норманнизма стала строго называться «лженаукой». Биохимик А. Клёсов попал в список «лжеученых» именно за то, что показал, что скандинавы раннего Средневековья не оставили следа в Y-хромосомных гаплогруппах русских.

Итак, что мы имеем по объективным фактам шведской истории. (В данном разделе будем, в основном, опираться на труды Л.П.Грот, историка, живущего в Швеции, и прекрасно знакомого с источниками на шведском языке, и с воззрениями шведских пропагандистов XVII в., собственно и создавших норманскую теорию, и с взглядами современных шведских историков на раннюю историю своей страны.)

Никакой цивилизации и городской культуры шведские норманны не могли принести на Русь, потому что их собственная Швеция характеризовалась замедленным развитием городов, государства, торговли – с отставанием лет на двести по сравнению с землями восточных славян. И малой населенностью. В самой населенной части Свеяланда, области Меларен – в IX в. всего 30 тыс. населения. Первый король (которого называют уже не легендарным, а хотя бы полулегендарным) появился в Швеции только в середине XII в. А возникновение шведского государства – это уже XIII в. Получается, что сапожник без сапог – шведы-де принесли на Русскую равнину государственность в IX в., а себе 300 лет спустя.

Гарды (Гардар, Гардарике) – страна городов – так прозываются скандинавами земли восточных славян, а вовсе не Швеция. Что свидетельствовало не о большом количестве городов на Русской равнине, а о малом количестве городов в Швеции. Причем первое упоминание о Гардах относится к началу XI в. Все более-менее крупные торговые пункты на территории раннесредневековой Швеции были основаны купцами-иностранцами, в том числе с южнобалтийского побережья, как например, знаменитая Бирка, отчего ремесленные изделия, созданные где-нибудь в районе озера Меларен, действительно могли попасть на Волхов и Днепр. Но это никак не означает, что на Волхове и Днепре жили уроженцы Швеции, так же, как окаменевшие остатки китайского ширпотреба, откопанные через тысячу лет на территории Петербурга, не будут означать, что он был китайским городом.

Никакими славными мореходами шведы в VIII-IX вв. не были. На всей современной территории и акватории Швеции (которая куда больше, чем территория расселения древних свеев) не найдено ни одного драккара (длинного судна с килем и несущей клинкерной обшивкой). Берега Швеции нередко трепали морские пираты из числа балтского племени куршей, на шведские прибрежные поселения нападали датские викинги, балтийские славяне и даже карелы. Шведская, да и вообще вся скандинавская эпическая литература – саги, висы, рунические надписи – ничего не говорит о Рюрике и о руси, пришедшей с ним. Не имеет понятия о князьях Олеге, Игоре, Святославе. Ничего не знает о русских правителях вплоть до князя Владимира, как и о правителях Византии, вплоть до императора Иоанна Цимисхия, севшего на трон в 969 г. Не имеет представления о географии Руси вплоть до XI в. То есть, сами норманны ничего не знали о норманнизме: о своих достижениях на Русской равнине, о своих замечательных походах «в греки». В целом, можно сказать, что норманнская теория в классическом шведском варианте накрылась медным тазом.

Ну, а что если попробовать норманнскую теории в нетрадиционной ориентации? Предположим, что ходили да забыли, и не шведы, а датчане к примеру. В принципе, датские викинги могли бы пересечь Балтику, по Неве и Ладожскому озеру дойти до Старой Ладоги. Хотя и они вряд принесли бы цивилизацию и культуру. Собственно, даны-язычники не принадлежали к западному католическому миру, охотно грабили его, в первую очередь монастыри, были ужасом и для клира, и для мирян. Да, устроить налет и разграбить Ладогу датские викинги могли, и в житии католического святого Ансгария упоминается такой поход данов в 876, ну, а дальше что? Для перемещения по рекам Русской равнины – сезонно мелеющим в северной части и порожистым в южной – датские драккары не годились, слишком глубокая осадка. Тем более для волоков – слишком тяжелые. Оставалось только закупить у местного населения славянские лодки-однодревки, взять десяток уроков по вождению славянского плавсредства, нанять славянских лоцманов, побеспокоиться о том, чтобы они не грохнули сопровождаемых по дороге – в общем, дело дорогостоящее, унизительное и вряд ли прибыльное. Византийский император Константин VII Багрянородный сообщает в своей книге «Об управлении империей», что доплывают до византийских владений именно моноксилы, славянские однодревки, струги.

Кстати, византийцы, которые знали все народы, живущие в Европе и в половине Азии, будучи крепкой цивилизацией, все свои знания фиксировали на бумаге. Они имели с конца X в. варяжские дружины у себя на службе, которые с 1034 так и именуются Βάραγγοι. Однако византийцы в упор не видят среди них шведов, датчан и норвежцев. И различают там только Rhosi (русов) и англосаксов, которые стали прибывать в большом количестве лишь после нормандского завоевании Англии в 1066 г. И что это ж за народ такой непутевый Rhos – нынешние норманнисты считают их шведами, на худой конец датчанами и норвежцами, а современные им византийцы никоим образом так не считали.

Кстати, норманнская теория недавно получила удар с тыла, от «своих» – датских ученых. Профессор Копенгагенского университета Эске Виллерслев, занимавшийся исследованиями палеоДНК в тех захоронениях викингов, которые найдены именно в скандинавских странах, заявляет, что они вообще-то, в значительной части, не были скандинавами. В статье с характерным названием «Крупное исследование рушит мифы о викингах: они не были ни светловолосыми, ни скандинавами» мы читаем: «Оказывается, у викингов было гораздо больше генов из Южной и Восточной Европы, чем ранее предполагали исследователи».[2] (Естественно, в Южной Европе мореплаванием тогда занимались греки и арабы, а в Восточной – балтийские славяне, пруссы, курши.) В статье пишется и том, что как раз в Швеции «викингов почти не было». И международное торгово-пиратское сообщество – проименованное гораздо позднее «викингами», – которое базировалось в некоторых прибрежных пунктах Норвегии и Швеции, практически не пересекалось с крестьянским миром норвежской и шведской глубинки. Тот был разве что поставщиком дешевого сырья. «Так что, отправившись из прибрежных городов, где жили викинги, вглубь Швеции и Норвегии, вы бы попали в совершенно другой мир».

[3]

А теперь обратим внимание на обширный славянский мир, простиравшийся в том самом IX веке от Эльбы (кое-где заходя и на ее западный берег) до Волхова и верхней Волги. И, в первую очередь, на балтийских или полабских славян. Это были морские торговцы и пираты (в те времена морская торговля и морской разбой органично сочетались), бороздившие вдоль и поперек Балтийское море. И научившие соседних данов морскому делу. В местечке Ральсвик на острове Рюген (раннесредневековый славянский Руян) в 1967 был откопан клад в 2203 арабских дирхем и четыре славянских корабля 970-х годов. Один из них был реконструирован специалистом, до этого занимавшегося реконструкцией корабля викингов из датского Хедебю. И, реконструировавшись, этот корабль спокойно поплыл с Рюгена в Волин, бывший, по мнению многих исследователей, древнеславянской Юмной или Винетой, городом вендов в низовьях Одера.

[4]

В западной части территории балтийских славян находились земли племенного объединения ободритов, где сами ободриты-бодричи были правящим племенем или родом, и куда также входили племена вагров, полабов и варнов. Крайним западом ободритского протогосударства являлась Вагрия (территория современного Шлезвиг-Гольштейна). Это было место обитания вагров или варов, варинов (vagiri, vairis, как записывали их название немецкие хронисты, использовавшие латынь), отчаянных мореплавателей, задолго до появления викингов ходивших и по Балтике, и по Северному морю.

А граничила Вагрия на Ютландском полуострове с областью, именуемой Ангельн, откуда племя англов мигрировало в Британию, на беду тамошним кельтам. Скорее всего, это та самая «Английская земля», которая упомянута в «Повести временных лет», как область пограничная с варягами, притом Британия там упомянута отдельно. В землях ободритов находился город Рерик или Рарог, разоренный завистливыми соседями-данами в 803 г. (В честь того Рерика было переименовано в 1938 поселение Альт Гаарц в земле Мекленбург, так что Rerik и сегодня присутствует на карте.) Неуклюжие попытки норманнистов объяснить, что название городу придумали даны и оно-де происходит от древнеисландского словом reyrr (тростник) выглядят глупо – даны в языковом плане уже отделились тогда от норвежцев, а норвежцы только в 874 году открыли Исландию и начали ее заселение.

Сами ободриты, по свидетельству северогерманского хрониста XI века Адама Бременского, назывались ререги (“Deinde secuntur Obodriti, qui nunc Reregi vocantur”). Имя князя Рюрика это не напоминает? Может, имя нарицательное превратилось в эпосе в имя собственное? Заметим, что первое письменное произведение русской литературы середины XI в. «Слово о Законе и Благодати» среди начальных русских князей упоминает Игоря Старого (а, значит, был и Молодой), но не Рюрика. «Похвалимъ же и мы, по силѣ нашеи, малыими похвалами великаа и дивнаа сътворьшааго нашего учителя и наставника, великааго кагана нашеа земли Володимера, вънука старааго Игоря, сына же славнааго Святослава». Имя Рюрик появляется у русских князей, хотя и остается редким, только после написания «Повести временных» лет в начале XII в. Зато был у ободритов князь Гостомысл, согласно Фульдским и Ксантенским анналам умерший около 844 г., и превратившийся в Первой Новгородской летописи в старейшину ильменских славян.

Большая часть территории ободритов – это сегодняшняя немецкая земля Мекленбург, которая вся испещрена сохранившимися славянскими топонимами и гидронимами. О чем свидетельствует автор, проживший там немалое время. Весьма распространена в землях ободритов топонимика с корнем «вар» – до сего дня в северо-восточной Германии существуют населенные пункты с названиями Варнов, Варниц, Варин, Варен, есть река Варнов. Возможно «вары», «варины» являлись самоназванием славян ободритского племенного союза или одного из наиболее многочисленных племен, входивших в союз. (Это название, скорее всего, восходит к слову «варна» – ворон и имеет тотемный характер: племя воронов). Вагры-варины со славянского южнобалтийского побережья – наиболее подходящие кандидаты на роль варягов, известных нам из русских летописей. Дальше по побережью на восток тянулись земли славян-велетов или лютичей. Потом земли славян-поморян. Если еще дальше на восток – земли пруссов, балтского народа, получившегося из смешения праславян и угрофиннов, расселившихся по южному берегу Балтийского моря в середине I тыс. до н.э.

Хронист середины XI в. Адам Бременский рассказывает о балтийском торговом пути, начинавшемся в вагрийском городе Старигард (ныне Ольденбург), проходившем через порт земли лютичей Дымин (Деммин), порт Юмна земли поморян и прусскую землю (Земландию) – до древнерусского государства.

«За лютичами, которых иначе зовут вильцами, протекает Одер, самая полноводная река в земле славян. В её устье, там, где она впадает в Скифское озеро, расположен знаменитый город Юмна, весьма оживлённое местопребывание варваров и греков, живущих вокруг... Это, действительно, крупнейший из всех расположенных в пределах Европы городов, который населяют славяне вместе с другими народами, греками и варварами. Приезжие саксы также получают возможность там жить на равных с прочими правах, но при условии не исповедовать открыто христианство. Ибо все они до сих пор блуждают в потёмках язычества, хотя в отношении нравов и гостеприимства не найти более честного и радушного народа, чем они. Этот город богат товарами всех северных народов, нет ни одной диковинки, которой там не было бы... От этого города коротким путём добираются до города Деммина, который расположен в устье реки Пены, где обитают руяне. А оттуда — до провинции Земландии, которой владеют пруссы. Путь этот проходят следующим образом: от Гамбурга или от реки Эльбы до города Юмны по суше добираются семь дней. Чтобы добраться до Юмны по морю, нужно сесть на корабль в Шлезвиге или Ольденбурге. От этого города 14 дней ходу под парусами до Острогарда Руси. Столица её — город Киев, соперник Константинопольской державы, прекраснейшее украшение Греции».

Этот отрывок из хроники нуждается в пояснении. «Греками» называет Адам Бременский в своем XI веке не византийцев, а русских, исповедующих греческую православную веру, и его «Греция» – это православная Русь эпохи единого государства. Также и в русских летописях шведы и немцы могли называться «римлянами» – по их вере. Хронист упоминает и о роли Юмны-Винеты как торгового хаба, где скапливались товары всех северных народов, включая скандинавские, которые потом (товары, а не народы) и попадали на Русь на славянских кораблях. Жили в Юмне и саксы со скандинавами, как «трудовые мигранты». Из «Саги об йомсвикингах» – составленной около 1200 г. – известны даны, уходившие в набеги из Юмны; учтем географическую близость Дании и земель балтийских славян. Так что и даны могли попасть на Русь, на славянских кораблях. В среде варягов-славян, безусловно, находились искатели приключений из других племен, живших по берегам Балтики до начала немецкой экспансии – и пруссы, и курши, и ливы. Но именно варяги с южнобалтийского славянского берега создали тот путь, по которому – в уже существующее Русское государство – могли направляться торговцы и наемники из Скандинавии со второй половины X в. Которых тоже на Руси воспринимали как варягов.

[5]

Карта распространения балтийско-славянской керамики типов "фельдберг" и "фрезендорф" в VII-IX вв. показывает и ее малую родину на нынешней территории Мекленбурга-Передней Померании, и её обнаружения при археологических раскопках, как на Русской равнине, вплоть до Верхней Волги и Гнездова на Днепре, так и в Скандинавии. Но сколько бы не было найдено славянской керамики в раскопках – то есть, самой что ни на есть бытовой утвари – достаточно одного украшения в виде «молоточка Тора» и место это будет объявлено «скандинавским поселением». Хотя и те самые «молоточки» могли попасть на Русь как товар купцов – балтийских славян.

«В отложениях 770-790-х гг. (Старой Ладоги) найдена уключина – бортовой упор для гребельных весел. У основания рога в планке уключины просверлено отверстие для крепления ремня, соединенного с бортовым веслом. На верхнем суженном конце планки имеется паз шириной 2,5 см, встречающийся на некоторых новгородских уключинах Х-ХIV вв. Ладожская находка полностью совпадает с ними и по основным размерам (длина свыше 40 см, высота от основания планки до верха рога 13 см, толщина 2 см)».[6] Уключина – славянская, как и сотни других деревянных предметов VIII в, найденных в ладожских раскопках. Как и найденные там элементы гребных судов. Даже ультранорманнист Стальсберг признаёт, что ладейные заклепки из Плакуна (Старая Ладога) «ближе к балтийской и славянской, чем скандинавской традиции».[7] Однако норманнистам это по барабану, всё равно будут уперто писать, что Ладога основана шведами.

Немцы отнюдь не быстро захватили Балтийское побережье. Около 400 лет шла отчаянная борьба германцев (немцев и датчан) с балтийскими славянами, а если еще учесть германское завоевание территории пруссов, куршей, жмуди, ливов, эстов – то более 500. То, что началось, как пограничные столкновения между славянами-ваграми и германцами-саксами превратилось в протяженную завоевательную войну мощнейшего раннесредневекового государства, Франкской империя, а затем Восточно-франкского королевства, ставшее Священной Римской (Германской) империей в конце X в.

Цель немецкого государства была однозначна: экспансия на восток, Drang nach Osten, уничтожение славян и захват их земель. Увы, не получили балтийские славяне и помощи от близкого польского государства, которое, по сути, являлось троянским конем немцев в славянском мире. Приняв католичество и идеологию от немцев, польские короли и крупные феодалы лишь способствовали притоку немецких колонизаторов на славянские земли, в том числе и на собственные польские; да еще и зазвали Тевтонский рыцарский орден в Пруссию.

Остановлена была германская экспансия только уже на самом востоке Балтики – в результате войны, проведенной русским князем Александром Невским против Ливонского отделения Тевтонского ордена – когда немцев понадобилось выбивать уже из Копорья, Изборска и Пскова.[8] За это Александр Ярославич стал одним из самых нелюбимых людей у российских западников и либералов. Мол, если б не побил Александр Невский культурных, миролюбивых и благовоспитанных немецких рыцарей, то мы б пили сейчас баварское. На самом деле, пил бы кто-нибудь другой, а мы б исчезли с карты как балтийские славяне, пруссы, курши и ливы.

К сожалению, балтийские славяне были бесписьменным народом, все свидетельства о той войне происходят от их врагов – немцев и датчан. Ситуация типичная – те племена и народы, которых истребила Западная цивилизация, умолкли навеки, зато Запад стрекочет, придумывая новые и новые объяснения своей экспансии. То, что западная германо-романская цивилизация проделала в самой Европе, истребляя славян, пруссов и британских кельтов, продолжилось на других континентах.

Немецкие средневековые хроники полны слезливых записей о нападениях жестоких славян-язычников с моря и суши, об избиении христиан во взятых славянами немецких городах и уводе их жителей в плен. Притом немецкие хронисты все же отмечали не только воинственность и выносливость балтийских славян, но также их честность. Балтийские славяне защищали свой уклад, свою родину, потому что немецкое завоевание означало для них истребление, в лучшем случае плен и продажу в рабство. Работорговля, кстати, была вполне обычным явлением в средневековой Европе; значительная и в VI-VIII вв., в IX-X она переживала настоящий расцвет, что связано и с походами викингов, и с немецкой экспансией. Легче всего при германизации приходилось славянской знати – при крещении у немецких священников и принесении вассальной клятвы она могла сохранить свое господствующее положение, как например мекленбургская династия Никлотингов и померанская Грифичей.

Часть балтийских славян, спасавшихся от немецкой экспансии (ударившей в первой очередь по Вагрии и другим землям ободритов), уходили прекрасно знакомым им морским путем на восток, в земли восточных славян. И, согласно географии, первым восточнославянским регионом, в котором они оказались, был тот, что ныне благозвучно именуется Ленобластью. Отсюда варяжские дружины, состоящие из воинов-торговцев (новоявленные петербуржцы-ленинградцы, так сказать) получат наилучший доступ к рекам русской Равнины. В первую очередь к Волхову, который приведет их туда, где они построят Новгород. Тогда на этих землях появляется ветвистая княжеская династия, именуемая в позднейшей историографии Рюриковичами и дожившая до нашего времени.

Отсюда и запись в «Повести временных лет», что «новгородцы же – те люди от варяжского рода, а прежде были словене». Однако при этом новгородцы не стали иноязычными. Язык пришельцев из числа балтийских славян мало отличался от языка ильменских словен и прочих восточных славян. Преобладающая у пришельцев из-за моря Y-хромосомная гаплогруппа – R1a-Z280, вполне совпадала с тем, что имели восточные славяне. А вот шведы или датчане, переселившись, придали бы восточным славянам другое распределение Y-хромосомных гаплогрупп. Надо учесть, что переселенцы из-за моря, составившими дружины новой правящей династии, были в массе своей молодыми крепкими людьми и, как обычно бывает в таких случаях, имели наилучшие шансы для связей с дамами и последующего размножения. Так что вызывает здоровый смех утверждение упертых норманнистов, что скандинавы якобы составили весомую часть, а то и основу населения северо-западной Руси (в экспозиции Псковского кремля и написано бесхитростно, что они создали особую «псковскую народность»). Так составили, что следа не оставили.

Не оставили ни в ДНК, ни в языке, ни в именах, ни в материальной культуре, ни в фольклоре. В отличии, скажем, от северо-восточной Англии, где множество поселений имеет в названии скандинавское «by», означающее село и город, или скандинавское «thorp», означающее деревню. В древнерусском языке до XIV в. было только 10 заимствований из скандинавских языков (в древнешведском – 12 слов древнерусского происхождения, включая такие знаковые, как lodhia - ладья и torg - торг, рынок).[9] Для сравнения, даже в современном английском языке до 10% словарного состава – скандинавского происхождения. Так что совсем не похоже на многочисленные толпы скандинавов, осваивавших Русь и совокуплявшихся с местными женщинами. Хоть бы первые князья русские именовались конунгами, так нет же – каганами, на степной манер. Хоть бы в их потомстве чередовались норманнские имена, как в их династиях в Нормандии или южной Италии, но нет. Не было и скандинавских богов в языческом пантеоне русской дружины. Какие-то призрачные оказались скандинавы из норманнской теории, без гениталий и языка, без чувства собственного достоинства, без религии.

Та Y-хромосомная гаплогруппа N1c1-L550, которая найдена у части Рюриковичей, также указывает на их происхождение от балтийских славян или пруссов. Она представляет тех угрофиннов, которые в I тыс. до н.э. двинулись в своей миграции с востока вдоль южного берега Балтийского моря и переняли язык индоевропейского субстрата. Другая же часть Рюриковичей имеет обычную славянскую R1a. Какая из этих частей являет собой истинных рюриковичей, а какая есть результат нечестивого блуда, науке еще предстоит выяснить.

Собственно первыми, кто предположил, что варягами, приплывшими в земли восточных славян, являлись именно балтийские славяне, стали немецкие хронисты и географы XVI в., видевшие ситуацию с близкого расстояния и пользовавшиеся не только письменными, но и устными источниками – С. Мюнстер с его «Космографией» (1543) и С. Герберштейн с его «Записками». Мюнстер в своем труде, посвященном шведскому королю Густаву Вазе, писал: «… Древнерусский князь Рюрик, призванный в Новгород из народа вагров, или варягов, главным городом которых был Любек («… aus den Völckern Wagrii oder Waregi genannt, deren Hauptstatt war Lübeck»). И шведский король не возражал. Герберштейн утверждал, что «Русские вызвали своих князей скорее из вагрийцев, или варягов…»

Б. Латом (Genealochronicon Megapolitanum, 1610) и И. Ф. Хемниц («Генеалогия королей, государей и герцогов Мекленбургских», сер. XVII в.), исследователи генеалогии Мекленбургского герцогского дома, прямыми предками которого были правящие роды Вагрии и ободритов, называли Рюрика сыном вагрийского и ободритского князя Годлиба.

У Хемница читаем: «Годлейб, сын Витислава II, князь вендов и ободритов, он был пленён в 808 году по Р.Х. в сражении, которое король Дании Готтфрид выиграл у его брата, короля Тразика, и по его приказу был повешен. Его супруга родила ему трёх сыновей: Рюрика, Сивара и Эрувара, которые по своим русским корням были призваны в Россию, и та была отдана им в правление. Рюрик получил княжество Великий Новгород, Сивар – Псковское княжество и Эрувар – княжество Белоозеро; но оба последних господина умерли, не оставив потомства, и их земли в России отошли старшему брату Рюрику».

Попутно, заметим, что если славянский князь крестился, то получал от немецких священников германское имя. Переток имен случался и в случае брачных связей, и по причине, так сказать, культурной диффузии. Вот имена князей у балтийских славян-бодричей – Годлиб, Удо, Готшалк, его сын Генрих (но другой сын у Готшалка имеет вполне славянское имя – Будивой). Так что русское княжеское имя Глеб (экс-Годлиб) отнюдь не свидетельство скандинавских или немецких корней правящей династии. По княжескому имени Игорь есть разные мнения: византийские хроники называют его Ингер, как и деда византийского императора Льва VI. Был среди русских князей и настоящие Ингвары, но гораздо позже – луцкий князь Ингварь Ярославич, 1152 года рождения, сын чешки, и рязанский князь Ингварь Игоревич, 1217 года рождения, сын скандинавки. Так что на Руси имена Ингвар и Игорь вполне различали. Аналогично, имя нескольких датских королей Вальдемар (Владимир) свидетельствует не о русском происхождении датской королевской династии, а только об её брачных связях. Имя легендарного Вещего Олега (родственное литовским именам Ольгерд и Ольгимунт) гораздо проще связать с Вольгой Святославичем русских былин, и далее со славянским могучим божеством Волосом, в честь которого были названы города Волин и Олигост (Вольгаст), чем с Хельги, который в шведском именослове появился только в XI в.

Лишь в период шведского великодержавия в XVII в. у шведских пропагандистов возник миф о древнем владении шведами русской землей. Так, собственно, и оформилась норманнская теория на потребу экспансионизму шведской короны. Это было время, когда Швеция полностью отрезала Россию от Балтийского моря и наложила лапу (еще более тяжелую, чем ранее Ганзейский союз) практически на всю русскую торговлю – русские должны были по дешевке продавать хлеб, пеньку и другие свои товары шведским торговцам в балтийских портах, а уже те перепродавали русские товары по десятикратно более высокой цене в Западной Европе. Это было время, когда Швеция безнаказанно грабила Германию, корчившуюся в конвульсиях Тридцатилетней войны. Тогда Швеция благодаря добыче, награбленной в центральной Европе, и собственным железорудным месторождениям и гидроресурсам, стала ведущей индустриальной державой Европы (производя, к примеру, железа и чугуна на порядок больше, чем Англия), к тому же очень привлекательной для инвестиций из Голландии, самой богатой европейской страны того времени. Тогда Швеция заполучила устья всех больших рек вместе с портами на южнобалтийском побережье. Тогда Швеция имела колонии не только на Балтике и Северном море, такие, как Финляндия, Ингерманландия, Эстляндия, Лифляндия, Померания, Бремен-Верден, но и в Африке, и в Америке, занималась и работорговлей. И тогда шведская корона стала прикидывать свои шансы на дальнейшее завоевание России.

Основу норманнской теории заложил шведский автор П. Петрей в «История о великом княжестве Московском» («Regni muschovitici sciographia»), опубликованной в 1614–1615 гг., в тот исторический момент, когда Швеция, воспользовавшись Смутным временем, захватила крупный массив русских земель. В том числе, и Новгород находился в те годы под шведской оккупацией (означавшейся для города полное разорение и вымирание; когда в 1617 шведы покинули его, в нём осталось лишь несколько десятков жилых дворов). Тут Петрей и написал «…от того кажется ближе к правде, что варяги вышли из Швеции», заодно объявив, что Рюрик мог изначально прозываться Erich, Frederich или Rodrich (все эти имена, кстати, в шведском именослове являются заимствованными), Синеус – Siman, Sigge или Swen; Трувор – Ture или Tufwe.

Но опубликованный двумя годами ранее трактат того же Петрея «Краткая и благодетельная хроника обо всех свеярикских и гетских конунгах», фантастически прославляющий деяния шведских конунгов, в том числе повествующий о завоевании ими чуть ли не всей Азии, ни слова не говорит о шведском происхождении Рюриковичей, а лишь скупо сообщает о приходе Рюрика, Синеуса и Трувора из Пруссии. Значит, заказ на новую пропагандистскую фантазию поступил Петрею только после этой публикации.

В ход пошла и сфальсифицированная речь новгородского архимандрита Киприана, который в 1613 на русско-шведских переговорах в Выборге, затеянных шведами с целями отторжения северо-западной части России от остальной страны, якобы признал шведское происхождение Рюрика. Фальшивка осела в труде шведского королевского историографа Видекинда «История десятилетней шведско-московитской войны» с формулировкой: «Из древней истории видно, что за несколько сот лет до подчинения Новгорода господству Москвы его население с радостью приняло из Швеции князя Рюрика». Что сразу стало непреложной истиной для западных историков, как, впрочем, и любая другая русофобская фальшивка. Однако историк Г. Форстен, нашедший протоколы тех переговоров в Государственном архиве Швеции, еще в 1889 г. опубликовал то, что в реальности записали шведские переводчики и писцы со слов Киприана: «…в старинных хрониках есть сведения о том, что у новгородцев исстари были свои собственные великие князья… так из вышеупомянутых был у них собственный великий князь по имени Родорикус, родом из Римской империи» («…uti gamble Crönikor befinnes att det Nogordesche herskap hafuer af alder haft deres eigen Storfurste for sig sielfue… den sidste deres egen Storfurste hafuer uarit udaf det Romerske Rikedt benemd Rodoricus»).

Очередной шведский ученый Буреус вывел, что поскольку шведское название Рослаген произошло от глагола rodd (грести), то финны, познакомившиеся почему-то в первую очередь со шведами именно из этого Рослагена, прозвали их rodzelainen (народ гребцов), а далее уже эти шведские rodzelainen стали русскими. При этом все шведские ученые (и современные российские норманнисты) забыли, что название Roslagen (Rodzlagen) появилось на карте Швеции только в конце XV в., а предшествующее ему название Roden – в конце XIII в. И по вполне простой причине. Ни в IХ, ни в X вв. никакого Рослагена-Рудена еще не было, он находился под водой: уровень балтийской платформы в этом районе был ниже нынешнего минимум на 6 м.

[10]

Однако сказ о том, что имя Русь происходит от финского слова Ruotsi, означающее гребцов и заодно Швецию, до сих пор считается единственно верным в широких кругах норманнистской общественности.

Можно представить сцену, известную нам из «Бертинских анналов», как в 839 г. некие люди, назвавшие себя представителями народа Rhos и пробирающиеся на родину из Константинополя, появляются при дворе франкского императора, и тот, почесав в бороде, спрашивает их:

– А вы, собственно, кто?

– Финны называют нас Ruotsi, потому что мы гребцы.

– Ах, финны. И кто это?

Шведский пропагандистский напор не ослабевал на всем протяжении XVII в. Захваченные шведами земли северо-западной Руси пустели, православные русские, ижора, карелы, не заметив дарованных им европейских «свобод», массово уходили в пределы России, им на смену шведское правительство переселяло финнов-лютеран. В этих условиях шведские ученые стали фантазировать еще смелее.

Историк Рунштеен в своей диссертации изрядно поиграл словами и порадовал публику измышлениями, что шведо-готы дали названия многим областям Великой Скифии; аланы получили свое имя от шведской провинции Олодингер, а роксоланы, предки русских – от Рослагена. А могучий мастер слова по имени О. Рудбек доказывал в своем сочинении «Атлантида» (1670), что готы (они же шведы) завоевали в древние гиперборейские времена всю Скифию, т.е. территорию Восточной Европы и России, «подчиняли себе многие страны мира, а народы превращали в своих рабов» (нашел, чем гордится), «покорили и тех, кто жил севернее истоков Дона и тех, кто жил по реке Дону, а потом захватили и остальную Европу и подчинили ее до Меотийского болота». И выдал под завязку совсем уж фееричное «наш Гог в стране Магог (Швеция) был действительно владыкой над Мешехом (Финляндией) и Тувалом (Венден или Россией) вплоть до Черного моря, Босфора и Каспийского моря, и все это подтверждается Священным Писанием». Согласно Рудбеку шведы издревле повелевали финнами, а финны в те древние времена населяли всю Европу, начиная с севера и вплоть до Дона. А варяги были шведами, потому что «шведское море Эстершен (Балтийское море) русские называют Варгехавет… а шведов — варьар (Wargar), что показывает, что великокняжеское имя русской династии явилось из Швеции, когда мы к ним пришли».

Довольно-таки бессвязные фантазии Рудбека немедленно сделались в шведском королевстве истиной в последней инстанции. Стали идеологической основой для шведского языкового и религиозного гнета на оккупированных русских землях и обоснования законности этой оккупации. А затем, вместе с остальными шведскими измышлениями, распространились по всему западному миру, охотно пропагандирующему любые теории, где самостоятельная роль славян сведена к нулю. И именно эту муть, сочиненную врагами для вражеских нужд, переписал «российский» историк Байер, а «российский» историк Шлецер добавил глубокомысленно: «Они (варяги) пришли из заморя, так говорится во всех списках; следственно из противолежащей Скандинавии». И пошла эта муть в российский образованный люд, в российскую историческую науку и она в ходу в России до сих пор. Как, впрочем, и многие другие сочиненные врагами завиральные теории.

Что же касается топонима и этнонима Русь, которое шведские фантазеры безуспешно выводили из несуществовавшего в IX в. Рослагена, то на его источник гораздо успешнее претендуют топонимы, гидронимы и этнонимы, имевшееся на другом, южном берегу Балтийского моря.

В первую очередь это Руян – нынешний о. Рюген, который населяло племя славянское племя ругиев или руссов, входившее в ободритское племенное объединение. Сегодня мы имеем те письменные формы этого этнонима, которые употребляли немецкие хронисты, пользовавшиеся латынью – ruzzi, rusci, rusi, rugi. До сих пор на Рюгене сохранилось селение Ruschvitz (ранее Ruskevitz), на карте XVII в. были ещё Rusе и Russevase. На материке, неподалеку от древнего Рерика – селение Russow. (Оно находится в окружении населенных пунктов с истинно «германскими» названиями, такими как Рогов, Раков, Корхов, Пепелов, Буков). Была и Неманская Русь, на границе с землями пруссов. Один из рукавов Немана носит и сегодня название Русне; другое же его название, использовавшееся немцами, колонизовавшими этот край – Русс. Остров и город в устье Немана также называются Русне. И Куршский залив именовался Русною. Древнее названия земли пруссов – Порусья, отсюда и латинизированное название Пруссии – Borussia (никто не припоминает известного немецкого футбольного клуба с таким названием?) Кстати, социум древней Пруссии, с его ведущей ролью жречества, весьма напоминал социум славянского Руяна-Рюгена. Л.Грот пишет: «Вся Восточная Европа изобилует названиями рек, несущими в корне рас/рос/русь».

Приведем лишь несколько: Рось – приток Днепра, Россонь – приток Нарвы. Античным географам Клавдию Птолемею и Аммиану Марцеллину река Волга была известна под названием Ра (Rha). Город Старая Русса (до XVI в. – Руса, Роуса) стоит как раз на реке Порусья. Эти названия созвучны и родственны современным русским словам: «река», «ручей», «роса». Тема существования еще в бронзовом веке индоевропейского народа, очевидно носившего имя Рус/Рос и оставившего немало гидронимов, в том числе связанных со своим именем, еще нуждается в дальнейшем исследовании. И разбираться с этим гораздо интереснее, чем копаться в окаменевшем гуано норманнской теории. Сейчас лишь отмечу, что та древнейшая Русь дала еще много названий, дошедших до нашего времени – Двина, Торопа, Жукопа, Ипуть, Велеса, Межа, Ловать, Сухона, Кубена, Нева, есть даже Падма, Ганг, Шива, Индига, совсем с санскритским звучанием.

Одно из аланских (сарматских) племен, носившихся в период великого переселения народов по всей Европе, имело имя Рокс или Рукс Алан, что сохранилось в латинском написании, как Rhoxolani, роксоланы. И было родственно древнеиранскому rauxšna «светлый» и древнеиндийскому ruksą «сияющий».

В первую очередь эта древнейшая Русь может быть связана с Фатьяно-Балановской археологической культурой, существовавшей на Русской равнине (центральной России, средней и верхней Волге, нижней Каме) во второй пол. III — сер. II тыс. до н. э. Ее носители имели Y-хромосомную гаплогруппу R1a, как и большинство современных русских. Индоевропейцы фатьяновской и родственных им культур (абашевской на территории среднего Поволжья, поздняковской на Оке и Клязьме, полтавкинской в регионе Волга-Кама-Урал, шнуровой керамики на берегах Балтийского моря), занимавшиеся скотоводством и земледелием, предшествовали угрофинским племенам, ведущим присваивающее хозяйство и пришедшим с востока. Те перевалили через Урал в середине II тыс. до н. э., в период суббореального похолодания.

Что мы имеем в сухом остатке от норманнской теории? Она по кайфу нашим западникам, считающим себя духовными, а то и физическими наследниками викингов, точно также несущими цивилизацию в темную азиатскую Россию. Она укладывается в либеральные концепции Запада как единственного источника прогресса во всем мире. Но она полна дыр и не отвечает ни на один действительно важный вопрос – где же этот вклад норманнов в создание русского государства-цивилизации? В язык, культуру, религию, в биологическую наследственность, в конце концов?

Теория об «исторических народах», вроде шведов и прочих германцев, которые должны поучать «неисторические народы», вроде русских, и направлять их на «европейский путь» – дала трещину уже и там, где ее произвели. И если разбираться, кто у кого заимствовал и кто кого поучал, то выяснится, что, скорее, скандинавы и немцы были учениками у Русского мира раннего Средневековья. Хотя и очень невежливыми учениками, постаравшимися уничтожить своих учителей и стереть о них всякую память.

Русь речная

Целью функционирования государства Русь было обеспечение безопасности торговых путей и стабильное взимание дани с подвластного населения, однако устойчивость системы, в первую очередь, зависела от предотвращения негативных воздействий внешней среды.

А географическое положение Руси Речной — ворота между степями Азии и степями центральной Европы — обуславливало ее постоянное взаимодействие с кочевыми системами Востока.

Кочевые орды — это главные генераторы энтропии в русском Средневековье. Для прокорма одного кочевника требуется сто гектаров, для прокорма одного крестьянина половина гектара. В условиях конкуренции за землю, кочевнику – для обеспечения своего нормального существования – надо уничтожить двести крестьян.

Русские летописи — это, фактически, длинные списки степных набегов. На протяжении сотен лет Степь жила за счет Русской земли. Интересы степняков и оседлого славянского населения были прямо противоположны. Права кочевника попирали права крестьянина. Что для них одних — пашня, для других — пастбище. Что для одних собранный урожай, для других — легкая добыча. Что для одних — человек, жена, ребенок, для других — раб, рабыня, самый ликвидный товар того времени.

Кипчаки-половцы налетали осенью, когда мужики еще в поле, завершают сбор урожая, и захватывали детей, женщин, хлеб, обрекая деревню на частичное или полное вымирание зимой. Кусок за куском они превращали Русскую землю в Дешт-и-Кыпчак.

«Россия есть громадное континентальное государство, не защищенное природными границами, открытое с востока, юга и запада. Русское государство основалось в той стране, которая до него не знала истории, в стране, где господствовали дикие, кочевые орды, в стране, которая служила широкою открытою дорогою для бичей Божиих, для диких народов Средней Азии, стремившихся на опустошение Европы. Основанное в такой стране, русское государство изначала осуждалось на постоянную черную работу, на постоянную тяжкую изнурительную борьбу с жителями степей», — пишет C.Соловьев.

Борьба с перманентной внешней угрозой облагораживала русскую власть, укрепляла связь государства с населением.

Однако Русь Речная все же проигрывает схватку со Степью задолго до знаменитого монголо-татарского нашествия. На рубеже XI и XII вв. закрываются балтийско-черноморский путь и балтийско-каспийский пути, бывшие экономической основой этого государства – с южного конца. Население мало-помалу тянется по речным бассейнам с черноземного и плодородного юго-запада на бедные суглинки и супеси северо-востока Русской равнины.

Вслед за тем, как кочевники перекрыли южные выходы транспортных коридоров, немецкая и шведская экспансия перекрывает северные входы – к концу XII века. В XIII в. климатический оптимум стал заканчиваться. Для Руси начиналась эпоха внутриконтинентальной замкнутости. Северо-восточный вектор внутренней миграции сохранится на века и в конечном счете приведет к освоению русскими Арктической зоны, Крайнего Севера и Сибири, однако в краткосрочном порядке приведет к «размыванию» населения на больших пространствах и снижению интенсивности хозяйственных взаимодействий.

К концу XII в. сарацины уже не могли помешать коммуникациям итальянских торговых республик в Средиземноморье. А Варяжское море стало германским Ostsee, что совпало с крушением государственности балтийских славян после трехвековой борьбы с германскими королевствами и западными крестоносцами, и быстрым продвижением немецких колоний в Прибалтику.

Во второй половине XII в., когда южнобалтийское побережье, в том числе портовые города балтийских славян, попадут в руки немцев, они создадут Ганзейский союз, работающий на тех же морских путях. И первой его задачей станет монополизация балтийской торговли, прекращение всякой самостоятельной морской торговли русских купцов на Балтике.

Запад отрезает Русь от моря

Всего лишь за сто лет политическая география на Балтике изменилась радикальным образом, превратив его из Варяжского моря в германское Ostsee. До середины XII в. древнерусское государство владело восточным побережьем Финского залива, Приневьем, Приладожьем, берегами Западной Двины вплоть до устья, левобережьем Чудского озера, где на Омовже (Эмайиги) стоял русский город Юрьев, Восточной и Западной Карелией (включая Карельский перешеек), областью расселения карел, с которыми мирно уживались русские поселенцы, принесшие сюда земледелие. А также Каянской землей – северо​​-восточными берегами Ботнического залива. Контролировало область расселения племен сумь и емь, пришедших на территорию нынешней южной и центральной Финляндии на рубеже VIII и IX вв. с востока. Русская власть была мягкая: торговля, сбор умеренной дани, отсутствие какого-​​либо религиозного принуждения. Но с середины XII в. немцы начинают вытеснять русских из Прибалтики, а шведы – из Финляндии. Что совпало с усилением феодальной раздробленности Руси – в то время как в других европейских странах шли противоположные процессы. Надо заметить, что исторические часы у разных народов не совпадают, что во многом определяется природно-климатическими и геополитическими факторами.

В 1134 перебиты все русские купцы в Дании. Немцы, датчане, шведы захватывают устья рек и гавани Прибалтики и Приботнии, ранее бывших своими для русских купцов – Немана, Даугавы (Двины), Ауры, Оулу, Вуоксы и т.д. А ведь даже центр шведской колонизации Финляндии Турку (Або) имел название, происходящее от русского «Торг». Шведские и немецкие феодалы вытесняют новгородцев из тех прибалтийских регионов, которые Новгород контролировал со времен единого русского государства: земель Сумь и Емь, Каянской земли, Аландских островов, чудских земель.

В 1142 происходит разбойное нападение шведов на новгородских купцов в Финском заливе. «Князь свейский и бискуп пришед в 60 шнеках».[11] Этот год можно считать началом многочисленных шведско-русских войн. Затем следует череда нападений на Невско-Волховский путь. Шведы подвластное им племя емь нападают на русские поселения на Ладоге и убивают около 400 человек. В 1149–1150 «емь приходили на области новгородские». Затем русских вытесняют из Саволакса (кстати, это название происходит от русского слова Заволочье) и прочих земель Западной Карелии. Шведы несут власть другого типа, феодальную иерархию с тяжелыми повинностями для простонародья, господство шведского языка и католической церкви, жесткий контроль над мыслью и словом. 28 мая 1164 шведы нанесли удар по Ладоге на 55 шкутах, но были отбиты новгородским князем Святославом и посадником Захарией, потеряли 43 судна.

Шведы крестили емь и сумь огнем и мечом, затем гнали их в бой за свои интересы, но это были всего лишь кнехты, рабская пехота. Успехи шведской экспансии базировались на использовании пота и крови покоренных финских племен. Но как субъект финны не присутствовали в политике никак. Шведская экспансия была долгой. Даже по Ореховецкому договору 1323 г., который фиксировал территориальные потери русских, не только Ладожская Карелия, но и значительная часть современной территории Финляндии от бассейна озера Сайма до побережья Ботнического залива, где в него впадает р. Пюзайоки, оставалась за русскими.

В конце XII в. новгородцы выдавлены из важнейшего транзитного центра торговли на Балтике, с острова Готланд – в 1188 все русские купцы были здесь просто перебиты. На рубеже XII и XIII вв. прекращается русское торговое мореплавание на Балтийском море.[12] Отдельные попытки русских купцов выйти в море оканчивались одинаково – их разграблением или убийством, о чем без чувства стыда сообщают западные хроники. Единственный путь, которым можно добраться с Руси в Западную Европу – долгий и опасный, из Белого моря, через Северный Ледовитый океан, огибая Скандинавский полуостров, каким воспользовался Григорий Истома при Иване III.

Северо-западный край становится на столетия фронтиром, зона постоянной кровавой борьбы русских с немецкими и шведскими феодалами.

С высадки бременцев в устье западной Двины в 1159 начинается долгая история немецкой колонизации Прибалтики. Нынешние правительства прибалтийских государств, жаждущие полного слияния с Европой, могли бы по этому случаю и национальный праздник установить. Орден меченосцев («братьев Христовых воинство») основывает Ригу и начинает завоевание южного течения Западной Двины, принадлежавшего русскому Полоцкому княжеству.

В начале XIII в. немецкое завоевание Прибалтики входит в решающую фазу. Крестоносцы и войска рижского епископа Альберта побеждают полоцкого князя Владимира и его союзников, ливов и латгалов, в низовьях Двины (1206–1208). Немцы завоевывают чудские земли и берут в 1224 г. Юрьев, построенный в 1030 великим князем Ярославом – уничтожая всё его население.

В 1228 г. шведы и емь разбойничают на Ладоге, а в 1233 ливонские немцы уже являются на коренные русские земли и осаждают псковскую крепость Изборск, ясно показывая свой интерес к восточным территориям.

Отрезание от самостоятельного судоходства на Балтике и Черном море (там это стало результатом половецких нашествий) сыграло большую негативную роль в развитии России. Русские товары, прежде чем попасть на внешний рынок, проходили через жадные руки западных посредников, снимавших основной барыш; то же происходило из товарами из заморских стран. Причем посредники могли в любой момент пресечь поставку любого товара на Русь. Первые антироссийские санкции относятся еще к началу XIII века – скоро будем отмечать 800-летие, – когда в январе-​феврале 1229 папа Григорий IX в трех посланиях ливонским, любекским, шведским и готландским иерархам, а через них и светским властям, требует безусловного запрета поставлять что-​либо русским, в том числе и продовольствие. В организации западного натиска на восток, римская курия будет играть ключевую роль. В 1232 папа запретил и заключать какие-либо договоры о мире с русскими «схизматиками».

Позднее Средневековье было в Европе эпохой перехода к Новому времени — когда вместе шло и накопление торговых капиталов, и развитие технологий, и усложнение социальных институтов. В итальянских городах, немало разбогатевших на грабеже Византии и торговле с разбойничьей Золотой Ордой, в том числе и «живым товаром», славянскими рабами, уже начинался Ренессанс. А у нас это было временем исчезновения сложных ремесел и прекращения каменного строительства, возврата к архаичному подсечно-огневому или переложному земледелию[13] — только в лесу густом имелась возможность укрыться от набегов кочевников. Это было время хозяйствования на бедных почвах между низовьями Оки и верховьями Волги, время бедных маленьких городов. Именно это время и определило то технологическое отставание Руси от Европы, которое потом придется преодолевать с огромными усилиями и которое станет основой всех русофобских мифологем насчет «отсталой азиатской России».

Пользуясь монгольским нашествием, в 1240–1242 гг. западные соседи пытаются овладеть восточным краем балтийского побережья, что ещё оставался в руках русских, в чём активно участвует папская курия, желающая там крестить «язычников».

Шведское феодальное ополчение ледунг, норвежцы, датчане, финские племена сумь и емь, во главе с ярлом и фактическим правителем Швеции Ульфом Фасе, приходят морем в устье Невы, собираясь взять Ладогу и Новгород. "Придоша свеи в силе великой... в кораблях много зело; свеи с князем и с пискупами своими", как сообщает Новгородская первая летопись. Шведы движутся с епископами, поход имеет усиленный идеологический характер. Шведы были засечены береговой стражей русских, находившейся, скорее всего, на о-ве Котлин, и сошли на берег в устье Ижоры, где собирались поставить укрепления. Но кн. Александр Ярославич, обладавший замечательным чувством пространства и времени, внезапным ударом (военные историки до сих спорят, как он так незаметно подошел к шведскому лагерю) и малыми силами, в основном состоящими из его дружины, переяславцев и суздальцев, нанес шведскому войску поражение 15 июля 1240 г. И попыли свеи обратно, несомые течением реки, лицом вниз.

Однако в августе того же года немецкое войско, возглавляемое «мирным пастырем» дерптским епископом Германом, при участии датчан берет Изборск. (Стенсбийский договор 1238 г., заключенный при участии папской курии, оговаривал дележ добычи и земель, при совместных действиях Ливонского ордена и датского войска на Восточной Балтике.) Старшая ливонская рифмованная хроника гласит:

Этот замок Изборском назывался.

Никому из тех, кто там оказался,

Уйти невредимым не дали:

Всех, кто защищался, хватали

В плен или немедленно убивали.

Русские кричали и причитали.

А потом, обманывать не буду,

Плач начался в той земле повсюду.

И в самом деле немцы в сентябре наголову разбивают псковичей, возглавляемых воеводой Гаврилой Гориславичем. После разорения окрестностей и посадов Пскова, ливонцы добиваются от этого города, который веками был стражем Руси на Северо-Западе, покорности и берут заложников. Вместе с немецкими фогтами (наместниками) в Пскове начинает править изменник боярин Твердило Иванович. На следующий год подходит черед Новгорода. Ливонские рыцари с чудской пехотой входят в Водскую пятину Новгорода, занимают Копорье, где ставят свою крепость, берут Лугу, разоряют окрестности Новгорода. В том же году кн. Александр Ярославич возвращает Копорье, казнит изменников из племен води и чуди. Зимой князь Александр берет Псков, где погибает 70 рыцарей и множество ливонских ратников, идет мстить в Чудскую землю; после неудачи одного из своих отрядов отступает, но 5 апреля 1242 разбивает ливонские силы на Чудском озере.

Кстати, битва на Чудском озере стала в последнее время одной из главных мишеней для атак западников. После обрезания ими всего диапазона событий немецкого Drang nach Osten остается лишь «пограничная стычка». Однако совсем недалеко от Пскова, в немаленькой стране Пруссии, немцы за несколько десятилетий покончили с многочисленным и воинственным народом пруссов. Истреблены были многочисленные полабские или балтийские славяне, оставив лишь микроскопическую лужицко-сербскую общину, исчезающую сегодня на наших глазах. Ассимилировано славянское население Поморья. Частью уничтожено, частью ассимилировано балтское племя куршей, оставившее о себе память в названии Куршской косы, и финноязычное племя ливов, давшее название Ливонии и Лифляндии. Финноязычные народности чудь, сумь, емь, также как латыши и латгалы спаслись от истребления только быстрым приходом в покорное состояние — из национального и культурного обморока они выйдут лишь 700 лет спустя, в государстве, именуемом Российская империя…

Летописи фиксируют поход ливонцев на Псков в 1253, затем большой поход псковичей, новгородцев, переяславцев, тверитян в Ливонию, где они 18 февраля 1268 у Раковора (Раквере, Везенберг) громят ливонско-датскую армию. Это не помешает Ордену в 1269 опять атаковать Псков. Ливонцы пытаются взять Псков в 1299 и дважды в 1323. Пограничные стычки Пскова, бывшего стражем северо-западной Руси, с ливонскими немцами происходят практически каждый год, выливаясь время от времени в масштабную войну, как в 1340–1343. Попутно Пскову достается и от литовцев, особенно в правление князя Витовта, проведшего два больших похода, в 1405 и 1426, на псковские земли, с участием татарских отрядов, приведенных ему союзным ханом Тохтамышем после поражения в битве на Ворскле. Витовт, попавший на памятник Тысячелетия Руси как положительный персонаж, берет в псковских землях тысячи пленников и убивает множество мирного населения.

Шведы в 1283 через Неву приходят на Ладогу и занимаются там уничтожением новгородских купцов, направляющихся в Обонежье. На следующий год шведы под командованием Трунда опять разбойничают на Ладоге, в 1292 нападают на новгородскую Карелию и ижорскую землю. Годом позже шведы устраивают настоящий крестовый поход — под флагом крещения язычников-карел. В завоеванной части Западной Карелии шведы во главе с Торкелем Кнутссоном в 1293 основывают на месте русско-карельского поселения выборгскую крепость — несмотря на многочисленные попытки, русские смогут взять ее только при Петре, через 400 с лишним лет. Памятник шведскому колонизатору сегодня красуется в русском Выборге.

Выборгская крепость встает у впадения в залив западного рукава Вуоксы (существовавшего до XVI в.) и запирают для русских альтернативный путь из Ладоги на Балтику.

В следующем году шведы воюют по всей Ладоге и в Карелии. Заметим, что рабство в Швеции, расцветшее еще во времена викингов, формально отменяется только при поздних Фолькунгах, в начале XIV в., так что русские пленники проводят остаток жизни в цепях. А неформально продолжает существовать и дальше. В какой-то степени восточный вектор шведской агрессии объясняется тем, что Дания, владеющая обоими берегами пролива Зунд, контролирует торговлю и морские коммуникации на Балтике.

Сами датчане пытаются поставить крепость на русской стороне Наровы, но изгнаны оттуда новгородцами. Шведы в 1295 берут г. Корелу, но не могут удержать его.

А под занавес XIII века шведы по главе с маршалом Т. Кнутссоном истребляют новгородские поселения в ижорской земле и ставят восьмибашенную крепость Ландскрону возле устья Невы, на Охте, — стройка идет всеевропейская, с участием мастеров из «великого Рима от папы». Ландскрона должна была окончательно запереть для русских Балтику. Но в том же году новгородцы, при участии суздальцев и великого князя Владимирского Андрея Александровича, выбивают шведов вместе с прочими европейцами из устья Невы. И вообще первую половину XIV века Новгород еще ведет довольно активную политику, противостоя западному натиску.

В 1302 и 1303 союзные Новгороду карелы ходят походом в край лопарей, который норвежцы пытаются сделать своей северной провинцией Финмаркен, устраняя русское влияние. В 1311 новгородцы совершают рейд в захваченную шведами Финляндию, доходя до Тавастегуса (Хямеэнлинна), а в 1318 ушкуйники добираются до Або (Турку) и захватывают там деньги, взымавшиеся Ватиканом. В 1313 и 1317 шведы жгут русские поселения на Ладоге: «И по грехам нашим врази наши окаании немцы, изъехаша Ладогу и пожгоша». Вскоре окаянные опять нападают на Корелу (1322), в ответ новгородцы вместе с московским князем Юрием Даниловичем пытаются взять Выборг. Годом позже, новгородцы идут морем в севернонорвежский Халоголанд и берут крепость Бьаркей, но по Ореховецкому договору уступают шведам три карельских округа.

В 1337–1338 шведы вместе с изменниками из числа карел воюют против Новгорода в Обонежье и на Ладоге, сжигают посады у ладожского города.

Середина XIV в. ознаменована четвертым крестовым поход шведов на «язычников» (так обозначались русские в папских буллах). Шведы под командованием короля Магнуса Эрикссона захватывают русскую крепость Ореховец у истока Невы из Ладоги (1348), годом позже новгородцы отбивают ее.

Между прочим, король, захватив Ореховец, вызвал новгородцев на религиозный диспут. Но новгородцы, которые согласно воззрениям наших западников, благодаря контактам с Европой, были более образованные, чем «авторитарные» москвичи, эту тему, как говорится, слили.

Когда годом позже Новгороду удается отбить крепость и прочистить выход из Ладожского озера, король шведский слезно жалуется папе римскому, что русские «напали на христиан». После чего папа с королем деятельно организуют новый крестовый поход на русских, чему, однако, препятствует «черная смерть», привезенная генуэзскими кораблями с Черного моря. Зато ушкуйники снова ходят в Халоголанд, к Бьяркею.

В 1392, 1395–1396, 1411 шведы (которые после Кальмарской унии уже являются подданными датской короны) воюют на Неве, осаждают крепость Ям на южном берегу Финского залива, продолжают завоевания в Западной Карелии.

В 1419 норвежский отряд в 500 человек приплывает к побережью Белого моря, входит устье Северной Двины, «в бусах и в шнеках», разоряет Неноксу, Онежский погост, Варзугу, Кегостров и ряд других поселений, Николо-Карельский и Архангельский монастыри, сжигает несколько церквей, а «христиан и чернецов всех посекли». Поморы дают отпор грабителям, уничтожив две шнеки, после чего уцелевшие норвежские суда уходят в море.[14] В 1445 г. норвежцы вновь появляются в устье Северной Двины и причиняют большой ущерб местным жителям. «Того же лета приидоша Свея Мурмане безвестно за Волок на Двину ратью, на Неноксу, повоевав и пожгоша и людеи пересекоша, а иных в полон поведоша». Поморы опять дают серьезный отпор, уничтожая большую часть непрошенных гостей вместе с тремя их командирами, пленных отсылают в Новгород. Остальные норвежцы «вметавшиеся в корабли отбегоша».[15]

Кстати, стараниями норманнистов в конце XIX в. северный берег Кольского полуострова, ранее именовавшийся Поморским или Русским, переименован в Мурманский. Хотя, кроме набегов в позднее Средневековье, норвежцы там никак не отметились. А вот в Финмаркене (ныне заполярная Норвегия) русские власти и русские промысловики появились намного раньше норвежцев – собирали дань и торговали с саами-лопарями, коренным населением этой местности.

В 1444–1445 ливонцы нападают на Ямскую крепость, разоряют Вотскую пятину и Ижорскую область Новгородской республики.

Когда в это время в Новгород приходит голод, «добрые христиане» из Ливонского Ордена устраивают блокаду голодного города, сговариваясь с Литвой, шведами, норвежцами, Данией, Ганзой, Пруссией. Магистр посылает флот для осуществления блокады к устью Невы.

В целом можно сказать, что с середины XIV века новгородская республика существенно ослабла в роли северо-западного стража Руси, и, как правило, отказывала в помощи Пскову, ведущему постоянную борьбу против литовцев и ливонцев. Это связано и с ее хозяйственным ослаблением: увяло новгородское купечество, ведь львиная доля доходов от торговли русскими товарами доставалась ганзейцам, усилилась роль землевладельческой олигархии, заполучивших в свою полную собственность две трети земель – крестьяне, жившие там, отдавали господам от четверти до половины урожая, шла депопуляция. Новгородское боярство поглядывало на Литву, как на своего нового сюзерена.

Русь пытается снова встать при море

Переход Новгорода и Пскова под власть Москвы очень быстро почувствовали на себе немирные западные соседи, Ливонский Орден, Швеция и Литва.

В 1492 Москвой заложен Ивангород, как конкурент ливонской Нарвы.

Через два года великий князь Иван Васильевич закрывает ганзейский двор в Новгороде. У западников нередко встречается утверждение, что таким образом Иван III отрезал Русь от сообщения с развитыми западными странами. На самом деле, во второй половине XV в. Ганзейский союз, где начальствующую роль играл город Любек, мешал выгодному сообщению Западной и Восточной Европы, не давал развиваться торговому мореплаванию многих европейских стран, получая в собственный карман всю разницу в ценах на востоке и западе континента. Ганза, по сути, присвоила себе роль монопольного посредника между производителями и потребителями. На Балтике эта экономическая роль опиралась на центры военной немецкой колонизации (Ревель, Дерпт, Рига, Данциг), а также на могущество тевтонского и ливонского орденов. Стимулируя развитие текстильного, горнодобывающего, железоделательного производства в центре Европы, Ганза замедляла развитие этих отраслей в других европейских регионах. Конторы Ганзы будут закрыты шведским королем Густавом Вазой и королевой Елизаветой Английской. Развитие собственного торгового флота в самых разных странах начиналось с ликвидации ганзейских контор и факторий. Вопреки усиленно навязываемому мифу, Новгород никогда не входил в Ганзейский союз, и называть его членом это объединения немецких торговых городов – это всё равно, что причислять бенгальцев и китайцев к акционерам британской Ост-Индской компании.

В ходе московско-шведской войны 1495–1497 русские впервые действовали в союзе с Данией, которая воевала за возвращение Швеции, отложившейся при правителе Стене Стуре Старшем. В сентябре-декабре 1495 г. русские войска неудачно пытались взять Выборг, но совершили успешный рейд по южной Финляндии, где разбили шведское войско, взяли крепость Нишлот (Савонлинна) и дошли до Або (Турку).

В августе следующего года шведы неожиданно нападают на Ивангород и, захватив его, убивают всех пленных и мирное население. (Вообще жестокость к русским становится фирменным знаком шведских войск на протяжении всего периода шведско-русских войн.) Через несколько дней после резни шведские вояки бегут, узнав о приближении русских войск из Пскова. Русские отряды, пришедшие с Белого моря, воюют в Каянской земле (нынешняя северо-западная Финляндия).

В 1501, параллельно с русско-литовской войной, Москва ведет оборонительную войну против Ливонского ордена, находящегося в союзе с Литвой.

Ливонцы, возглавляемые одаренным орденмейстером фон Плеттенбергом и имеющие преимущество в артиллерии, разбили пограничных псковских и новгородских воевод неподалеку от Изборска. Не сумев взять Изборска, немцы захватили Остров, где от немецкой стали и огня погибло 4 тыс. жителей.

В отместку великокняжеское войско, в составе которого были татарские отряды, входит в Ливонию. Русские войска наголову разбивают в октябре немцев у Гельмеда, и до конца осени опустошают епископство дерптское, половину епископства рижского, области Мариенбурга и Нарвы.

Неугомонный Плеттенберг в сентябре 1502 пытался взять Псков, 13 сентября немцы и русские сразились у озера Смолино. У ливонцев был полуторатысячный отряд аркебузиров и битва завершилась «вничью». Военные действия продолжались и в следующем году, когда немцы ходили на Псков, но были отражены славным воеводой Д. Щеней.

В 1514, в разгар русско-литовской войны, московское правительство заключает перемирие с 70 ганзейскими городами — «места дворовые» в Новгороде возвращались немцам. Немцы обещали вернуть торговые концы русским купцам в своих городах.

В 1509, 1521, 1531 заключались перемирия с Ливонией. Настоящего мира с Орденом, похоже, никогда и не было.

Вслед за ослаблением Ганзы морские пути на Балтике переходят в руки других недружелюбных соседей России. Все они, ганзейцы, шведы, поляки, соперничая между собой в борьбе за прибыли, единодушны в том, что русских нельзя допускать ни к самостоятельной морской торговле, ни к технологиям. Яркий пример, дело Шлитте от 1547 года.

В 1547 г. молодой царь Иван обратился к германскому императору Карлу V. Через своего посланника саксонца Ганса Шлитте царь просил прислать в Россию богословов, докторов прав, сведущих людей, каменщиков, литцов, пороховщиков, ружейных и панцирных мастеров и прочих специалистов.

Просьба формально была удовлетворена. Шлитте, набрав 123 человека, направился с ними в Любек, видимо для того, чтобы попасть на Русь морем. Среди этих людей были в основном ремесленники, но также 4 теолога, 4 медика, 2 юриста, 4 аптекаря, 5 переводчиков, людей искусных в древних и новых языках. Ливонское правительство обратилось к императору и обрисовало ту ужасную беду, которая может произойти, если мастера и доктора попадут в Россию. Потрясенный Карл, осознав свою ошибку, торопливо дал распоряжение властям Любека и Ливонии не пропускать на Русь никаких ремесленников и ученых. В ганзейском Любеке Шлитте был арестован и посажен в тюрьму, у него отняли даже письмо германского императора для русского государя. Набранные саксонцем люди, потерпев большие убытки, вынуждены были вернуться домой. Один ремесленник, на свой страх и риск решивший пробраться в Москву, был задержан в Ливонии и казнен. Затем император, дополнительно обработанный ливонцами, издал декрет, вообще запрещавший пропускать специалистов на Русь. Шлитте пробыл в заключении полтора года, но и после освобождения не был пропущен в Россию.[16]

Соседям России на Балтике очень не нравится то, что западноевропейские государства снаряжают морские торговые экспедиции к русским. В Западной Европе как раз идёт «революция цен», связанного с притоком южноамериканского колониального серебра, и русские товары приносят огромные барыши. Польские и шведские короли строчат письма западноевропейским государям с требованиями прекратить торговые отношения с Русским государством. Само собой, выставляют русских «варварами», «схизматиками», «врагами христианства», одновременно выдавая истинные причины своих страхов. «Русские быстро всё усваивают и легко постигают» и, если их не остановить, будут «господствовать на Балтийском море».

Стремление Московской Руси к беспрепятственной торговле по морю с разными странами вызывает у ливонцев, ганзейцев, шведов, поляков настоящие приступы русофобской истерии (хорошо описанной в книге Г. Форстена "Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях", притом, что ее автор не замечен в симпатиях к Московской Руси.)

В 1548 Густав Ваза Шведский пишет к рижскому архиепископу, чтобы тот не пропускал в Россию мастера, сведущего в военном деле. В середине 1550-х шведский король-протестант обращается к английской королеве Марии Тюдор Кровавой, фанатичной католичке, со слезной просьбой прекратить торговлю с русскими, и добивается от нее запрета на поставку многих товаров в Россию. Обращения к европейским властям (английским, испанским, голландским, папским), с требованием прекратить торговый обмен с Россией, будет с упорством спамера рассылать и польский король Сигизмунд II Август.

Общая геополитическая ситуация в это время для нас оставалась очень неблагоприятной. Московская Русь крепко заперта в кругу враждебных соседей: Швеция, Ливония - форпост Германской империи, Польша, Литва, Османская империя, Ногаи, Крымское, Астраханское, Казанское, Сибирское ханства. Многие из них захватили русские земли, самые плодородные, примыкающие к морям – в период после монгольского нашествия. Польша с Литвой прекрасно знали, чье мясо съели, учитывая, что московские Рюриковичи заявили себя правителями всея Руси, как и их предки: Рюрик, Владимир, Ярослав. Пребывание Московской Руси в этом враждебном круге означало перманентную войну, почти постоянное ведение боевых действий и отражение вражеских набегов на всех рубежах. В эту эпоху на каждый мирный год приходится два военных.

Швеция, Польша, Литва, Ливония, Ногайская Орда, Крымское, Казанское, Астраханское и Сибирское ханства, Османская империя не в силах завоевать и расчленить Русское государство. Тем не менее, они осуществляли эффективную блокаду Русского государства, совершая разорительные набеги, нередко предпринимая и скоординированные наступательные действия (как, например, в 1517, 1521, 1534, 1535, 1541, 1552 гг.).

Ни север, ни юг, ни запад, ни восток Московской Руси не защищены от вражеских нашествий. У Русского государства фактически нет тыла. Муром, Владимир, Вятка и Ладога точно также находятся под ударом как Рязань, Тула и Смоленск. Плодородные степные почвы отсечены Диким Полем. До 65 тыс. русских ратников уходят каждую весну на охрану оборонительных рубежей, которые проходят в 60–70 верстах от Москвы…

Швеция при талантливом короле Густаве Вазе начинает борьбу за «жизненное пространство». Король этот прославился тем, что добился политической независимости Швеции от Дании, экономической независимости от Ганзы и религиозной — от римского папы.

В 1544 и 1547 шведские отряды вторгаются в русскую Карелию и на Кольский полуостров, который в это время активно осваивается русскими.

В 1552 г. войска короля Густава Вазы переходят реки Саю (Волчья) и Сестру на Карельской перешейке, захватывают несколько погостов, взятых в плен детей боярских сажают на кол. Вторгаются и на Кольский полуостров, где нападают на монастырь святой Троицы и св. Николая в Печенге (самый северный в мире). Явно неслучайным образом шведская агрессия совпадает со временем активной борьбы России против Казанского и Крымского ханств. Шведский король предпринимает активные дипломатические усилия по сколачиванию антирусской коалиции вместе с Данией, Польшей, Ливонским Орденом.

В 1554 с вторжения фогта А. Нильссона в Карелию начинается полномасштабная русско-шведская война.

Летом следующего года флотилия шведского адмирала Якоба Багге прошла по Неве и высадила десант в районе Ореховца. 10 сентября, после трехнедельной осады русской крепости, шведы потерпели поражение и отступили. Шведы также «приходили к Кореле и многие села и деревни жгли и людей многих до смерти побили, а иных в полон имали». Однако шведские силы, пытавшиеся переправиться через Неву, на ижорскую сторону, были наголову разбиты воеводой С. Шереметевым.

В том же году русские войска доходили до финской реки Кивинеби, где разгромили шведские силы. Однако предпринятая на следующий год попытка взять Выборг оказалась неудачной.

15 марта 1557 новгородский наместник князь Михаил Глинский подписывает со шведами в Новгороде мирный договор сроком на 40 лет.

Все пленные русские возвращались шведами вместе с захваченным имуществом, а шведские пленные подлежали выкупу у русских. Это свидетельствовало о том, что война, начатая шведской короной, завершилась для нее неудачно.

Как выразился Иван Грозный: «Король немецкий (Густав Ваза) нам сгрубил, и мы его наказали».

В мирный договор был включен пункт о свободе торговых сообщений Москвы с европейскими странами через шведские владения. Русские купцы получали право торговать в самой Швеции и через ее территорию направляться в «Любок (Любек), и Антроп (Антверпен) и во Ишпанискую землю и во Англию и во Францыйскую землю». Однако нет свидетельств, что это право было реализовано на деле.

Весной 1557 г. на берегу Нарвы, по приказу царя Ивана, создается порт. Как сообщает летопись: «Того же года, Июля, поставлен город от Немец усть-Наровы-реки Розсене у моря для пристанища морского корабельного» и «того же года, Апреля, послал царь и Великий князь околничего князя Дмитрия Семеновича Шастунова да Петра Петровича Головина да Ивана Выродкова на Ивангород, а велел на Нарове ниже Иванягорода на устье на морском город поставить для корабленного пристанища…» Однако, это не становится прорывом блокады. Всякому, кто посмотрит на карту Балтики, бросится в глаза, как легко блокировать движение судов в крайней восточной его части, на Финском заливе. Ганзейский союз и Ливония не дают торговым судам из Западной Европы посещать новый русский порт, и те продолжают ходить, как и прежде, в ливонские порты Ревель, Нарву и Ригу.

Соседи Руси были вполне удовлетворены тем, что она находится в геополитическом тупике и всеми силами пытались сохранить это положение.

Их, кстати, можно понять. Развитие соседних стран напрямую зависело от упадка, слабости и неблагополучия Руси. Еще в XIII в. русский мир территориально съежился, потерял развитые ремесла, мимо него стали проходить важные торговые пути. Если крайний восток Европы и присутствовал в европейском сознании, то лишь как периферия, даже лишенная своего истинного имени (Московия, Тартария), как источник дешевого сырья.

Незаметная на картах и в политике Россия, с неразвитой экономикой, которая задешево отдает свои ресурсы, вполне устраивала ее западных соседей. Такая Россия, по большому счету, устраивала всю Европу. Европа даже бы не возражала против ее дальнейшего существования в таком статусе. Как, впрочем, и не заметила бы ее исчезновения, если бы ее территория была разделена, народ истреблен или ассимилирован. Ведь и в этом случае дешевые ресурсы бывшей России продолжал бы поставлять какой-нибудь хан или король.

Поскольку внешние рынки были доступны только через посредников, присваивающих львиную долю прибыли, они не могли стимулировать развитие городов на Руси. Мешали накоплению торговых капиталов и высокие транспортные расходы, ввиду большой протяженности и сезонности внутренних транспортных путей. Даже после открытия торговли через Белое море, западные товары должны были доставляться на наши беломорские пристани летом, а перевозиться по суше зимой, на санях. Для промежуточного хранения грузов надо было строить склады в Холмогорах и Вологде. Перевозка длилась долгими месяцами, это замедляло оборачиваемость оборотных средств и снижало прибыльность. (Это в Англии нет ни одного населенного пункта отдаленного от незамерзающих морских вод более чем на 70 миль.)

С 1550-х гг. начинается изменение климата, известное как Малый ледниковый период. На русской территории, где и без того рискованное сельское хозяйство с коротким вегетационным периодом, резко увеличивается количество погодных «сбоев», таких как летние заморозки, засухи и т.д. Что наносит новые удары по продуктивности сельского хозяйства, неся неурожаи и эпидемии – и, в отличие от западных стран, Русь не может скомпенсировать потери за счет торговли.

Изменение климата было связано с событиями в другом полушарии планеты, где европейские завоеватели разрушили интенсивное сельское хозяйство доколумбовой Америки, в частности Мексики, что увеличило количество кислорода в атмосфере планеты и понизило ее температуру. Это разрушение вело к вымиранию индейского населения, также как и принудительный труд в копях и энкомьендах. А на европейские рынки текло южноамериканское серебро с рудников Потоси и Сакатекаса. Что имело последствием и начало завоза в Новый свет дармовой рабочей силы из Африки – рабов, и «революцию цен» в Западной Европе, которая вызвала «второе издание крепостного права» к востоку от Эльбы. Половина голландского торгового флота – крупнейшей морской державы того времени – работало на Балтике. Паны, магнаты и бароны гнали зерно и прочее сырье из своих имений и фольварков на западноевропейский рынок в обмен на предметы роскоши, им нужны были новые земли и новые крепостные. Немцы, поляки, шведы вели свой дранг нах остен на древние русские земли.

Век за веком западные поборники «свободной торговли» будут делать все, чтобы Россия не имела доступа к мировым торговым коммуникациям, в таком случае можно было покупать у нее подешевле, а продавать ей подороже, а когда надо и вовсе блокировать ее. Следствием этого будет медленное развитие ее торгового капитала, а затем и отставание в развитии промышленного капитала.

Такая изоляция обрекала страну на постоянное технологическое отставание. В условиях начавшегося колониального передела мира это могло в любой момент привести к потере Россией независимости, превращение ее в объект западной колонизации, к исчезновению русского народа.

В своей борьбе за балтийское «окно в Европу» Иван опирался на поддержку растущих русских городов, и посадских верхов, и посадских низов, всего торгово-промышленного сословия, что ясно покажет Земский собор 1566 г.

Во времена Ивана Грозного не будет забыта прежняя принадлежность прибалтийских земель Руси. Характерно, что в русских документах XVI в. ливонские города именуются старинными русскими названиями, оставшиеся от тех времен, когда Прибалтикой владели русские князья. Дерпт звался Юрьевым, Ревель Колыванью, Нарва Ругодивом, Венден Кесью, Мариенбург Алыстом, Кокенгаузен Куконосом.

В 1540–1550-х ливонцы проигнорировали все шансы для налаживания мирных отношений с Московской Русью, поддерживая ситуацию постоянной пограничной войны, с обстрелами и захватами пленников. Но, более всего, ливонцев страшили попытки царя Ивана получить выход к торговым коммуникациям и установить культурно-технологический обмен с Западной Европой.

В 1551 г. ливонский представитель в германском рейхстаге составил для императора Карла V донесение, в котором умолял спасти от «великой и страшной мощи московита, исполненного жажды захватить Ливонию и приобрести господство на Балтийском море, что неминуемо повлечет за собой подчинение ему всех окружающих стран: Литвы, Польши и Швеции».

Ливонец, красочно расписывая религиозную опасность, идущую с Востока, упоминает о том, как бы в Москву «не устремились, под видом ремесленников, военных и техников самые отчаянные сектанты и еретики вроде духоборов, перекрещенцев и т. п., что доставит возможность московскому царю опустошить христианский мир и наполнить его кровавыми трагедиями».

Ливонские города, хорошо зарабатывавшие на транзитной торговле между западной и восточной Европой, располагали большими финансовыми средствами для укрепления городских фортификаций и артиллерии. Ливония обладала первоклассными каменными крепостями. Входила в Германскую империю. И Орден, и города могли рассчитывать на финансовую помощь немецких правителей и военную помощь европейской знати.

Эстонцы и латыши были крепостными крестьянами на господской земле и подвергались национальному гнету, культурно-языковой ассимиляции. Все виды угнетения, надо заметить, осуществлялись с немецкой обстоятельностью — так что и несколько сот лет спустя сентименталист Карамзин находил эстляндских и лифляндских крепостных чрезвычайно покорными, дисциплинированными и работящими. В ходе Ливонской войны русские войска не раз получали помощь от угнетенного простонародья.

Провокационный отказ ливонцев от уплаты дани Московской Руси за владением городом Юрьевым и восточной Ливонией (по одной марке с человека) — явно был предпринят под влиянием поляков и литовцев. В сентябре 1554 г. Ливония заключила договор с Великим княжеством литовским, направленный против Москвы.

В 1554 г. в Москве появилось ливонское посольство, направленное Орденом, рижским архиепископом и епископом дерптским и стало просить продления на 30 лет истекшего перемирия 1503 года.

Одним из самых главных пунктов в повестке переговоров стал фактический отказ Ливонии от уплаты Юрьевской дани. Западники обычно довольно пренебрежительно оценивают этот факт — дескать, Иван искал повода придраться к Ордену. На самом деле «Юрьевская дань» имела принципиальный характер. Установленная в средневековье, она фиксировала право немцев селиться на землях вдоль Западной Двины, принадлежащих русскому Полоцкому княжеству. Название свое она получила после захвата меченосцами русского города Юрьев (позднее Дорпат). Справедливость русских требований по выплате дани признавалась ливонской стороной в договорах 1474, 1509 и 1550 гг.

Выполняя указания царя, думный дворянин А. Адашев и дьяк Михайлов потребовали причитающейся Москве дани, включая уплату недоимок за истекшие годы. Ливонцам предъявили договор, заключенный Москвой с магистром Плеттенбергом в начале XVI в., причем московские переговорщики истолковали его, как признание Ливонией ее вассалитета от Москвы.

Адашев дал послам следующую историческую справку: «Удивительно, как это вы не хотите знать, что ваши предки пришли в Ливонию из-за моря, вторгнулись в отчину великих князей русских, за что много крови проливалось; не желая видеть разлития крови христианской, предки государевы позволили немцам жить в занятой вами стране, но с тем условием, чтобы они платили великим князьям; они обещание свое нарушили, дани не платили, так теперь должны заплатить все недоимки».

Ливонские дипломаты согласились с необходимостью выплаты задолженности по дани, обязались не вступать в союз с Польшей, Литвой и Швецией, благодаря чему перемирие было продлено. Но Ливония так и не приступила к выплате дани. Оставались невыполненными и другие требования Москвы, зафиксированные в соглашении — по восстановлению разоренных немцами русских концов (кварталов) в Риге, Ревеле, Дерпте (Юрьеве), Нарве, по воссозданию русских церквей, разрушенных протестантами, по обеспечению свободной торговли для русских купцов.

В 1557 г. Польша вмешалась в конфликт между Орденом и архиепископом рижским Вильгельмом, который являлся родственником польского короля, и резко выступал против русско-ливонских соглашений. Когда территория рижского архиепископства была занята орденскими силами, на Ливонию двинулась большая литовская армия, возглавляемая Николаем Радзивиллом Черным. Ливонцы испугались и 15 сентября в городе Позволе было заключено соглашение магистра Фюрстенберга с королем Сигизмундом, направленное против русских и устанавливающее вассальную зависимость Ордена от Польши. До окончательного перехода Ливонии под власть польского короля оставалось совсем немного.

17 января 1558, сорокатысячное московское войско, состоящее из русской и татарской конницы, возглавляемое касимовским ханом Шиг-Алеем и дядей царя М. Глинским, нанесло удар по Ливонии. (А уже 21 января крымцы вышли в зимний поход на Русь, и, хотя основная их масса была отражена, несколько тысяч всадников прорвались к Туле и Пронску.)

Фактически рейд Шиг-Алея и Глинского был не началом войны, а принуждением к выгодному для Москвы миру. В ходе рейда русские военачальники посылали магистру Ливонского ордена Фюрстенбергу грамоты с предложение возобновить переговоры.

После русского рейда ливонцы согласились было на начало переговоров и даже передачу Москве нарвского порта. Однако вскоре в руководстве ордена возобладала военная партия.

Прямо во время переговоров, нарвский фогт Э. фон Шленненберг начал обстрел русской крепости Ивангород. Летопись сообщает: «Писали с Ивангорода воеводы, что из Ругодива беспрестанно стреляют на Ивангород и людей убивают многих».

11 мая 1558 небольшим русским отрядом была захвачена Нарва, причем отличился отчаянной смелостью Алексей Басманов. 19 июля был взят Дерпт (Юрьев), который обороняло, вдобавок к силам Ордена, еще 2 тысячи наемников из Германии; в крепости имелось 552 артиллерийских орудия. Потом настала очередь ливонских городов Этц, Нейшлосс, Нейгауз (Вастселийна). Всего за весеннюю кампанию русскими было захвачено в Ливонии 20 крепостей, причем несколько отлично вооруженных и защищенных.

Стремительный захват каменных крепостей может быть объяснен наличием у русских саперно-инженерных подразделений (розмыслов) и неплохой артиллерии — хроники свидетельствуют о применении русскими пушкарями зажигательных снарядов.

В ходе летнего похода 1558 г. русские войска приближались к Риге, а в августе подошли к Ревелю и предложили городу сдаться, обещая ему сохранения вольностей и привилегий. Однако ревельские торгово-патрицианские власти, получив гарантии помощи от Дании, Швеции и польского короля, отказались от переговоров, и русские отошли.

К концу лета русскими войсками была взята вся восточная Эстония, где были ликвидированы феодальные владения Ордена, епископов, католических монастырей.

Эстонские крепостные крестьяне не оказывали никакой поддержки своим немецким господам и уничтожали господские хозяйства - мызы.

Земли немецких рыцарей переходили в руки русских служилых людей, что было фактически освобождением для местных крестьян — землевладельческие порядки Московской Руси были намного легче прибалтийского крепостного права.

Несмотря на разорения, сопутствующие всякой войне того времени, источники не свидетельствуют об истреблении местного населения (что будет столь разительно отличатся от действий западных войск в конце войны). Царь присоединял Прибалтику к своему государству вместе со всеми ее жителями.

Царскими жалованными грамотами обывателям Нарвы и Дерпта было дано право свободной и беспошлинной торговли на Руси. Нарву освободили от постоя войск. Ближним к Нарве деревням (видимо, пострадавшим от военных действий) московский воевода доставил зерно для посева, предоставил быков и лошадей для пахотных работ.

Германская империя с прогнозируемым недоброжелательством отнеслась к продвижению русских в прибалтийских землях. На имперском съезде властителей германских земель в 1560 г. герцог Иоганн-Альбрехт I Мекленбургский, померанские владения которого находились не так далеко от Ливонии, пугает немцев грядущим московитским нашествии на Германию. По словам герцога, «московский тиран» уже создает флот на Балтике и превращает захваченные ганзейские суда в русские военные корабли, которыми будут командовать наемные испанские, английские и немецкие капитаны. Герцог агитирует за то, чтобы рейх незамедлительно потребовал от Нидерландов и Англии недопущение поставок оружия и любых другие товаров «врагам всего христианского мира». Съезд германских властителей под влиянием столь пламенной агитации, определил, что Германия должна всячески противодействовать тому, чтобы московиты обосновались на Остзее.

После летнего похода русские войска ушли из Ливонии, оставив гарнизоны в занятых городах.

Коадьютор (второе лицо в орденской иерархии) и бывший командор Феллина-Вильянди, Готард Кетлер собрал 19 тыс. войска, в составе которого оказались и рабы-кнехты, и мобилизованные крепостные крестьяне, и европейские наемники. В конце 1558 он подошел к крепости Ринген (Рынгола).

Русский гарнизон Рингена, состоящий из сорока детей боярских и полусотни стрельцов под командованием воеводы Р. Игнатьева, оборонялся шесть недель до прихода отряда М. В. Репнина. Репнину удалось разбить передовые заставы ливонцев, возглавляемые братом коадьютора, но он потерпел поражение от главных сил противника.

Русский гарнизон Рингена продолжал оборону, немцам удалось взять крепость только в результате третьего трехдневного штурма крепости, после того как у осажденных закончилась амуниция. Все защитники Рингена были убиты — в плен их не брали (такое «особое отношение» к русским будет стандартом у западных войск на протяжении всей Ливонской войны). Потеряв под Рингеном около двух тысяч человек и потратив полтора месяца, Кетлер попробовал развить успех. В конце октября 1558 г. его войско вошло в псковский регион, выжгло посады городка Красный и разорило себежский Свято-Никольский монастырь.

Для царя Ивана стало ясно, что Ливония, получив поддержку от Германской империи, готова к продолжительным военным действиям. В Ливонию было послано войско под командованием кн. С. Микулинского и П. Морозова.

17 января 1559 г. войска Ордена и рижского архиепископа, под командованием домпробста Ф. Фелькерзама, было разбито русским передовым полком под командованием кн. В. Серебряного у Тирзена (Тирзе), недалеко от Риги. Погибло около 400 рыцарей. После этого русские войска прошли по обоим берегам Двины до самой Риги. Оттуда русские направились к границе Пруссии, у Динамюнде (Даугавпилс) сожгли рижские корабли и в феврале вернулись в псковский город Опочка.

Первый этап ливонской войны сложился для русских войск удачно.

Но в марте 1559 г. русское правительство, находящееся под сильным влиянием «Избранной Рады», совершает роковую ошибку, заключив с противником длительное перемирие.

Орден был на грани разгрома, рижские укрепления находились в плачевном состоянии и осталось совершить последние усилия по захвату ливонских крепостей. Русские войска пользовались поддержкой прибалтийского крестьянского населения и им не угрожали какие-либо партизанские действия. Датский посол уже докладывал из Москвы своему королю о подготовке решающего русского наступления, которое должно было проходить не только на суше, но и на море.

В это время представители Дании, Швеции, Польши и Литвы развернули свое дипломатическое контрнаступление на Москву. В марте литовское посольство запросило в Москве «вечного мира», с аналогичными предложениями обратилось и шведское правительство, но особую активность развил датский король. К Кристиану III обратились за посредничеством ливонские дипломаты, тайно обещая расплатиться с ним, за оказанные услуги, островом Эзель.

Безусловно, царь Иван хотел добрых отношений с какой-нибудь европейской державой, особенно из тех, что выходят в бассейн Балтийского моря. Но у перемирия были мощные «толкачи» в российской верхушке, с самого начала не желавшие войны за Балтику. К их числу могли относиться и недоброжелатели Ивана, которые боялись царских побед и укрепления государства, и могущественные князья литовского происхождения, желавшие перемещения русских сил на юго-запад, где располагались их вотчины, и видный член правительства Алексей Адашев, чей брат Данила проводил в это время операции в Крыму, эффектные, устрашающие для крымцев, но, в общем-то, лишенные стратегической перспективы.

Иван Грозный в первом послании Курбскому писал: «Как не вспомнить постоянные возражения попа Сильвестра, Алексея Адашева и всех вас против похода на германские города и как из-за коварного предложения короля датского вы дали ливонцам возможность целый год собирать силы. Они же, напав на нас перед зимним временем, сколько христианского народа перебили».[17]

Перемирие, столь привлекательное в моральном и дипломатическом плане, нарушало фундаментальную стратегию победоносной войны, которая заключалась в использовании временных разногласий среди противников и максимальной мобилизации ресурсов для быстрого и окончательного разгрома врага.

Орден использовал так необходимую ему передышку для вовлечения в борьбу против Москвы польско-литовских и шведских сил, с которыми он будет расплачиваться своими владениями. Учитывая развернувшуюся против ливонских рыцарей крестьянскую войну, Орден действовал оперативно и на мелочи не разменивался.

31 августа 1559 г. коадьютор Готард Кетлер заключает соглашение в Вильно с Сигизмундом II Августом о том, что польский король принимает Орден в свою «клиентеллу и протекцию».

Соглашение было дополнено 15 сентября договором об оказании Польским королевством и Великим княжеством Литовским военной помощи Ливонии.

С 15 сентября польский протекторат распространился и на рижского архиепископа. За «добрые услуги» король получил в залог юго-восточную часть Ливонии вдоль Двины, в которую были направлены польско-литовские войска.

17 сентября Кетлер, полностью ориентирующийся на Польшу, отстранил от власти осторожного Фюрстенберга и стал новым магистром Ордена.

26 сентября 1559 г. Эзельский епископ уступил остров Эзель (Сааремаа) герцогу Магнусу, брату датского короля, за 30 тысяч талеров. Таким образом, Дания получила хорошее вознаграждение за свое участие в организации пагубного для Москвы перемирия.

Кетлер, продав родину новым союзникам и наняв отряды европейских ландскнехтов, вероломно нарушил перемирие. В октябре 1559 г. он внезапно напал под Юрьевым на отряд воеводы З. И. Овчина-Плещеева.

В 1560 г. русские возобновили военные действия и одержали ряд побед: были взяты Мариенбург (совр. Алуксне в Латвии) и Феллин (совр. Вильянди в Эстонии). Ливонская армия была разбита. Произошёл распад Ливонского ордена. Но Россия теперь вынуждена была вести войну с коалицией сильных государств.

Дальнейшее описание хода Ливонской войны не входит в рамки данного повествования, так что обратимся к завершающей ее фазе.

В ряду противников Руси ведущие военные державы того времени - Польша, Литва, Швеция, которых поддерживает Ганза, Германская империя, Римская курия; в союзе с Западом выступает Крымское ханство и ряд других кочевых орд, за которыми стоит Османская Империя. Население вражеской коалиции превосходило 5-6-миллионное население Московской Руси в несколько раз, несравнимо большими были денежные возможности западных противников по вербовке войска. (Если б численность стрельцов не была бы намного меньше числа наемников, нанятых вражескими государствами, то исход Ливонской войны оказался бы другим.) Русь расходует силы в борьбе на нескольких фронтах, и крупные вотчинники, с самого начала не желавшие воевать против ливонских баронов и польско-литовских панов, склоняются к саботажу, а затем и предательству.

Уже со второй половины 1550-х князья и бояре, обозленные оскудением вотчин (семейства вотчинников росли, а крестьяне согласно царскому Судебнику могли покидать вотчины и искать себе новое место), отменой кормлений и обязательной службой (несущей все больший риск, так как началась Ливонская война), терявшие административный и судебный контроль над уездами и волостями, наращивали противодействие центральной власти.

России при Иване Грозном удалось широко распахнуть двери и на юг, в регион, именуемый нынче Черноземьем, отвоевать большие пространства у Дикого поля, и на Восток, овладев и волжским речным путем, и Уралом, и Зауральем до Оби. Установление контроля над всем течением Волги означал закрытие пути, по которому на протяжении тысяч лет из центральной Азии в Европу шли кочевые орды. Вместе с продвижением оборонительных линий (засечных черт) для крестьянского освоения открываются новые территории на юге и юго-востоке с более плодородными почвами. Немалую роль в освоении Дикого поля сыграл в этом и разгром нашествия крымско-татарских и турецких войск летом 1572 года - в судьбоносной битве при Молодях, в 70 верстах от Москвы В правление царя Ивана русские выходят на Северный Кавказ, ставят крепости на Тереке, Сунже, Койсу-Сулаке. Царь Иван Васильевич вдвое увеличил территорию России; земли, присоединенные им, стали нашими навсегда. Иван принял Россию с 160 городами, а оставил с 230. На землях, которые собрал Иван Грозный, затем столетиями происходил очень быстрый рост российского населения, равного которому не было ни в одной стране Старого Света.

Но создать широкий выход на Балтику не получилось. Против Руси сплотилась вся Европа – не в первый и не в последний раз, поучаствовали и кочевые союзники европейцев.

Летом 1580 г. польский король, он же османский подданный трансильванец Стефан Баторий, выступает в новый поход на Русь. Кстати, его избранию Османская порта весьма способствовала – используя набеги крымских татар для оказания давления на магнатов и шляхту. Османов весьма беспокоило движение русских в Дикое поле, на нижнюю Волгу и на северный Кавказ, так что интересы поляков, шведов, папы римского и султана в очередной раз сошлись на почве ненависти к России. Кроме венгерских гайдуков его брата князя седмиградского, в очередном нашествии участвуют массы европейских наемных солдат и даже мобилизованные из королевских имений крестьяне. Всего в польском походе задействовано 50 тыс. войска, из них 21 тыс. наемной пехоты. Баторий обладает первоклассной артиллерией, в том числе 30 крупнокалиберными осадными пушками.

Русские войска на западе опять сильно растянуты на протяженном фронте, от ливонского города Кокенгаузена (Куконас) до Смоленска. Большие русские силы сосредоточены на юге для обороны от крымского хана (в этом году уже состоялся набег крымцев). Русские силы находятся и на южном берегу Финского залива, в Западной и Восточной Карелии — на случай наступления шведов.

26 августа польские войска, численностью в 35 тыс. чел., приступили к осаде Великих Лук.

Для защиты от зажигательных снарядов защитники города обложили деревянные стены слоем земли и дерна. Но эта защита была разнесена мощной вражеской артиллерией.

Осажденные совершали отчаянные вылазки, по время одной из них даже захватили королевское знамя. Только за второе сентября враг потерял около 200 человек. Защитники гасили огонь на стенах, оборачиваясь мокрыми шкурами. Открытые пожары удавалось тушить, но деревянные конструкции стен продолжали тлеть.

Пятого сентября пожар охватил большую часть города и воеводы согласились на капитуляцию.

Однако венгры, а за ними поляки и наемники, после входа в город, начали резню пленных и местного населения. Европейское воинство столь увлеклось резней и грабежом, что пропустило момент, когда огонь добрался до арсенала — пороховой запас взорвался, уничтожив сотни грабителей. Как свидетельствует пан Л. Дзялынский: «Наши учинили позорное и великое убийство, желая отомстить за своих павших товарищей… Они не обращали ни на кого внимания и убивали как старых так и молодых, женщин и детей… Все заняты были убийствами и грабежом, так что никто не тушил пожар. Огонь охватил всю крепость и спасать более было нечего. Когда огонь дошел до пороха, то наших погибло разом 200 человек; 36 пушек сгорело и несколько сот гаковниц, несколько тысяч ружей и других ценных вещей; денег, серебра и шуб весьма много, так что нашим мало досталось, кроме разве платья и денег, взятых с убитых. Приехавши в лагерь, гетман приказал ударить в барабан, чтобы сходились к нему ротмистры с товарищами; когда они явились, гетман, принесши благодарение сперва Господу Богу, благодарил потом всех за то, что исполнили свой долг, постарались о том, что свойственно хорошим мужам и воинам, обещал милости и награды от короля, а они поздравляли гетмана с победой, затем пропели Те Deum, а после слушали обедню».[18] Поляки пели, наверное, хорошо, как и подобает образцовым католикам – ничего, что стояли при этом на трупах русских женщин и детей.

И гарнизон, и население Великих Лук были истреблены полностью — около 10 тыс. чел.

В ноябре 1580 шведский полководец Понтус Делагарди входит в Западную Карелию и берет 4 ноября Корелу (современный Приозерск), уничтожая всех жителей города — 2 тыс. русских. Кстати, на протяжении последних тридцати лет западники уверяют, что северное Приладожье, Приозерский район — это исконная финская земля, которую коммунисты забрали в «зимнюю войну» 1939/40. Нет, история говорит о другом, Корельский уезд — древняя русская земля, которую враг взял в 1580, истребив ее защитников и жителей.

В Эстонии шведы осаждают крепость Падис, в 6 милях от Ревеля. Осажденные, под началом воеводы Чихачева, терпят страшный голод, питаются соломой и кожей, но сдерживают противника в течение 13 недель. В декабре 1580 шведы берут город вторым приступом и уничтожают всех его защитников.

Однако нападение трехтысячного отряда шведов и финнов на Кемскую волость (известную из популярного фильма «Иван Васильевич меняет профессию») в декабре 1580 – весьма опасное, потому угрожало не только разорением этой земли, но и отрезанием Кольского полуострова и значительного части побережья Белого моря от русского царства – было отбито малыми силами воеводой К. Оничковым. Более того, враг был наголову разгромлен сотней стрельцов и прибывшими на выручку ополченцами.

В том же 1580 г. Большая Ногайская орда идет в набег на юго-восточные рубежи Руси.

10 июня 1581 польская армия во главе со Стефаном Баторием выступила в третий большой поход на Русь.

В войске Батория, идущей к Пскову, по оценкам современных авторов, около 50 тыс. воинов. Собственно представители Речи Посполитой — польско-литовская шляхта, казаки-черкасы, курляндское рыцарство — были в меньшинстве. Большую часть армии, 27 тыс., составляли профессиональные наемные солдаты, поголовно вооруженные огнестрельным оружием и представляющие разные европейские страны. Преимущественно Германию и подвластную османам Венгрию, но также Данию, шведские владения, Нидерланды, Австрию, Англию, Шотландию. «Повесть о прихожении Стефана Батория на Псков» перечисляет состав вражеского войска: «литовские люди, польские люди, угорские люди, мазовшане, немцы цесарские, датские, свейские, сшлоцкие, бруцвицкие, любечские». Всего в псковском военном меню — «четырнадцать орд». Любопытно, что по национальному составу армия короля Стефана Батория будет весьма напоминать войска Ваффен СС, активно задействованные Гитлером в том же северо-западном углу России в 1944.

На сей раз направление главного удара Стефана Батория то ли разгадано, то ли известно царю с самого начала.

Русские воеводы, в том числе князь Д. Хворостинин, выходят из Можайска и разоряют окрестности Дубровны, Школова и Могилева, сжигают Оршу, громят литовские войска и спокойно возвращаются в Смоленск. Пан С. Пиотровский, человек юморной и циничный, пишет по сему поводу: «Русские отлично вознаградили себя за вред, причиненный нами прежде».

Русский рейд не только задерживает Батория в лагере на р. Дриссе, но и ослабляет главные его силы. Король вынужден направить отряды воеводы Троцкого кастеляна Христофора Радзивилла на восточные границы Литвы. А русское командование успевает стянуть силы из Ливонии во Псков.

Каменные стены крепости Острова не устояли перед артиллерией Батория и она была взята 21 августа.

26 августа 1581 польские войска, во главе с королем и канцлером Яном Замойским, подошли к Пскову. Число осаждающих доходило теперь до ста тысяч, пополнившись многочисленными отрядами польско-литовской шляхты и черкасов (предки нынешних укров), надеющимися на скорый грабеж.

Город Псков относился ко «двору» царя Ивана. Псковский гарнизон насчитывал 1000 дворян и детей боярских, 2500 стрельцов и 500 донских казаков. В обороне принимало участие около 12 тыс. вооруженных горожан и жителей окрестных деревень, сбежавшихся под защиту крепостных стен. С запада, где протекала река Великая, стены города были деревянными и прикрыты дерном, спасающим от зажигания. С остальных сторон каменными. Поляки впервые столкнулись со столь мощными фортификациями у русских. С обеих сторон от псковских стен были возведены деревянные башни, за стенами стояли платформы-раскаты для крупнокалиберных орудий. На участке укреплений между реками Великой и Псковой находились «великие» пушки «Барс» и «Тескотуха», способные стрелять на версту.

Уже 26 августа поляки пытались начать осадные работы непосредственно у псковских стен, однако были отогнаны огнем со стен и башен окольного города.

Первого сентября поляки начали копать «борозды» (траншеи), чтобы подкатить осадную артиллерию ближе к крепостным укреплениям. Король и гетман Замойский решили штурмовать город с южной стороны окольного города, где находились Покровская и Свиная (Свинорская) башни.

В непосредственной близости от башен были заложены шанцы.

«Злоумышленно и очень хитро они (поляки) приблизились к городу, копая и роя землю, как кроты; из земли, которую выкапывали для траншей, они насыпали огромные горы со стороны города, чтобы с городской стены не было видно их передвижения. В насыпных земляных валах провертели бесчисленные окна, предназначенные для стрельбы во время взятия города и вылазок из города против них», — сообщает «Повесть о прихождении Стефана Батория на град Псков». Хитрость польская вытекала из тех курсов инженерных наук, которые преподавали во французских и итальянских военных училищах.

Однако и русским нашлось, что противопоставить польским ухищрениям. И это, конечно, была русская смекалка. Как пишет Пиотровский, защитники города построили высокую деревянную башню, зажгли ее и при таком искусственном освещении, даже ночью «осыпали наши окопы ядрами и пулями, что сильно затрудняло работу».

В ночь на четвертое сентября враги поставили туры напротив Свиных ворот, Покровской угловой башни, за рекой Великой напротив Покровского угла.

В ночь на пятое сентября в туры вкатили орудия и седьмого сентября поляки открыли стрельбу из двадцати пушек по русским укреплениям. Свиная и Покровская башни, а также стена между ними, были серьезно повреждены.

Восьмого сентября вражеские штурмовые колонны, состоящие из польских жолнеров, венгерских гайдуков и немецких солдат, пробили стену и пошли на приступ. Им удалось захватить Покровскую и Свиную башни. Однако кн. Иван Шуйский и Печерский игумен Тихон умело организовали и вдохновили русские силы.

Дальнейший путь в город полякам перекрыла деревянная стена — через ее бойницы псковитяне расстреливали нападающих врагов. Русские орудия («Барс» и другие), установленные на Похвальском раскате, снесли верхнюю часть Свиной башни, занятую врагами.

Сделав подкопы, защитники города частично разрушили Свиную башню, в нижней части которой засели поляки, и подожгли Покровскую башню, где находились литовцы и венгры. «В едином порыве все, мужчины и женщины, бросились на оставшихся в Покровской башне литовцев, вооружившись кто чем, как бог надоумил: одни из ручниц стреляли, другие камнями литву побивали; одни поливали их кипятком, другие зажигали факелы и метали их в литовцев, и по-разному их уничтожали», — говорится в «Повести о прихождении Стефана Батория на град Псков».

Шел страшный бой в тесноте башен, в пороховом дыму и жаре, когда органами зрения и слуха уже не разобрать, где враг и где соратник, и спасает только какое-то сверхчувственное распознавание «свой-чужой».

Немногие уцелевшие жолнеры и гайдуки оставили захваченный участок стены и отступили.

Отбив вражеский приступ, псковитяне восстановили разрушенную часть укреплений, «залатав» фортификации новыми деревянными стенами, и дополнили рвы частоколами из дубовых кольев.

23 сентября, в ходе «подземной» минной войны, русские с помощью специальных слуховых колодцев и ходов («слухов») обнаружили польские подкопы. Два подкопа, в районе Покровской и Свиной башен, были взорваны, остальные разрушены с помощью земляных работ.

В конце сентября на псковскую землю пришли первые холода. Далее в действиях осаждающих наступила вынужденная пауза, они ждали доставки боеприпасов.

После того, как герцог курляндский прислал королю порох и другую амуницию из Риги, враг начал обстрел города зажигательными снарядами из крупнокалиберных осадных орудий, установленных на левом берегу реки Великой, у Мирожского монастыря, и в Завелечье.

28 октября вражеские войска предприняли вторую попытку взять Псков. На этот раз они наступали со стороны реки Великой. На реке уже стоял уже крепкий лед (кстати, еще один пример похолодания климата во второй половине XVI в.). «О Боже, вот страшный холод! Какой-то жестокий мороз с ветром: мне в Польше никогда не случалось переносить такого… Не знаю, что будет далее с нами; говорят люди, что это не морозы, а заморозки», — пишет в этот день Пиотровский, дуя на пальцы и растирая уши.

Венгерские наемники по льду пересекли реку и подошли к стене, стоящей между угловой башней и Покровскими воротами.

Венгры «закапываются в стену», то есть пытаются разрушить ее основание, но терпят неудачу — русские выдергивают вражеских солдат из стены специальными приспособлениями — с крючьями на конце. Венгров расстреливают из ручниц и колят копьями через «частые окна», которые защитники проделали в стене.

Венгерским гайдукам удалось разрушить часть стены, но за ней открылся ров и еще одна стена, деревянная.

Венгры пытаются штурмовать вторую линию укреплений, но русские забрасывают их самодельными гранатами (сосуды с пороховым зельем) и применяют весь арсенал вразумления осаждающих — льют на них кипяток и горячую смолу, бросают на них горящие просмоленные тряпки, бьют из пищалей через бойницы.

Второй штурм Пскова проваливается, венгры отступают с большими потерями.

Третьего ноября, после беспрерывной пятидневной бомбардировки города, происходит новый вражеский приступ. Поляки через замерзшую реку Великая подходят к разрушенному участку стены, но отброшены плотным огнем псковского гарнизона.

«Не знаю, кто-то из наших пустил в город стрелу со сломанным острием; русские обратно пустили ею в наш лагерь, с надписью: „худо стреляете, бл…“», — сообщает пан Пиотровский забавную подробность. Наши предки умели юморить.

Не удалась Баторию и инженерная «минная война».

Наемные немецкие саперы копали подкопы для установления пороховых зарядов, однако защитники обнаруживали их при помощи «слухов» (эти «сонары 16 века» помогали определить направление и глубину подземных работ противника). Русские или заваливали землей обнаруженные вражеские подкопы, или взрывали их при помощи контр-подкопов. В ходе подземного контрнаступления, защитники города подводили под вражеские ходы свои встречные галереи и устанавливали там мины.

Параллельно с осадой Пскова войска Батория пытались овладеть Печерским монастырем, который защищал отряд стрельцов численностью около 300 чел., под командованием стрелецкого головы Нечаева, и тамошние монахи.

Польская артиллерия разрушила часть монастырской стены, но штурм, предпринятый 28 октября немецкими наемниками, захлебнулся. Среди врагов, попавших в плен к стрельцам, был племянник курляндского герцога Готарда Кетлера. Несмотря на посылку венгерских подкреплений, Печеры врагам взять не удается. «Тамошние монахи творят чудеса храбрости и сильно бьют немцев», — признается Пиотровский.

Неудача ждала Батория и под Изборском, где были разбиты венгерские отряды. Польские войска безуспешно осаждали Врев, Владимирец, Дубков, Вышгород, Выборец, Опочку, Гдов и Кобылье Городище.

Однако мадьяры берут приступом Мальский монастырь, где убивают всех, и монахов, и местных жителей, укрывшихся за монастырскими стенами.

«Освободители» терзают псковскую землю. «Происходит много убийств и грабежей мирных сельских жителей, на них охотятся с большим азартом в лесах, забыв об охоте на диких зверей», — вскоре засвидетельствует иезуит Поссевино, прибывший на территорию, захваченную поляками. «Кто его (Ивана) поступки сравнит с делами этого войска, тот найдет, что там больше боятся Бога», — иезуит сравнивает московитов с поляками, и сравнение не в пользу последних.

Через 150–250 лет спустя потомки ливонских аристократов, шведско-финляндских баронов и польско-литовских панов, ливших русскую кровь в ливонскую войну, дружно войдут в состав вестернизированного российского дворянства. Только изменится ли их отношение к русскому народу?

До наступления настоящих русских морозов отбит 31 приступ поляков на Псков — так что польским историкам, в данном случае, не следует сетовать на «генерала Зиму». Русскими воинами и горожанами совершено 46 вылазок против врага.

Пан Пиотровский выражал удивление по поводу стойкости защитников Пскова. «Не так крепки стены, — писал он, — как (их) твердость и способность обороняться». К его мнению присоединялся иезуит Антонио Поссевино, несколько раз побывавший в окрестностях осажденного Пскова. «Русские решительно защищают свои города, — писал отец-иезуит, — женщины сражаются вместе с солдатами, никто не щадит ни сил, ни жизни, осажденные терпеливо переносят голод».

Русские обороняются не как рабы — рабы сдают города, как делали это римские невольники в годы крушения империи. Не стоит за каждым псковитянином заградотрядовец-опричник.

Шестого ноября обстрел Пскова был прекращен, также как и осадные работы, от холодов противник забился в палатки и уцелевшие избы. Эти холода польские участники похода описывали, как ужасные и нестерпимые, но, видимо, речь идет о климатической норме для северо-западной России того времени. Усилилась активность русских партизан, которые перехватывали польских мародеров, или, как их еще можно назвать, снабженцев. «Много гибнет наших фуражиров, так что в течение одной недели в разных местах погибло их несколько сотен», — сообщает Пиотровский. Наемники, мягко выражаясь, посылают в задницу эту войну, ведь им задерживают выплату денег. Мысли польских панов заняты уже не осадой, а дележкой хлебных должностей в ливонских городах и польских воеводствах. Вообще, при прочтении записок польских воинов о псковском походе, бросается сперва в глаза их кураж. Для них война — это приключение, игра с хорошими материальными призами. Русские для них — охотничья добыча, не совсем люди. Но когда война превращается в тяжелый ратный труд, требующий постоянной стойкости, психологической устойчивости, силы духа, то польские бойцы, от жолнеров до ясновельможных панов, ломаются. А русские воины — нет.

Первого декабря Стефан Баторий отъезжает в Литву (повторяя в кратком варианте зимний отъезд Наполеона из России в 1812 г).

Командование армией король передает гетману Яну Замойскому, выпускнику падуанского университета. На совести этого высокообразованного человека, любящего цитировать римских классиков, была уже великолукская резня.

В конце 1581 г. военные действия идут в Ливонии, Новгородской области, на верхней Волге.

Туда проникают отряды Христофора Радзивилла, профессионального разорителя русских земель Филона Кмиты и пана М. Гарабурды (королевского секретаря).

Вражеская конница под командованием Х. Радзивилла, состоящая в основном из черкасов (предки нынешних укров), проходит окрестностями Ржевы Володимеровой и достигает городков Зубцова и Старицы в тверской земле.

Сам Иван Грозный в это время с семьей и сыном-младенцем находился в Старице. Литовские командиры знали о местоположении царя и явно ставили целью его захват.

Вражеская конница сожгла деревни поблизости от Старицкой резиденции царя, так что Иван мог видеть зарево пожаров. Факты опровергают байки западников о боязливости царя. Иван Васильевич отослал жену с младшим сыном, а сам с 700 стрельцов и дворян стал готовиться к отражению нападения. Однако поляки и литовцы убоялись русских сил, сосредоточенных под Ржевой, и ушли к Пскову на соединение с королевским войском.

Тем временем шведские силы активно действовали против русских в Ливонии. Шведы взяли города Лоде, Фиккель, Леаль, Габзель, лишенные сообщения с Россией.

4 сентября Понтус Делагарди захватил Нарву, где было вырезано от 7 до 10 тыс. жителей, как сообщала ливонская хроника — «русских бюргеров, жителей и их жен и детей и всякой челяди».

В конце ливонской войны шведы ведут против русских войну на уничтожение, проводя раз за разом массовую резню, сравнимую с кровожадным буйством Батыя. Также, как и Батыевой Орде, шведам не нужны города с живыми русскими. Однако западники по сей день стараются не заострять внимание на кровавых банях в шведском стиле.

17 сентября 1581 воевода А. Бельский сдает шведским войскам Ивангород — прямо скажем, патриотическое поведение было не свойственно этому славному роду литовского происхождения. Пушки Волк-1 и Волк-2 мастера Андрея Чехова, захваченные Понтусом Делагарди в Ивангороде, и ныне стоят во Грипсгольмском замке близ Стокгольма.

Помимо Ивангорода Делагарди берет Ям 28 сентября и Копорье 14 октября. В ноябре шведы берут Вейссенштейн (Пайде), поголовно истребляя там русских ратников и «бюргеров».

К концу 1581 г. русские были полностью отрезаны шведами от побережья Финского залива.

В том же году состоялся большой ногайский набег. Вместе с ногайцами во вторжении участвовали крымцы и азовцы. Численность нападавших доходила до 25 тыс. чел. В июне 1581 г. крымские послы уведомили шведского короля, что захватили в России 40 тыс. пленных. Ногайский князь Урус продал прибывшего к нему царского посла Девочкина в рабство в Бухару. Перед нами практически идиллическое единение христианейших королей Европы с азиатскими кочевниками.

Тем временем идет борьба и в дипломатической сфере. Боец не слишком видимого фронта, иезуит Антонио Поссевино ранее уже отличился на поприще уничтожения еретиков-вальденсов в Савойе и при организации шведско-польского взаимодействия. Папа Григорий XIII направляет столь испытанного бойца в Россию. 18 августа 1581, повстречавшись по дороге с Тедальди, весьма объективным наблюдателем русской жизни, Поссевино прибывает в Старицу. Отец иезуит, конечно, же на стороне польского короля — об этом свидетельствуют его записки, лежащие в Ватиканской библиотеке. Иное было бы странным, учитывая прямое вовлечение Поссевино в антирусские интриги. Одновременно он, как человек весьма умный, понимает, что продолжение войны принесет полякам только неприятности. И сейчас отец иезуит хочет добиться дипломатическими средствами того, чего не удалось достичь польскому королю при помощи войны.

Поссевино требует от царя передачи полякам Ливонии и выражает недовольство действиями православной паствы в Западной Руси. Оказывается, на Волыни, в Подолии, Литве и Самогитии православные жители, хотя имеют господ-католиков, публично молятся о даровании победы единоверцам-московитам. Ну, это же, конечно, происки царских агентов…

В декабре 1581 г. в деревне Киверова Гора — в 15 верстах от Запольского Яма, на Луцкой дороге между Порховым и захваченном поляками Заволочьем — начались переговоры России и Польши. С польской стороны участововали Януш Збаражский, кн. Альбрехт Радзивилл, секретарь Великого княжества Литовского М. Гарабурда. Посредничество осуществлял папский посланник Поссевино.

В это время и король осознает, что его «освободительный» поход в Россию окончательно накрылся, что ему противостоят не «рабы», а огромная страна, где будет сражаться каждый город и каждый житель— за веру, царя и отечество. Теперь уже и королю ясно, что с наемной армией, у которой «время — деньги», ему не хватит никакого европейского кредита для того, чтобы продвинуться хотя бы еще на двести миль.

По результатам переговоров было достигнуто соглашение о перемирии. Поляки должны были вернуть захваченные русские города — Великие Луки, Заволочье, Холм, Ржеву Пустую, псковские пригороды Остров и Красный, Воронеч и Вельи, а также Себеж. Русские войска и русские жители должны были покинуть 41 город в Ливонии.

Четвертого января 1582 была осуществлена успешная вылазка псковичей против поляков, стоящих станом у Пскова.

А пятого января в Яме Запольском было заключено десятилетнее перемирие между русскими и поляками.

Это не помешало хитроумным полякам девятого января совершить диверсию против псковского воеводы И. П. Шуйского. «Полонянник» приносит воеводе взрывное устройство, замаскированное под ларец с дарами от большого гуманиста пана Замойского. Русские проявляют предусмотрительность и теракт срывается. Но пана Замойского, столь почитаемого в Польше, стоит, хотя бы за это, переименовать в пана Помойского.

Четвертого февраля, несолоно хлебавши, интернациональные рати уходят от Пскова.

Польское завоевание России захлебнулось. Несмотря на финансовую поддержку Германской империи, на наличие мощных союзников в лице Швеции и Османской империи, король Стефан Баторий решил больше не освобождать русских от власти «тирана».

«Народ не только не возбуждал против него (царя) никаких возмущений, но даже высказал во время невероятную твердость при защите и охранении крепостей, а перебежчиков было вообще мало». Польский писатель-пропагандист Гейденштейн, написавший так много лжи о русских, тем не менее сообщил этот простой факт, потому что об эту твердость разбилось европейское воинство. Польский пропагандист удивлялся: «Как могла… существовать такая сильная любовь к нему (Ивану Грозному) народа». Ну да, до сочинения г-на Карамзина, оболгавшего первого русского царя, оставалось еще 240 лет. Не смог Гейденштейн не отметить другой важный факт: «В характере рассматриваемого нами племени (русских), кроме верности к князю, можно отметить еще крайнюю выносливость при всякого рода трудах, при голоде и при других тягостях, а также презрение к самой смерти».

Если бы Гейденштейн был хоть слегка мыслителем (а не только пропагандистом), то понял бы, что эти факты отменяют и многословную ерунду, которую он написал на тему «рабства», якобы присущего московитам. Никакой раб не будет сражаться до последнего, презирая саму смерть.

Польско-литовское поспольство в конце XVIII в. и не подумало защищать свою Речь Посполитую, так, как это делали русские во Пскове в конце XVI столетия. И гонористый польский пан во время «разделов Польши» не показал и десятой доли той силы духа, какую проявили русские служилые люди в конце Ливонской войны…

В июне 1582, для заключения уже не перемирия, а настоящего мира, в Москву приехала польско-литовская делегация. На состоявшихся переговорах условия Ям-Запольского перемирия были подтверждены.

Поляки покинули все занятые русские крепости. И согласно условиям мирного договора Россия выводила войска из Ливонии, вместе с ними должно было уйти и русское гражданское население, которое проживало во многих ливонских местностях уже более 20 лет.

Факт наличия многочисленного русского населения в ливонских городах показывает, что Иван Грозный ставил неизменной задачей освоение и заселение присоединенных земель представителями русских простых сословий. Не совсем так будет в постпетровское время, когда было достаточно инкорпорации в российскую знать аристократов из присоединенных провинций.

В феврале 1582 г., после замирения с поляками, русские, наконец, остались со шведами наедине.

Результат не замедлил себя ждать. Русские силы под командованием кн. Д. Хворостинина, думного дворянина М. Безнина и кн. Катырева-Ростовского разбивают шведскую армию в Вотской пятине (нынешняя Ленобласть).

На пути к Яму, близ деревни Лялицы, передовой полк Хворостинина столкнулся с неприятельскими войсками, которыми командовал европейский военный суперстар Понтус Делагарди. На помощь к князю поспешил большой полк, а «иные воеводы к бою не поспели». Русские не ввели в дело всех своих сил, тем не менее они одержали полную победу над шведами.

Двинувшиеся к Нарве русские войска возвращаются в Новгород по требованию польского посла, который угрожает возобновлением военных действий, намечается и крымский набег.

Однако Юхан III все еще собирается «освободить от тирана» северо-западную Русь, и заодно прибрать ее себе. Для нового наступления в Финляндии сосредоточивается многочисленная шведская армия, включающая наемные отряды из Германии, Франции и Италии.

Восьмого сентября 1582 г. шведская армия во главе с Делагарди осадила Орешек — русскую крепость, расположенную на острове у впадения Невы в Ладожское озеро. После месяца интенсивных обстрелов, шведы предприняли штурм. Русские успешно отразили нападение врага. Спустя неделю по Неве, на судах, в крепость прибыло русское подкрепление. Второй шведский штурм был отбит с большим уроном для неприятеля. В ноябре Делагарди отступил от стен Орешка с позором. Очередная «гуманитарная интервенция» провалилась, напоровшись на грубых московских мужиков.

После этого поражения король Юхан III понимает, что без братьев-поляков ему ничего не светит. Как ни крути, Делагарди не Делагарди, но оставшись один на один с Москвой, шведы неизменно терпят поражение.

Военный разгром Швеции был вполне осуществим. Однако, Стефан Баторий угрожал немедленным возобновлением военных действий в случае продолжения русского наступления. Такое упорство Польши объяснялось не политикой, а экономикой — балтийская торговля должна была приносить доход не России, а ганзейским городам, кредиторам короля. Сдерживало Москву и вторжение ногайцев в Камский край. После нашествия большой ногайской орды в 1580 г. не утихало и восстание луговой черемисы на Волге.

10 августа 1583 г. на реке Плюссе был заключено трехлетнее перемирие с Швецией, которая сохранила за собой завоеванные земли в Ливонии и Западной Карелии.

Ливонской войне уделено так много внимания в этой книге, потому как царь Петр I прекрасно знал, что произошло в эпоху Ивана IV, и понимал, что надо сделать, чтобы выход к Балтийскому морю и морским коммуникациям оказался успешным. Реванш за Ливонскую войну и приведет к созданию Санкт-Петербурга…

Даже после Плюсского мира Иван Грозный не считал войну проигранной. Ведь кончилась она фактически тремя поражениями западных войск, у Пскова, Лялиц и Орешка. Разъединение Речи Посполитой и Швеции, неизбежное из-за столкновения интересов в Ливонии, должно было изменить соотношение сил в нашу пользу.

Многие города, захваченные шведским королем в Ливонскую войну – Ям, Ивангород, Копорье, Корелу – Россия вернет себе уже в войну 1590–1595 гг., не смотря на отвлекающие набеги крымцев. И в той войне опять отличится князь Д. Хворостинин. А вот шведы, точнее их финские подданные, отличились только тем, что вырезали всех иноков и мирян в Печенгском и Кандалакшском монастырях, включая женщин – с чего, собственно, война и началась – а также устроили несколько набегов на Беломорье и Колу. После своего поражения, шведы будут предлагать царю Борису Годунову совместно разгромить и разделить Польшу, разлагаемую внутренним нестроением. Но царь Борис благородно отказался и сохранил мир с поляками, однако те, как и обычно, не ответили взаимностью. Иностранное вмешательство, а также беды русского хозяйства, определяемые его замкнутостью в зоне короткого сельскохозяйственного периода и рискованного земледелия, и привели к катастрофе Смутного времени.

На начало XVII в. Россия осталась бедным земледельческим обществом; как пишет С. М. Соловьев: «Без развития города, без сильного промышленного и торгового движения, государством громадным, но с малым народонаселением, государством, которое постоянно должно было вести тяжелую борьбу с соседями, борьбу не наступательную, но оборонительную».

Россия вступила в следующий век с полным набором системных ограничений. Цепь неурожаев 1601–1604 гг., когда снег выпадал летом, продолжившаяся и в конце 1600-х (это был, наверное, пик Малого ледникового периода) погрузил страну в хаос. И хотя распашка Черноземья уже началась, но новые степные регионы оставались все еще опасным Пограничьем.

Смутным временем по полной программе воспользовались иноземцы — без которых Русь не дошла бы до такой страшной степени разорения. «Логистика» пожирания Руси разрабатывалась польско-литовскими магнатами, к которым потом присоединился польский король, а затем и шведский монарх. Смута начала XVII в. не была революцией или восстанием низов, как Пугачевщина. Ее вели интервенты и «воры», одичавшее военное сословие, дети боярские и казаки. И прекращена она была с помощью тех ресурсов, организационных и социальных факторов, которые ввел в русскую жизнь Иван Грозный. Смута не развалила Россию на кусочки, потому что феодальный сепаратизм был выкорчеван Иваном Васильевичем.

Результатом неудачи в Ливонской войне и разрухи Смутного времени будет нарастание мобилизационного характера хозяйственной и военной жизни России, который и приведет, в середине XVII в., к легальному прикреплению владельческих крестьян к земле.

Историк С. М. Соловьев из бедности производительных сил государства выводит и огромные социальные тяготы, которые принуждено будет нести русское общество:

«Государство бедное, мало населенное и должно содержать большое войско для защиты растянутых на длиннейшем протяжении и открытых границ… Главная потребность государства — иметь наготове войско, но воин отказывается служить, не выходит в поход, потому что ему нечем жить, нечем вооружиться, у него есть земля, но нет работников. И вот единственным средством удовлетворения этой главной потребности страны найдено прикрепление крестьян, чтоб они не уходили с земель бедных помещиков, не переманивались богатыми, чтобы служилый человек имел всегда работника на своей земле, всегда имел средство быть готовым к выступлению в поход».

Лаконично и четко классик выводит: «Прикрепление крестьян — это вопль отчаяния, испущенный государством, находящимся в безвыходном экономическом положении».

Фактически дворяне были прикреплены к службе (причем, куда ранее крестьян), а крестьяне к обеспечению этой службы. Только так Россия сможет победить Европу при Петре. Но при всём притом, большая часть территории России, русский Север, Сибирь, южное пограничье остались вне сферы крепостного права, их населяли и осваивали служилые люди, черносошные крестьяне и казаки.

Кстати, Европа того времени отнюдь не представляло область радостного высокооплачивамого труда.

К VIII-IX вв. основная масса бывших римских рабов стала безгласным угнетаемым крестьянством, сохранив прежнее название – servi. Число сервов было значительно пополнено бывшими свободными людьми за счет коммендации. Начиная с империи Карла Великого начинается массовое закрепощение общинников-германцев.

Прославляемые либералами документы начала XIII в., английская Магна Карта и венгерская Золотая булла, как и соответствующие им польские статуты через два века – это не основополагающие акты свободы, а акты порабощения для простонародья, предпринятые оккупационной элитой.

К востоку от Эльбы с XVI в. царило «вторичное крепостничество», обслуживающее европейский рынок и накопление западных капиталов – в общем, являясь периферийной зоной растущего западноевропейского капитализма. Державы центральной и восточной Европы произвели «вторые издания» крестьянской зависимости, причем в таких тяжелых формах, каких не знало классическое средневековье. Цель – максимизация поставок дешевого сырья на западноевропейский рынок в обмен на предметы роскоши. Панщина(барщина) в Польше дошла до 6 дней в неделю, а затем нередко стала занимать всю неделю – крестьянин, потерявший возможность трудиться на своем наделе, получал паёк-месячину; в Венгрии зависела только от произвола владельца, в Трансильвании составляла 4 дня в неделю, в Ливонии нередко занимала всю неделю («Любой барщинный крестьянин работает с упряжкой быков или конной упряжкой каждый день").[19] В Шлезвиге и в середине XVIII в. помещик владел крестьянином как вещью ("Nichts gehoret euch zu, die Seele gehoret Gott, eure Leiber, Guter und alles was ihr habt, ist mein", пер. "Ничто не принадлежит вам, душа принадлежит Богу, а ваши тела, имущество и все что вы имеете, является моим"). В Нижней Силезии утвердилось правило, что «крестьянские барщинные работы не ограничиваются». В Саксонии крестьянская молодежь призывалась, как в армию, на трехгодичную непрерывную барщину. Ничем не ограничена была и власть сеньера над жизнью и имуществом крепостного. "Если шляхтич убьет хлопа, то говорит, что убил собаку, ибо шляхта считает кметов (крестьян) за собак", – свидетельствует польский писатель XVI в. Моджевский. В Дании в XVI в. (как и в Ливонии, и Польше) крестьянами торговали словно скотом. Король Кристиан II пытался отменить это и издал указ: «Не должно быть продажи людей крестьянского звания; такой злой, нехристианский обычай, что держался доселе в Зеландии, Фольстере и др., чтобы продавать и дарить бедных мужиков и христиан по исповеданию, подобно скоту бессмысленному, должен отныне исчезнуть». Однако феодалы свергли Кристиана и продажа людей продолжилась. В Шлезвиге и в середине XVIII в. помещик владел крестьянином как вещью («Nichts gehoret euch zu, die Seele gehoret Gott, eure Leiber, Guter und alles was ihr habt, ist mein», пер. «Ничто не принадлежит вам, душа принадлежит Богу, а ваши тела, имущество и все что вы имеете, является моим»). В Силезии утвердилось правило, что «крестьянские барщинные работы не ограничиваются». В Саксонии крестьянская молодежь призывалась, как в армию, на трехгодичную непрерывную барщину.[20]

Рано избавились от крепостного права только некоторые торговые, в особенности морские торговые страны. Но они заменили крепостничество грабежом колоний и работорговлей, плантационным рабством, пролетаризацией собственного простонародья. Трудящиеся фактически подвергались новой форме рабства – пролетарской, и в него загнано была большая часть населения в самых передовых европейских государствах.

Свирепые наказания стали той дрессировочной палкой, которая превратило население Запада в послушное хорошо управляемое стадо.

С XVI в. Англии существовало свирепейшее уголовное законодательство, направленное против экспроприированных, бродяг и нищих, в котором смертная казнь назначалась за сотни преступлений, начиная с мелкой кражи на сумму в два шиллинга (стоимость курицы). В правление Генриха VIII на виселицу и плаху было отправлено 72 тыс. чел., при Елизавете I – 90 тыс., при населении Англии в 2,5-3 млн. чел.[21] Появляется даже такое интересное изобретение, как «висельное дерево». Те, кто не желал быть повешенным за шею, строили британский капитализм. Почти столь же жестокая система наказания царила и в Германской империи – Каролинский кодекс, Голландии, Франции, Испании, в казалось бы благополучных торговых республиках Генуи и Венеции. На Мосту Вздохов в Венеции вздыхали не о любви.

Любые девиации от предписанного властями образа поведения и образа мысли карались смертью – за «ведьмовство», «колдовство», «ересь»; в чем преуспевали и инквизиционные суды католической Европы, и светские в протестантских странах.

Торговля людьми и плантационное рабство пережило в цивилизованном западном мире расцвет, невиданный со времен Римской империи. И в потоках рабов были отнюдь не только черные люди. Первыми рабами на плантациях Вест-Индии были белые, ирландцы и англичане – сервенты или законтрактованные слуги. Формально «законтрактованные слуги» не считались рабами, но как сообщает современник: «Слуг продают и покупают, как лошадей в Европе».[22] Недостаток «добровольцев» работорговцы дополняли захватом молодых белых простолюдинов. На улицах Бристоля во второй половине XVII в. открыто шла торговля белым рабами. Похищениями юношей и девушек для продажи их в рабство занимались купцы лондонского Сити.[23]

С началом Нового времени, русская православная цивилизация столкнулась на своих западных границах с западной цивилизацией, которая уже стала качественно иной, более опасной и агрессивной. И проиграть ей – означало стать тушей для разделки, повторить судьбу десятков стран, народов и племен в Америках, Азии, Африки, Австралии, Океании. Это прекрасно осознавали и прозорливые русские цари, Иван Васильевич, Алексей Михайлович и Петр Алексеевич, которые понимали, что России, чтобы выжить, нужны новые технологии, новые организации, новые коммуникации, новые города и порты.

Куземка Ленин и другие русские жители Приневья XV века

Взглянем на то, что представляли собой русские поселения в Приневье до шведской оккупации.

Вскоре после перехода новгородских земель под власть великого князя Ивана III, начиная с 1500 года, составляются Писцовые (Переписные) книги.

Отметим, что Господин Великий Новгород ко времени вхождения в состав единого русского государства, отличался не столько уже засильем торгового патрициата, как скажем ганзейские города, а господством землевладельческой олигархии, боярства, к которым относился и церковный владыка новгородский. В их вотчинном частном владении и находилось большинство обрабатываемых земель. При новых московских властях значительная часть этих земель была использована для оклада служилым людям. В отличие от более поздних помещиков они не имели земельной собственности; переписные книги определяли, какое довольствие (оброк) дают им крестьяне для несения их службы. Так в «Воцкие пятины писма Дмитрея Васильевича Китаева да Никиты Губы Семенова сына Моклокова лета семь тысяч осмаго» (Переписная окладная книга 1500 г.) «писаны пригороды и волости и ряды и погосты и села и деревни великого кнзя и за бояры и за детьми за боярскими и за служилыми людми за поместщыки и своеземцевы и купетцкие деревени и владычни и манастырские деревни».

Во времена Господина Великого Новгорода территория будущего Питера относилась Ореховскому уезду Вотской пятины. В том числе, к Спасскому Городенскому Погосту относилась территория нынешней Петроградской стороны, Охты и острова между Малой Невой и Большой Невкой. Почти вся остальная территория нынешнего Петербурга – к Никольскому Ижорскому погосту. Такое административное деление сохранилось при переходе этой территории в единое русское государство.

К северу от Невского устья, до реки Сестры шли земли Воздвиженского Карбосельского погоста, что включало нынешние Курортный, Приморский и большую часть Выборгского районов. К югу находились земли Введенского Дудоровского погоста.

Жили на территории будущего Петербурга русские и православная обрусевшая ижора (не путать с финнами, переселенными из Финляндии в Приневье во времена шведской оккупации). В число их занятий входило и земледелие, и скотоводство, и рыболовство, и выделка железа. Обслуживали они и ход судов по Неве, Ладоге и Финскому заливу, который получил такое именование лишь в конце XIX в., а тогда имел название Котлин-​озера.

Так что некая шведско-​финская основа, на которой, дескать, возник Петербург – это такой же западнический фантом, как и псевдоистория про «шведа Рюрика». Кому-​то очень не нравится самостоятельная русская цивилизация, и они старательно ищут способы сделать ее зависимой, несамостоятельной и не цивилизацией. Тогда кого-​то будут цитировать в Скопусе и приглашать на международные конференции.

Переписная книга 1500 г. дает нам понять о населенности Приневья и территории, которая позднее будет Санкт-​Петербургом. О русской населенности.

Всего на территории, занимаемой нынешним Петербургом (не включая Курортного района) насчитывалось 1082 двора и 1516 взрослых душ мужского пола. Тесноты не видно. Земли хватало и молодые мужики, женившись, обзаводились своим двором или вообще устраивали заимку, из которой вырастала новая деревня.

Так что Протопетербург вполне себе существовал и рос. И если перенять (у Москвы или Казани) привычку считать основанием города появление первых означенных в документах поселений на его территории, то Петербург, можно сказать, определенно существовал уже с XV века (на самом деле и еще ранее).

«Приют убогого чухонца»? Никак нет, при всем уважении к нашему национальному гению. Просто во времена Пушкина только начиналось изучение русской древности, в немалой степени благодаря началу археографических экспедиций в эпоху Николая I. А Русское историческое общество, чьей целью было «всесторонне содействовать развитию русского национального исторического просвещения» появилось только в 1866, и возглавил его, кстати, кн. Петр Вяземский, близкий друг Пушкина. А Переписная книга 1500 г., дающая представление о населении Приневья того времени, почти сплошь русском, – опубликована лишь в 1851 году.

Центром Никольского погоста, занимавшего значительную часть Приневья, было село в излучине Ижоры, где располагалась церковь, дворы церковного причта и торговых людей. (Кстати, ближайший к Приневью каменный храм находился в Тихвине – Успенский собор, поставленный в 1515 г. по образцу московского Успенского собора.) Там находились деревни Кандуя, Минино, Валитово и другие. Обитали там, в основном, «непашенные люди», занимающиеся ремеслами, промыслами и торговлей. На Ижоре недалеко от современного Колпина стоял торгово-​ремесленный «рядок» Клети.

На мысе, перед впадением в Неву реки Славянки (а это уже нынешняя городская черта) стояли деревни Колено на Лезье и Сояка (Сойкино) Иконникова. За впадением Славянки деревня Гудилова (на позднейших шведских картах Gudiloff-​hof).

В западной части Рыбацкого проспекта находилась деревня Каргуево. На стыке Рыбацого и Шлиссельбургского проспектов, при впадении речки Мурзинки в Неву – деревня Кайкуши.

На левом берегу Мурзинки – деревня На Туршую Ручью на Неве. Жили там в 1500 году Гаврилко Сипин, Офанаско Тимохин, да Климко Федков, да Иевсюк Смешков.

Ниже располагалась деревня Лоткина.

При впадении реки Утки в Неву деревня Сабрина.

Возле нынешнего Речного вокзала – деревня Матвеева. А на правом берегу – возле Володарского моста деревни Глезново и Ластово.

За ними Борисковицы на Неве.

А на левом берегу Невы ниже Володарского моста – деревня Михайлино.

На правом берегу, на выходе к Неве улицы Новоселов – Марковская.

Ниже выхода к Неве улицы Дыбенко – Дубок Нижний. Забавно созвучие названия старинной деревни и имени большевика. Был неподалеку и Дубок Верхний.

На правом берегу – в начале Малоохтинского проспекта деревня Нижний Омут на Неве.

Ниже Финляндского моста на левобережье была Осинова на Неве.

У впадения реки Волковки в Неву двумя рукавами (именно так, это сейчас она впадает в Обводный канал) находилась деревня Вихрово Федорово на Неве. Где обитали Куземка Васков, Иголка Ивашков, Стехно Конанов, Гришка да Кондратко Тимохины. А шведы, переименовали эту деревни в Викторис, ошибочно посчитав, что на этом месте они в 1300 поставили крепость Ландскрону, ту, что по-​быстрому снесло русское воинство. Там и будет впоследствии царь Петр строить монастырь во имя Святых Троицы и Святаго Александра Невского, ошибочно посчитав, что в этом месте состоялась Невская битва 1240 г.

На левом берегу Волковки – около Волковского кладбища – стояла деревня Волковка.

В Переписной книге 1500 г. упомянуты деревни на Галатееве острове, находящегося в районе нижнего течения Волковки – Васкино, Левкуевское, Лемонтово, Лигомовичи, Овсеевское, Петчела, Селезнева, Сиденье, Сукина, Тимуева, Толстые Головы, рядом с островом – Осинево на реке на Неве. Однако до сих пор не установлено, где этот остров находился.

На Волковке также стояли деревни Гаврилово и Кухарево.

У впадения речки Оккервиль, носившей тогда название Чернавки, в Охту находилась деревня Чернецкая. На выходе Магнитогорской улицы к Охте – Минкина на усть Охты.

Кстати, много рек и речек в этом регионе имеют в названии корень «черный». Это фирменный цвет вод Петербурга, определяемый осадочными породами. Не какой-​то там легкомысленный голубой.

В устье Охты, на мысу, стояло село, населенное «непашенными» людьми, согласно Писцовой книге 1500 г., именуемое Кулза, и рядом еще крохотные деревеньки: Корабленица Нижний Двор на Неве в два двора, Нижний Двор Ахкуево на Кулзе в три двора. Ахкуя – это очевидно и есть река Охта. А Кулза происходит от русского слова кулига – клин или мыс.

Оно и стало в начале XVI в. городком, который в Писцовой книге 1521 г. именовался Невское Устье. [24]

Известно, что туда ходили суда ганзейцев из Ревеля. К 1521 году относится сообщение выборгского коменданта Рольфа Матссона датскому королю Христиану II, который тогда правил и Швецией (документ этот находится в Копенгагенском архиве): «Да будет вашей милости известно, что здесь, вблизи России, явился корабль с несколькими яхтами к одному городу, называемому Ниэном, который они ограбили и сожгли, и взяли у Русских все, что им попалось под руку».

Собственно, описывается нападение пиратов на городок Невское Устье, при впадении Охты в Неву.

Там где расположился Смольный, на стыке Смольного монастыря со Смольным институтом, располагалось село Спасское, центр Спасского погоста. Поблизости стояла деревянная церковь Спаса Преображения, шведы снесли ее, когда строили тут земляное укрепление. На запад от него вела дорога к Дудорову. Здесь же, уже при шведах располагалась таможня, в которой на приезжающих по суше купцов взимали пошлину

На набережной Кутузова, где въезд на Литейный мост, находилась деревня Палениха. На углу улицы Кирочной и Литейного – Лаврова деревня. На выходе к Неве Потемкинской улицы – Фроловщина (Враловщина позднейших шведских карт).

Переписная книга 1500 г. упоминает деревню Койкоска на Неве (обитатели Данилко Ондрейков и Бориско Кузьмин), Нижний Омут на Неве (Ортемко Андреев), Логиново Нижний Омут на Неве (Сенка Степанов и сын его Максимко, Ондрейко Максимов и сын его Игнат, сеют яри пятнадцать коробей, а сена косят тридцать копен.)

Деревня Кандуя находилась у Ерика Безымянного (будущая Фонтанка). Там же и деревня Калинки – от нее происходит название Калинкина моста.

Усадище находилось у истока Фонтанки.

Возле будущего Таврического дворца находились деревни Сабирино и Осиновое. Между Охтой и Большой Невкой деревни Одинцово, Гринкино и Максимово.

В районе шоссе Революции – Рублевики, рядом Исаковка и Жерновка.

В южной части нынешней территории города – деревни Купчинова (в районе Белградской улицы), Саблино, Лукьяновка.

На пересечении современных улиц Калинина и Трефолева – Волынкина.

Была деревня и на берегу Карповки на Крестовском.

Там, где разбит парк имени Трехсотлетия Петербурга – деревни Ускина, Ликунова.

В нынешнем Выборгском районе находились деревня Опока и усадьба служилого человека Одинцова (на картах периода шведской оккупации нечленораздельно прозываемая Адицова, да что с них супостатов взять).

На Черной речке – Таракановка.

На месте улицы Зодчего России имелась деревня с приятным названием Новинка. В районе Гороховой улицы – Кукушкино, на углу с Московским проспектом – Гришкино. На пересечении с Измайловским проспектом – Максимовка.

Острова в устье Невы именовались Васильевым или Васильевским, который именуется так до сих пор, Лозовым (Гутуевский), Крестовым (Крестовский), Каменным, Хвойным (Аптекарский), Столбовым (Петровский), Фоминым или Березовым (нынешняя Петроградская сторона). На Фомином острове у Сампсониевского моста стоял двор, единственное место, где мог расположиться чиновник, приезжающий из Орешка и управляющий Городенским и Карбосельским погостами. Деревня на Фомином острове, состоявшем в Спасском погосте, насчитывала 38 дворов – и была одной из самых населенных в Приневье.

У Кронверка, напротив Заячьего острова, находилась деревня Мишкина с часовней.

Что касается острова, где пишутся эти строки, то в Переписной книге 1500 г. упомянуто: «А на Васильев острове на на устые Невы… Микитка Сменов, сын его Исак, Михал Сидков, Гришка Дмитров, Ивашко Фомин, Мартьянко Тимохин, Гришка Ивашков, Ивашко Гридин, Логинко Сменов, сын его Ондрейко, сеят яри пятнадцать коробей, а сена косят пол пята десять копен… А непашенных, Гаврилко Логинов, Юхно Онфимов, Гришка Феофилактов, Куземка Ленин, Матюк Борисов, Гаврилко Васьков, Микитка Степанов…»

И если Владимир Ильич взял себе псевдо у старинного рода, происходящего от землепроходца XVII в., Ивана Посника, исследовавшего Восточную Сибирь, то происхождение фамилии, а точнее отчества Куземки с Васильевского острова – пока тайна. Во всяком случае ирония судьбы налицо – в будущем Ленинграде за 400 лет до того уже имелся свой Ленин.

Как мы видим, и топонимы на территории будущего Петербурга указывают на то, что основное население здесь было русское. Впрочем, и ижора, и водь, жившие к югу и югу-​западу от Невы, и карелы, жившие к северу от Невы, тоже были нашими, православными, усвоившими русскую культуру, обычаи, одежду, язык. Что, в общем, тогда и определяло национальную принадлежность.

К 1610 относится сообщение шведского придворного историографа Ведекинда, что Якоб Делагарди «послал в Выборг предписание комиссарам задержать все находящиеся там русские торговые суда – и по продаже их груза употребить вырученные деньги на уплату жалованья войску, и что он сам также задержал на Неве два нагруженных солью судна, и захватив еще несколько тысяч бочке соли в городе, повелел поспешить туда как можно скорее с транспортными судами для перевозки этой добычи».[25] Собственно, этот типично шведский грабеж происходит как раз в русском городке на Неве – в Невском Устье.

А само событие знаменует переход от шведской «помощи» царю Василию Шуйскому в отражении польско-​литовской интервенции – в захват и оккупацию северо-​западной Руси. Тогда Швеция прибрала к рукам все русское балтийское побережье, Приневье, северное Приладожье, города Ивангород, Орешек, Ям, Копорье, Корелу, Гдов и Новгород. Для этого и предлагалась «помощь». В 1617 шведы ушли из Новгорода согласно Столбовскому мирному договору, оставив его полностью обезлюдевшим, в первую очередь от страшного голода. «Описание Новгорода 1617 года» Мезецкого и Зюзина, опубликованное только в 1984, дает картину разорения города в период шведской оккупации. Пребывание европейцев в Новгороде закончилось для города хуже некуда – население практически исчезло, жилыми осталось лишь несколько десятков дворов.

Из Тихвина шведы были выбиты местным ополчением в 1613, причем тихвинцы создают озерную флотилию, действующую против шведов на Ладожском озере. Тихвин (нынешняя Ленобласть) становится центром русского сопротивления шведской оккупации, ополчение действует против шведов также в Карелии, Олонецком уезде, Беломорье. Известны даже имена некоторых партизанских командиров – Иван Ракаччу и Максим Рясинен, которые по происхождению были карелами или вепсами. Шведы же набрали зверья из числа подданных Речи Посполитой, чтобы захватить Заонежье и Поморье. Отряды укров-​черкасов не смогли взять Холмогор и Сумского острога, были биты андомскими, пудожскими и шальскими ополченцами под командованием воеводы Богдана Чулкова. Однако разорений и зверств произвели они вдосталь, разграбили Никольско-Карельский монастырь, Неноксу, Луду, Уну, Сумскую волость, и только на Онеге умертвили 2325 человека. Шведские отряды были отбиты от Толвуйского и Шунгского острогов, берегов Олонки и Мегрети. Притом русские и карельские крестьяне действовали заодно. Из-за действий партизан был сорваны два больших шведских похода под командованием А. Стюарта к Сумам и Соловкам. Русские партизаны даже устроили рейды возмездия на шведскую территорию.[26]

В 1615 псковичи наносят сильное поражение шведскому войску, которое под командованием короля Густава II Адольфа пыталось взять город, причем венценосный был ранен, а фельдмаршал Эверт Горн убит. Город-​герой Псков второй раз, за тридцать с небольшим лет, пресекает европейскую интервенцию.

Шведская оккупация. Бегство населения от Европы

На риксдаге в 1617 шведский король Густав II Адольф, торжествуя, говорит о Столбовском договоре, полностью отрезавшем Россию от Балтики: «Теперь этот враг (русские) отделен от нас озерами, реками и болотами, через которые ему не так-​то легко будет проникнуть к нам... Вся эта богатая русская торговля теперь должна проходить через наши руки». Этот в общем-​то победоносный конунг явно поставил себе кляксу в карму. В Тридцатилетнюю войну, где его дисциплинированные войска разоряли за один поход по 600-800 немецких деревень, насилуя и грабя всё, что движется и не движется, он погиб от сущей безделицы. Потерял очки во время битвы при Лютцене, заблудился и попал на шпагу австрияку.

По условиям Столбовского мира 1617 г. все население северо-​западной Руси, захваченной шведами, за исключением дворян, обязано было остаться на месте. Дабы кормить и поить оккупантов – шведской знати на завоеванных землях были выделены огромные поместья.

Оккупированные русские земли были разделены на пять ленов: Ивангородский, Ямский, Копорский, Нотеборгский (Орешек) и Кексгольмский (Корела). Первые четыре составляли губернию Ингерманландию – General-​Governementet Ingermanland – с губернатором в Нарве.

Однако население побежало от «цивилизованных европейцев», с нарастающей интенсивностью. И если шведская Писцовая книга за 1618-1623 Ingermanlandzboken pro Anno 1618, 1619, 1620, 1622, 1623 показывает абсолютное преобладание русского населения (а также православной ижоры и корелы с русскими же именами), то затем ситуация меняется. Бежали и крестьяне, и духовенство, и дворяне, за исключением нескольких коллаборационистов (Рубцов, Бутурлин – бывший военнопленный, Аполлов, Аминов, Пересветов), бежали и карелы, и ижора. Карелы-переселенцы обосновывались в Тверском уезде, под Москвой, Тамбовом, даже на степном Пограничье, в Курском уезде. Именно тогда на Карельском перешейке не осталось карел. От тех времен идет и русская фамилия Карелины, носителей которой особо много в Тверской области (каковая была и у прабабушки автора этих строк). Шведское господство характеризовалось захватом лучших земель шведскими аристократами, грабительскими поборами, религиозным, национальным и языковым гнетом, стеснением торговой и ремесленной жизни в пользу шведов. Люди бежали не только от языкового и религиозного гнета, но и от насилий со стороны шведской солдатни, которые происходили еще с начала шведской оккупации в 1610. Как писал шведский историк Ю. Видекинд «… солдаты вознаграждали себя за всё, даже жены и дочери крестьян были в их полном распоряжении».[27]

«Плач о реке Нарове» (1665) Леонтия Белоуса рассказывает о невыносимой жизни русских людей в «цивилизованной Европе», от Наровы до Невы – притеснения, унижения, произвол.

До войны 1656-1661 русское правительство обязано было выплачивать шведской короне денежную компенсацию за ушедших в Россию людей. В эту войну русские потерпели неудачу при осаде Риги – не хватило артиллерии, однако шведы под командованием Магнуса Делагарди были наголову разбиты под Гдовом, а русские отряды под командованием Петра Потемкина, состоящие из казаков, стрельцов и православных карел, заняли устье Невы вместе с Ниеном, а также остров Котлин, выбив с него шведский гарнизон. Тут, в 1657 году, состоялось, наверное, первое морское сражение между русскими и шведами, когда казаки атаковали на своих гребных судах шведскую гребную флотилию и крепко всыпали супостату, взяв корабли и пленных. Хотя война эта закончилась скорее к успеху России, русское правительство вынуждено было отказаться от всех занятых земель, ввиду возобновившей войны с Речью Посполитой. Поляки начали военные действия против России, как только увидели, что русские войска серьезно ослабили Швецию, являвшуюся большой угрозой для Польши.

По Кардисскому миру шведы должны были согласиться на свободный уход людей с оккупированной российской территории, после чего этот поток еще более увеличился. Во время военных действий население Приневья – русские, православные карелы и ижора – помогали русским войскам, чем могли: строили укрепления, вели партизанские действия против шведов, жгли баронские усадьбы. Так что оставаться под немилостивой властью шведов совсем уж не было причин.

Обезлюдевшие земли раздавались шведским и немецким феодалам. Так, например, район Стрельны принадлежал Юхану Шютте, фавориту короля, канцлеру Уппсальского университета и генерал-губернатору Ливонии, Ингрии и Карелии. Его поместье именовалось Strallna Hoff. Ему же принадлежал и Дудоровский погост с Дудоровским озером, получивший название Duder Hoff. И сегодня поселок в этом районе носит наименование Дудергоф. Следующая волна переименований придет уже в советские 1920-е.

Кто-​то должен был работать на новых хозяев. Шведское правительство принудительно переселяет на захваченные земли финнов из этнических групп савакот и эвремейсет. Захваченный шведами край получил наименование Ингерманландии, а новое население стало по-​научному называться ингерманландскими финнами, а как их называли тогдашние русские – известно из знаменитого стихотворения Пушкина «Медный всадник». Новое население поставило новые деревни, как правило, крохотные, с курными избами, топившимся по-​черному (так разительно отличавшимися от северных русских домов), и дало многим локациям новые названия.

Краеведы, глядя на шведские карты, часто не усматривают в названиях населенных пунктов Usadissa – исконнее Усадище, Kiskone – Кошкино, Ariska – Орешек. И иногда, глубокомысленно глядя на шведскую карту, говорят, что у Волынкиной деревни есть и финское название Vallinginkyla. Хотя и ежу понятно, что «финское» название - это транскрипция русского названия. Или выискивают финские корни у названия Kupsinoua, Kupsilla, хотя это лишь финская транскрипция русского названия деревни Купчинова. Даже на шведской карте 1640 года Фомин (Петроградский ) остров обозначен как Phomin Ostroff eller Koyfiusari, однако его упорно именуют Койвусари.

Как уже упоминалось, по условиям Столбовского договора единственным монопольным торговым «партнером» России становилась Швеция. Все русские товары должны были попадать на внешние рынки только через принадлежащие шведам Ригу, Ревель, Нарву, Ниен, и через Стокгольм.

Некоторые краеведы радостно ищут очаг цивилизации в единственном шведском поселении в Приневье. То был городок Невское Устье, который шведы переименовали в Ниен.

Рядом, на Охтинском мысу, там, где позднее расположился Петрозавод, в 1611 было построено шведское укрепление, названное Нюенсканс (Nyenskans), в нашем традиционном написании Ниеншанц. За 6 лет до подписания Столбовского договора, в разгар Смутного времени, и это вполне отчетливо указывает на то, что шведы собрались отхватить у России Приневье сразу, как стали оказывать «помощь» царю Василию Шуйскому.

Все товары, поставлявшиеся на внешний рынок русскими купцами, должны были обязательно попасть в руки шведских перекупщиков в Выборге или Ниене, они и назначали цены для русских, естественно имея на этом колоссальные прибыли. Притом торговая корпорация Выборга постоянно старалась уменьшить привилегии Ниена, а то и вовсе отнять у него право на торговлю русскими товарами.

Но надо отметить, что земля была слишком чужой для шведской короны – по климату, природе и т.д. За сто лет своего господства она не смогла ни мало-​мальски заселить ее, ни освоить.

Кстати, на том месте, где затем была поставлена Петропавловская крепость – на Заячьем острове, было имение-​мыза шведского аристократа графа Стенбока. Который дал острову свое название Lustholm – Веселый остров. Но веселье длилось недолго. Осенью мыза была затоплена и разрушена, зимой ее обитатели, слуги и дворня, лишенные крова, вымерзли.

Сравнить это с тем, как Русь покоряла пространства. Запертые на западе, русские прошли на востоке менее чем за 60 лет от Уральского хребта до далекого Тихого океана, ставя остроги, городки, зимовья, идя навстречу горизонту даже в страшные сибирские морозы, потому что тогда дорога крепче.

Война за освобождение Приневья от шведской оккупации

Война за освобождение Приневья, бывшая частью Северной войны, насчитывает много событий, перечисление которых явно не укладывается в рамки данной книги.

Замечу, что не только на Западе, но и в России есть интеллигентные люди, которые дают началу Северной войны такое объяснение: «Выдвижение этой причины (территориальные потери России в смутное время) в 1700 г. как основания для войны отвечало на запрос национального сознания, давало правителю карт-бланш на любые действия... Впоследствии всё это синхронизировалось с началом экспансии Российской империи, оформлявшей новые территории как «присоединение» или «возвращение» некогда утраченных земель».[28] То есть, если происходит захват и ограбление русских земель чужеземными завоевателями, то это вовсе не экспансия шведов, немцев, поляков и т.д., а распространение цивилизации. А вот возвращение наших земель - это уже жуткая экспансия, по мнению нашего ведущего ВУЗа, который готовит дипломатов, должных защищать интересы нашей страны (а не Швеции, Польши, Германии). Интересно, что такое объяснение попало и в забугорную Википедию, и в как бы наши онлайн-энциклопедии Руниверсалис и Рувики…

Война за освобождение русских земель от шведской оккупации была и войной за широкий выход к Балтике – так определила география наших исторических земель. Но почему Россия пошла на это именно в 1700 г. после не слишком удачного опыта предыдущей русско-шведской войны. За предыдущие полвека население России увеличилось более чем в два раза, до 12–13 млн. чел. Особенное значение имело освоение отвоеванного у Дикого поля Черноземья, где в 1678 уже проживало 1,8 млн. чел.[29], и которое давало стране в это время 1 млн. пуд хлеба в год[30]. Существовавшая ранее угроза общего голода была снята. И хотя последние десятилетия XVII в. стали самыми холодными в письменной истории России, людям из северных регионов было куда уходить. Россия обрела уже хозяйственную «подушку безопасности», которая давала ей возможность возобновить борьбу.

Задача русской армии была непростой. Ибо позиции шведов были сильным уже в силу географических условий. Большая часть оккупированной врагом территории – обращенная к нам фронтом – была сплошь покрыта лесами с заболоченными почвами и болотами, без каких каких-​либо путей сообщения. На флангах этого фронта находились каменные шведские крепости: на западном – Нарва, замыкающая выход из реки Наровы, на восточном Нотебург (бывший Орешек), находящийся на островке и преграждающий выход в Неву с Ладоги. На Чудском и Псковском озерах находилась шведская флотилия капитан-​командора Лешерна из 14 кораблей. На Ладоге – шведская флотилия вице-​адмирала Нумерса из 8 кораблей, которая могла принять на борт отряды финляндских войск в Кексгольме (бывшая Корела). В устье Невы, где стояла шведская крепость Ниеншанц, могли подходить суда со снабжением и боевые корабли из Выборга.

Да, сперва было позорное поражение наших в Нарвской битве. Но люди «длинной воли» так просто не сдаются. Зимой 1700/1701 в Москве стали набирать людей возрастом от 17 до 30 лет в новые драгунские и солдатские полки, причем на добровольных началах, как прежде верстали в стрельцы и прочие «служилые по прибору». Не исключая и крепостных. Всем назначалось жалование в 11 руб. в год, и за зиму нашлось большое число охотников. На новые пушки были израсходованы все имевшиеся запасы меди, не исключая церковные колокола. Только в Москве за 1701 г. было отлито 269 орудий, качеством лучше прежнего – царь лично входил во все тонкости любого производства. Кстати, в январе 1701 в России заработала первая школа математических и навигацких наук – при Пушкарском приказе – для подготовки артиллеристов, инженеров, офицеров армии и флота. Тем временем русская конница вела малую рейдерскую войну в пограничных землях Эстляндии и Лифляндии, уничтожая небольшие шведские отряды, заставы, караулы и фуражиров.

А в декабре 1701 шведские войска в Эстляндии, коими командовал Шлиппенбах, были разгромлены войсками Бориса Шереметева неподалеку от Дерпта (Юрьева), а потом еще раз у мызы Гумоловой в июле 1702 г., где было уничтожено 5,5 тыс. шведов.

28 августа 1702 (все даты по старому стилю) флотилия полковника Тыртова атаковала шведскую эскадру вице-​адмирала Нумерса, стоящую на якоре у Кексгольма, две шведские шхуны были сожжены, одна потоплена и две взяты в плен, 300 шведов погибло. Увы, и сам Тыртов пал в бою. После такого поражения корабли Нумерса ушли с Ладоги, по Неве и Финскому заливу в Выборг. Ладожское озеро целиком оказалось в руках русских.

И тогда Петр отправляет на Ладогу Шереметева, который вышел из Пскова с 16500 солдат – со стороны Ливонии опасности уже не было. Сам царь двинулся от устья Свири по направлению к Старой Ладоге. Русские войска встретились на Назье и двинулись к Нотебургу. В ночь на 12 октября Нотебург был взят штурмом. «Зело жесток сей орех был, однако, слава Богу, счастливо разгрызен», – писал Петр. Особо отличился при взятии Нотебурга подполковник Семёновского полка кн. М. Голицын. Уже был дан приказ отступить от стен крепости, но Голицын велел передать Петру, что теперь принадлежит он одному Богу и велел оттолкнуть лодки от берега, чтобы отрезать себе и своим солдатам путь к отступлению.

Армия Шереметева на зиму вернулась в Псков, а в Нотебурге, переименованном в Шлиссельбург, был оставлен сильный гарнизон. И тут же началась подготовка к весеннему наступлению по направлению к Ниеншанцу.

Первая пушка из уральского металла была отлита осенью 1702 г. Невьянский, Тагильские и другие новые заводы ковали и лилии ядра, гранаты, штыки, якоря. Теперь не надо было ввозить из-за границы «литтихские мушкеты», у нас уже производились семилинейные фузеи со штыком-багинетом, который тогда просто вставлялся в ствол перед началом рукопашной схватки. Решение простое, но передовое по тем временам. В армию приходили и «винтовальные пищали» - нарезное оружие, дульнозарядные штуцеры. Появились гренадерские части. Гренадеры – крепкие солдаты, которые метали в противника пороховые фитильные гранаты.[31]

Петр торопился, надо было овладеть Ниеншанцем до прибытия значительных шведских сил в Приневье морем из Финляндии, Швеции и Польши. Ведь англичане и голландцы прилагали всяческие усилия по замирению шведского короля Карла XII с польским королем Августом II. В самой Польше против Августа начала действовать конфедерация (так в этой стране называлось военно-​политическое объединение магнатов и шляхты, действующая против короля или другой конфедерации), что также высвобождало силы Карла. Да и тревожные вести поступали с юга, крымский хан, понукаемый османским великим визирем, собирался в набег на Россию.

14 апреля войско под командованием Шереметева выступило из Пскова по направлению к Шлиссельбургу. Отдельный русский отряд двинулся к Яму.

22 апреля 1703 г. у Шлиссельбурга для похода к Ниеншанцу были собраны Преображенский и Семеновский гвардейские полки, отряд генерала Чамберса, дивизия под командованием Аникиты Репнина, отряд генерала Брюса. Всего 16 тыс. чел., командовать которым должен был фельдмаршал Б. Шереметев. 23 апреля он вышли в поход и двинулись к Ниеншанцу правым берегом Невы, по Келтушскому пути.

В ночь на 25 апреля в устье Невы высадился отряд русской морской пехоты, который направился к валу, имевшемуся к востоку от Ниеншанца. Сбив заставу в 150 шведских драгун, он овладел валом. 25 апреля к крепости подошел осадный корпус и первым делом прокопал траншею рядом с крепостным рвом. Полки Чамберса и Брюса встали у восточного вала. Дивизия Репнина, переправившись на правый берег Охты, обложила город Ниен от Охты до Невы. В ночь на 26 апреля русский отряд овладел шведский ретраншементом на левом берегу Невы. 26 апреля прибыл по Неве из Шлиссельбурга Петр с артиллерией. Осадная работа закипела, возведены были апроши, поставлена мортирная батарея у западного фланга бастионного фронта крепости. 27 апреля были поставлены еще три мортирные и две пушечные батареи. Начался обстрел Ниеншанца. На взморье, на Гутуевском острове, были поставлена застава для наблюдения, не идут ли шведские корабли. Местному населению – после столетней шведской оккупации это были уже преимущественно ингерманландские финны – были розданы грамоты, которыми гарантировалась полная безопасность и рекомендовалось не уходить из своих домов.

1 мая Ниеншанц сдался, в крепость вошел Преображенский полк. Гарнизон был отпущен со стрелковым оружием, движимым имуществом и провиантом, также были отпущены и горожане. Ничто не напоминало то, как шведы брали наши города и что они там делали с русским населением – достаточно вспомнить истребление жителей Ивангорода, Нарвы и Корелы.

Под вечер 2 мая в русский лагерь под Шлотбургом (так нынче назывался Ниеншанц) прибыл курьер от заставы на Гутуевском острове – рядом с Невской дельтой появилась шведская эскадра из девяти вымпелов и встала на якорь около впадения Екатерингофки в залив. Когда вице-адмирал Нумерс дал приветственные залпы из корабельных пушек, из Шлотбурга ему также ответили приветственными залпами. Так что шведский командир остался в приятном неведении относительно судьбы Ниеншанца.

Затем русские взяли в плен одного шведа, высадившегося на берег, который собирался в Ниеншанц за лоцманом. От него и узнали всю правду о корабельном составе и планах Нумерса. Остальным шведам удалось вернуться на шлюпке к эскадре, однако Нумерс не придал значения исчезновению одного матроса. Два шведских корабля, десятипушечный бот «Гедан» и восьмипушечная шнява «Астрель», вошли в Большую Неву и бросили якорь, чтобы утром продолжить путь к Охте и Ниеншанцу.

Однако ими уже занялись тридцать лодок с царем и Меншиковым. Часть из них ожидала момента атаки у истоков Фонтанки, другая у деревни, в честь которой затем назвали Калинкин мост.

В мае в Питере уже, считай, белые ночи, однако, под утро разразился проливной дождь, что также не редкость в наших краях. Отряд лодок, что был у верховья Фонтанки, стал спускаться вниз по Неве, а Петр, двинувшись от деревни Калинки, шел со стороны взморья, вдоль берега Васильевского острова.

Конфузия у шведов была полной, они проспали атаку русских, которые быстро взяли их на абордаж. Петр первым забрался на борт «Астрели». От шведской команды осталось только восемь пленных – абордажный бой дело суровое. Нужны крюки, топор с длинной ручкой, абордажная сабля – не перепутайте с ее сухопутной сестрой. Клинок должен быть короче, на корабле будет тесно, и шире, потому что надо будет рубить канаты, прорубать двери и люки, да и гарда должна быть покрепче, потому что придется бить ей как кастетом. Два шведских корабля стали первыми серьезными трофеями русских в этой войне.

8 мая фельдмаршал Шереметев двинулся к Копорью. Петр заботливо писал Шереметеву, чтобы наши иррегуляры не смели ничего разорять по пути. А тот сообщал Петру 23 мая, что местное население «не смирны, чинят некие пакости и отсталых стреляют».

Ям сдался русскому отряду, под командованием генерала Вердена, 14 мая, а Копорье досталось нам 27 мая, едва к осаждающим русским войскам были доставлены мортиры.

16 же мая (27-го по новому стилю), в день Св. Троицы, была заложена на Заячьем острове, в присутствии царя, крепость. Что и считается датой основания города. А 20 июля произошло крупное сражение на реке Сестре, где Петр нанес поражение шведскому корпусу генерала Крониорта, который выступил из Выборга и ставил целью занятие устья Невы, причем наши потеряли только 32 человека убитыми, а шведы на порядок больше.

Сражения со шведами за Приневье длились до 1709, по сути, до Полтавской виктории. Но, можно сказать, что эти земли вернулись к нам относительно легко. Борьба шведов за них не отличалась упорством. Этот регион был слишком чужой для шведской короны – по климату, природе, расстояниям и т.д. Швеция за сто лет оккупации этих земель не смогла ни освоить их, ни заселить. И использовалась они только как средство блокады и грабежа России.