Александр Тюрин. Петербург на границе цивилизаций

Место не предназначенное для жизни? Золотой век петербургской культуры

Образ мрачного античеловеческого Петербурга (с чахоточным кашлем из сырых подвалов), созданный в эпоху наступления капитализма, мало соответствует временам петербургского барокко и классицизма. Постоянного пролетарского населения не так уж много – работники из северо-западных губерний приходят в город временно, на отхожие промыслы. В Петербурге не стоят виселицы с телами повешенных, как на рыночных площадях западных городов; смертная казнь в России – исключительно редкое наказание. На рубеже XVIII и XIX вв. Петербург обладает массой увеселений для всех слоев общества, что облегчается чрезвычайной дешевизной. И не будучи столицей колониальной империи, приобщается к чудесам заморских стран. Праздником является открытие навигации и прибытие первого корабля. Биржевая набережная превращается в апельсиновые и лимонные рощи, с пальмовыми, фиговыми, вишневыми и прочими цветущими деревьями, населенные пернатыми с южных островов. На открытых площадках дают преставления вроде «Капитана Кука сошествие на остров со сражением», дрессировщики показывают тигров, львов и слонов. «По улицам слона водили», – строка из басни Крылова отражает петербургский обычай. Кстати, с начала XIX века в Царском селе существовал слоновник, с ним покончил голод и пули «революцьонэров» столетием позже, видимо слонов приняли за аристократов животного мира.

Особенности самого западного города России накладывают особый отпечаток на лицо петербуржца. «Петербуржец, если он человек солидный, скуп на слова, если они не ведут ни к какой положительной цели. Лицо москвича открыто, добродушно, беззаботно, весело, приветливо; москвич всегда рад заговорить и заспорить с вами о чем угодно, и в разговоре москвич откровенен. Лицо петербуржца всегда озабочено и пасмурно; петербуржец всегда вежлив, часто даже любезен, но как-то холодно и осторожно; если разговорится, то о предметах самых обыкновенных; серьезно он говорит только о службе, а спорить и рассуждать ни о чем не любит. По лицу москвича видно, что он доволен людьми и миром; по лицу петербуржца видно, что он доволен - самим собою, если, разумеется, дела его идут хорошо».[160]

При Николае I определился известный всему миру строгий и прекрасный облик Петербурга (на 60° с.ш. нет во всем мире ничего подобного, ни по размерам, ни по красоте; севернее, конечно, тоже).

Почти весь цикл строительства Исаакиевского собора пришелся на его царствование.

Монферран воздвиг Александрийскую колонну на Дворцовой площади. Клодт поставил «Укротителя коней» на Аничковом мосту. Злые языки говорили, что Укротитель — это сам император, а кони — это Россия. Но Николай, скорее, напоминает атлантов из Нового Эрмитажа, что был построен Кленцером.

Была доведена до известного нам вида торгово-портовая Стрелка Васильевского острова. Ф. Лукин в 1829-1832 гг. возводит здания Таможни, а по сторонам Биржи Северный пакгауз – на месте усадеб Строганова, Демидова и купца Глухова, и Южный пакгауз на месте дворца Прасковьи Федоровны. Здесь помимо складов размещались мануфактурные выставки и рисовальная школа для ремесленников. Вряд ли хоть в одном городе мира вы найдете здания с хозяйственно-утилитарным назначением такой красоты.[161]

По проекту Росси – на территории сада Аничковского дворца, переданного Театральной дирекции – построили Александринский театр, открытый в 1832 и названный в честь супруги императора. В глубине площади расположился сам театр с лоджией из колонн Коринфского ордера. На аттике главного фасада – колесница Аполлона из меди. Статуи на аттике и нишах по сторонам лоджии оказались недолговечными, даже падали. В 1847 их убрали, а восстановили уже в советское время, в 1932.

Здесь, кстати, в 1836 состоялась премьера гоголевского «Ревизора» – в советское время писали, что «вопреки строжайшему надзору», а на самом деле совсем наоборот. А также «Женитьба» Гоголя (1842), «Завтрак у предводителя» И. Тургенева, «Маскарад» Лермонтова. Вопреки марксистскому штампу, не боялось «самодержавие» ни одного талантливого произведения.

За Александринским театром построили два однотипных здания, которые и образовали улицу Театральную – единственная в Петербурге, состоящая всего из пары домов. В 1923 году её проименовали улицей Зодчего Росси – ВКП(б) питало слабость к этому архитектору. Но заменило почему-то Карло на Зодчего. За ней расположилась застроенная опять же по проекту Росси – площадь Чернышёвская (позднее Ломоносова), получившая название не в честь средней руки литератора, а в честь графов Чернышёвых.

С созданием, по проектам Росси, здания Сената и Синода, Александринского театра, Михайловского дворца (ныне Русский музей), Главного штаба, классицизм достиг в России, а точнее в Петербурге, своей наивысшей точки, а затем стал уходить.

Дворец Белосельских-Белозерских на углу Невского и набережной Фонтанки был полностью перестроен в 1847–1848 гг. А. Штакеншнейдером в стиле русского необарокко. И, кстати, на деньги, унаследованные от богатейшего промышленника И. Мясникова, владевшего металлургическими заводами на Урале. Сейчас в этом здании находится странный музей «становления демократии в современной России имени Анатолия Собчака», где пытаются оправдать расчленение, разграбление и деиндустриализацию нашей страны в 1990-е. Мясникову бы это не понравилось.

Константин Тон, возрождавший традиции древнерусской архитектуры, строил пятиглавые церкви с русским и византийским декором. По его проекту был возведен Большой кремлевский дворец и храм Христа Спасителя в Москве. Также Петербургский (ныне Ленинградский) вокзал в Москве для Николаевской дороги, соединившей старую и новую столицы России.

В Петербурге он же создал Введенский собор лейб-гвардии Семёновского полка (утрачен в 1933), пристань со сфинксами у Академии художеств, построил здание Пулковской обсерватории, ну и, само собой, здание Николаевского вокзала (ныне Московский).

Храм Христа Спасителя был заложен в 1839. Этот собор создавался с привлечением добровольных народных пожертвований, став колоссальным воинским мемориалом — в нем находились мраморные доски с именами павших в 1812 русских солдат.

Тон, петербургский зодчий немецкого происхождения, стал основоположником русско-византийского стиля, расцветший в эпоху Николая I. Этот стиль выражал понятие народности (из известной культурной триады Уварова), воплощал идею самодостаточности и самобытности России, а также её культурной преемственности по отношению к Восточно-Римской империи.

Для русско-византийского стиля, разработанного Тоном и его предшественниками Н. Ефимовым, А. Мельниковым и В. Стасовым, характерно использование мотивов соборов Московского Кремля и памятников владимиро-суздальской школы

Этот стиль развивался под влиянием изысканий в области археологии, которые начались в эпоху Николая I и проводились президентом Императорской Академии художеств А. Олениным, художником-реставратором Ф. Солнцевым, реставратором Ф. Рихтером, художником и искусствоведом Г. Гагариным.

С 1850-х годов русско-византийский стиль разделился на два отдельных направления: русский, основанный на дальнейшем изучении архитектуры России допетровского времени, и византийский, базирующийся на глубоком изучении архитектуры раннехристианского Рима и стран христианского Востока.

Среди интересных начинаний Николая I было открытие художественных коллекций, собранных российскими правителями, для людей всех сословий. Эрмитаж распахнул двери для широкой публики в 1852 г.

При Николае I творили как художники классической школы, Брюлов, Кипренский, Тропинин, А. А. Иванов, так и Павел Федотов — основатель критического реализма.

После ознакомления с художественными работами мичмана Федотова, император разрешил ему покинуть морскую службу.

Художник Иванов ни много ни мало тридцать лет писал «Явление в мире Христа» (и создал действительно шедевр), и император постоянно поддерживал его.

На время Николая I приходится появление общедоступной почты, и каждый, приобретя почтовую марку, мог отправить письмо. В городах, начиная с Петербурга, появилось газовое освещение. Так учрежденное в 1835 «Общество освещения газом С.-Петербурга» построило свой завод на Обводном канале, в 1839 в столице зажглись первые газовые фонари на Дворцовой площади и на Невском от Адмиралтейства до Аничковского моста. К середине века на этом участке горело уже 139 фонарей. В это время появляется и городской общественный транспорт. Извозчики работали в основном на «ваньках» – одноконных пролетках, и были вездесущи. В декабре 1843 появился первый общественный омнибус, перевозивший пассажиров по Невскому проспекту от Знаменской площади к Английской набережной.

С деятельностью книготорговцы и книгоиздателя А. Смирдина связано издание произведений около семидесяти русских писателей, в том числе Пушкина: первое собрание сочинений (1830), «Борис Годунов» (1831), полное издание «Евгения Онегина» (1833), «Поэмы и повести» (1835). Смирдин произвел переворот в русском книгоиздании и книготорговле, и качеством издания, и доступностью цены для небогатых людей.

Книжная лавка Смирдина была местом встречи петербургских писателей. «Однажды, часа в три, я зашел в книжный магазин Смирдина… – вспоминал И. И. Панаев. – В одно почти время со мною вошли в магазин два человека: один большого роста, с весьма важными и смелыми приемами, полный, с рыжеватой эспаньолкой, одетый франтовски; другой, среднего роста, одетый без всяких претензий, даже небрежно, с курчавыми белокурыми волосами, с несколько арабским профилем, толстыми выдавшимися губами и с необыкновенно живыми и умными глазами. Когда взглянул на последнего, сердце мое так и замерло. Я узнал в нем…» Читателю остается догадаться, кто был этот белокурый господин, столь непохожий на свой знаменитый портрет кисти Кипренского.

На время Николая I приходится спасение древнерусской письменной культуры, которая на протяжении более сотни лет подвергалась уничтожению, как никому не нужный хлам. С 1829 г. начались экспедиции Русского археографического общества. Под девизом «Пусть целая Россия превратится в одну библиотеку, нам доступную» П. Строев и его помощники собирали по всей стране «письменные памятники нашей истории и древней словесности». Последовательно «северная», «средняя» и «западная» экспедиции перерыли почти всю страну в поисках древних свитков и книг.

Организация и финансирование археографических экспедиций осуществлялось Академией наук, которую возглавлял граф Уваров. Император изучал от «доски до доски» все тома переписанных вручную исторических документов.[162] С конца 1840-х гг. начнется издание Полного собрания русских летописей. То, что западники считали темной, молчащей, варварской Русью, вдруг заговорило.

При Николае I русская литература стала явлением мирового масштаба. Едва утвердившись на троне, император поспешил вызвать Пушкина из ссылки и немедленно содействовал изданию «Бориса Годунова».

Уже в конце 1820-х гг. стала оформляться роль Пушкина как национального культурного лидера.

«Пушкин, — пишет Достоевский, — как раз приходит в самом начале правильного самосознания нашего, едва лишь начавшегося и зародившегося в обществе нашем после целого столетия с Петровской реформы, и появление его сильно способствует освещению темной дороги нашей новым направляющим светом. В этом-то смысле Пушкин есть пророчество и указание».

Определенной вехой в пушкинском творчестве стала поэма «Полтава», написанная в октябре 1828 г. (кстати, в Демутовском трактире – гостинице вблизи Невского проспекта, через дом от Голландской церкви). Она была своего рода откликом и на рылеевского «Войнаровского», в котором прославлялось предательство и неблагодарность под маской свободолюбия, и на поэму поляка Мицкевича «Конрад Валленрод», являвшейся апологией предательства. А затем появились стихотворения «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина» — написанные вслед за событиями русско-польской войны 1830–1831 гг., в ответ на густую волну русофобии, прокатившуюся по европейской прессе.

Иль Русского Царя уже бессильно слово?

Иль нам с Европой спорить ново?

Иль русский от побед отвык?

Иль мало ль нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал, до пламенной Колхиды,

От потрясенного Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет Русская Земля?

Эти тексты, конечно, вызвали злобное возбуждение западнической партии внутри самой России, один из представителей которой масон и, кстати, камергер, князь П. Вяземский назвал их приношением шинельного поэта. «Пушкин в стихах своих… кажет… шиш из кармана…»; «Царская ласка — курва соблазнительная… которая вводит в грех…» Интересно, что использует польское ругательство. У либералов принято с тех пор объяснять патриотические воззрения того или иного лица «продажностью», но как сказано баснописцем: «Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?»

20 июля 1831 Пушкин пишет письмо императору с просьбой зачислить его на государственную службу. И 31 июля глава МИД Нессельроде получает письмо от А. Бенкендорфа о Высочайшем повелении определить в Государственную Коллегию иностранных дел "известнейшего нашего поэта, Титулярного Советника Пушкина, с дозволением отыскать в архивах материалов для сочинения истории Петра I".

От почитателей Белинского, Герцена и всех последующих поколений правых и левых революционеров, Пушкин отделил себя словами «лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые приходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений человеческих, страшных для человечества».

Пушкин был прозорлив в отношении западных «образцов», которые так прельщали свежеиспеченную российскую интеллигенцию. Так в статье «Джон Теннер» он пишет: «С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству… Отношения Штатов к индийским племенам, древним владельцам земли, ныне заселенной европейскими выходцами, подверглись также строгому разбору новых наблюдателей. Явная несправедливость, ябеда (клевета) и бесчеловечие американского Конгресса осуждены с негодованием».[163] Не менее метко Пушкин высказывался и об английском капитализме, о чем далее...

Последние годы Пушкин много занимался русской историей. И даже день накануне дуэли он провел в работе над статьей для «Современника» о русских первопроходцах Сибири.

В своем ответе теоретизирующему русофобу Чаадаеву Пушкин ясно выразился насчет мнимого несовершенства русской истории. Соглашаясь с чаадаевским посылом, что «история — ключ к пониманию народов», Пушкин пишет: «Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы — разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие — печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, — так неужели все это не история, а лишь бледный полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел нас в Париж? и (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, какой нам Бог ее дал».

Такое Пушкинское credo поставило его в оппозицию не только к Чаадаеву, который отказался от России в явной форме, но и к большой части российской элиты, которая сделала это менее сознательно, но более страшно. Чаадаев честно отказался и ушел в себя; остальные продолжали вести светскую жизнь, сидеть в правительственных комитетах и дворянских собраниях, на университетских кафедрах, командовать войсками.

Четкое позиционирование Пушкина как лидера национальной культуры и не могло не встревожить западническую партию.

В заговоре против Пушкина участвовал и дипломатический представитель Голландии, чья политика была полностью подчинена Англии, и находящийся с ним в нетрадиционной сексуальной связи французский офицер, с неясными целями появившийся в России, и представители семьи Полетика, известной своими пропольскими и мазепинскими взглядами, и многие видные масоны. Масоны П. Вяземский, А. Тургенев, В. Жуковский, завсегдатаи карамзинского салона, принимали участие в раскручивании интриги.

Император, видимо, почувствовал ее масштаб и 23 ноября 1836 взял с Пушкина слово: не драться на дуэли.

Как показал исследователь С. Фомин, граф Г. Строганов выполнял роль координатора заговора. Григорий Строганов, будучи еще бароном, участвовал в заговоре против императора Павла, проводимого в интересах Англии. Как и многие другие заговорщики, Строганов был приближен к Александру I. Являлся членом «негласного комитета», который занимался укреплением власти дворянской олигархии после некоторого ее ослабления в период Павла (в т.ч. восстановил «Жалованную грамоту дворянства») и открыл практически беспошлинный доступ на российский рынок английских товаров, что стало серьезным ударом по национальной промышленности. Строганов был дипломатом с обширными европейскими связями, другом канцлера Нессельроде и голландского посла нетрадиционной ориентации Геккерна. Незаконная дочь графа Строганова Идалия Полетика являлась активным координатором антипушкинской интриги (она сводит Дантеса с женой Пушкиной у себя дома). Приятель Строганова посол Геккерн и его «сын» Дантес почти со 100% вероятностью были авторами пасквиля, в котором Пушкина объявляли «коадъютором великого магистра ордена рогоносцев и историографом ордена», что собственно и стало спусковым крючком к дуэли. По воспоминаниям К.К. Данзаса, граф Строганов как раз и советует голландцу, чтобы его "приемный сын" Дантес вызвал Пушкина на дуэль. После дуэли Строганов и Нессельроде проводят остаток дня у Геккерна, совещаясь, как замести следы. Сразу после кончины Пушкина Жуковский выносит из его квартиры какие-то бумаги, а граф Строганов занимается организацией похорон, присматривая за тем, чтобы они не приняли какого-нибудь опасного направления...[164]

Кстати, накануне дуэли Пушкин работал над статьей о русских первопроходцах для журнала «Современник». Ее черновик пропал вместе с другими рукописями, которые вынес из дома на Мойке Жуковский — кстати, не только сочинитель, но и масон.

А ведь если бы жизнь Пушкина продлилась хотя бы еще на 10-20 лет, очень возможно, что и развитие российской интеллигенции уклонилось бы от примитивного западнического обезьянничества и послушного подкладывания мозгов под западные штампы. Но и даже в свой недолгий срок жизни Пушкин сделал казалось бы невозможное. До него реальная Татьяна написала бы реальному Онегину письмо на французском – ибо существующий русский язык был достаточен беден для изложения чувств и мыслей. А после него уже на русском – русский язык благодаря Пушкину стал богат и наделен всем необходимым.

После смерти великого русского поэта Николай I заплатил все его долги, дал большую пенсию его семье и профинансировал издание его сочинений.[165]

Последними словами Пушкина об императоре были: «…Весь был бы Его» и «Попросите Государя, чтобы Он меня простил». Речь идет о нарушении данного Николаю слова не драться на дуэли.

Даже такое прощание Пушкина с императором не помешало трепетным интеллигентам переврать всё, что можно. В стихотворении «Поэт и царь» Цветаева надрывно давит из себя: «Зорче вглядися! Не забывай: Певцоубийца Царь Николай Первый». В экстатическом выплеске чувств она по сути делает из Николая I вечного врага свободы, Амалека, Антихриста.

Приложив столько усилий к гибели поэта, российские либеральные силы более полутора веков занимались привычным для них делом, приватизацией. Они занимались приватизацией памяти о русском гении, выставляя его этаким декабристом, случайно не добравшимся до Cенатской площади. В чем им старательно помогали марксисты. Из Пушкина выходила очередная штампованная «жертва царизма», попадавшая на одну полку вместе с одномерными «борцами с самодержавием».

Впрочем, на либеральной сцене ставился и другой спектакль на тему Пушкина. Еще де Кюстин описал Пушкина поэтом малозначительным и подражательным. А в начале XX в. люди типа литератора Алданова стали упрекать Пушкина в политиканстве и даже продажности. «Он брал денежные подарки от правительства Николая I». Ну да, Пушкин, бывший издателем общественного литературного журнала, должен был, по их мнению, получать деньги в голландском посольстве! Кстати, от правительства Николая I получала «денежные подарки» тьма тьмущая российских интеллигентов — даже сегодня трудно найти «критика режима», который не кормился бы с государственной руки. Попытки оклеветать Пушкина и выбросить его с «корабля современности» не нашли понимания в зрелом СССР, однако возобновились в эмигрантско-диссидентской среде в 1970-е, а затем были подхвачены западными «русистами».

Такая же интеллектуальная общность как с Пушкиным, у Николая I была и с Гоголем.

Произведение Гоголя «Тарас Бульба», своего рода русская «Илиада», стала мощным ударом по мазепинщине, по идее раскола малорусской и великорусской ветвей русской нации.

Гоголь прекрасно видел то, что было недоступно самовлюбленным поверхностным белинским: «Велико незнание России посреди России. Все живет в иностранных журналах и газетах, а не в земле своей. Город не знает города, человек — человека, люди, живущие за одной стеной, кажется, как бы живут за морями».

Вопреки либеральному мифу о том, что Николай I не терпел критики, направление критического реализма не только выросло в его время, но и получило поддержку с его стороны.

Вскоре после театральной премьеры «Ревизора», которую дали по личному указанию императора, пьеса была напечатана. На премьере Николай сказал автору: «Всем досталось, а мне больше всего». Вспоминал император героев «Ревизора» и при встречах с провинциальными российскими чиновниками. Николай также отменил цензурный запрет на издание «Мертвых душ». Не боялся он за «самодержавие» и надеялся, что эта книга подействует на омертвевшие души дворянства, вцепившегося в свои вольности.

И острая пьеса «Горе от ума» А. Грибоедова была напечатана по указанию императора.

Николай I одним из первых заметил одаренность Льва Толстого, тогда офицера на Крымской войне, и помог ему погрузиться в литературную деятельность, не исключено, что даже спас от гибели на поле боя. За это «зеркало русской революции» отблагодарил уже покойного императора отменной злобы пасквилями вроде «Хаджи Мурата» и «Николая Палкина». Увы, талант не всегда сочетается с совестью, особенно если политические тенденции не способствуют честности.

И, хотя общественный путь Достоевского начался с участия в антиправительственной организации, созданной польским заговорщиком, очень быстро оформились его взгляды, носившие явный отпечаток николаевского мировоззрения. Через несколько лет после кончины Николая I Достоевский называет себя «совершенным монархистом». В одном из своих писем Достоевский вскрывает корни «незнания России»: «Эти явления — прямое последствие вековой оторванности всего посвященного русского общества от родных и самобытных начал русской жизни. Даже самые талантливые представители нашего псевдоевропейского развития давным-давно пришли к убеждению о совершенной преступности для нас, русских, мечтать о своей самобытности… Наши Белинские и Грановские не поверили бы, если б им сказали, что они прямые отцы Нечаева».

При Николае расцвел гениальный поэт Тютчев, оформились Некрасов и Тургенев, творили Крылов, Языков, Фет, первый русский фантаст В. Одоевский.

Наши интеллигенты очень любят повторять якобы «строки Лермонтова»: «Прощай, немытая Россия», которых, на самом деле, гениальный молодой поэт не писал вовсе. Если бы Лермонтов не ушел в 27 лет, то, скорее всего, прошел бы творческим путем Пушкина и Достоевского. Ведь Лермонтову уже принадлежали строки:

Безумцы мелкие, вы правы!

Мы чужды ложного стыда!

Так нераздельны в деле славы,

Народ и Царь его всегда.[166]

Композиторы Глинка (оперы «Жизнь за царя», «Руслан и Людмила») и Даргомыжский (опера «Русалка») фактически стали основателями русской светской музыки, причем обратившись к национальным сюжетам. Император дал дорогу операм Глинки на сцену императорского театра, хоть тогда эта музыка считалась новаторской.

Сильна при Николае цензура, сильнее, чем даже в советское время. Но именно его время является золотым веком русской культуры. Никогда, ни до, ни после не было столько выдающихся ее деятелей. (А вот бесцензурная эпоха породила почти что один мусор.) Скорее всего, николаевская цензура предохраняла русскую культуру от дешевых соблазнов. Рациональный четкий иронический ум Николая словно оказался матрицей для хорошей литературы. Ушла псевдоклассика, которая «воспевала надутыми словами разные иллюминации» и стала смешной романтическая фраза, «дева и луна».

В царствование Николая I появилось большое количество общественно-литературных периодических изданий, «толстых» журналов. «Московский вестник», «Литературная газета», «Северная пчела», «Московский наблюдатель», «Библиотека для чтения», «Северные цветы». Среди них выделялся национально-ориентированный «Современник», издававшийся Пушкиным при сотрудничестве Н. Гоголя и В. Одоевского. Интересно, что вышеупомянутый Смирдин и О. Сенковский, издатель «Библиотеки для чтения», предлагали Пушкину 15 тыс. рублей отступного (огромную тогда сумму), чтобы он не выпускал журнал.[167] Так сказать, капитал против музы. Не сработало. На патриотических и традиционалистских позициях находился «учено-литературный» журнал «Москвитянин», издававшийся М. Погодиным.

Н. Полевой издавал либерально-западнический «Московский телеграф». «Вестник Европы» придерживался консервативно-западнических позиций. А в «Отечественных записках» работал соловей европоцентризма Белинский.

И хотя господствующим направлением в российской мысли было западничество (а их оппонентам было легко загреметь в разряд «реакционеров» со всеми вытекающими последствиями), в эпоху Николая I появляется плеяда людей, пытавшихся постигнуть самобытность России, определить ее особенности, отличающие ее от Европы. Это, конечно, «старшие славянофилы», братья Аксаковы, И. Киреевский, А. Хомяков, но также ряд мыслителей, пик творчества которых придется на последующее время.

Стоит упомянуть Н. Данилевского, биолога по образованию, выпускника Царскосельского лицея и естественного факультета Петербургского университета, который еще в молодости отправился «исследовать чернозёмное пространство Европейской России в агрономическом и естественно-историческом отношении» и создал теорию цивилизационных культурно-исторических типов задолго до Тойнби и Хантингтона. По Данилевскому человечество – это абстракция, он насчитывает десять культурно-исторических типов, среди которых и Россия – совершенно отличный и отдельный от Европы. «Европа не только нечто нам чуждое, но даже враждебное, что её интересы не только не могут быть нашими интересами, но в большинстве случаев прямо им противоположны», «русский в глазах их (европейцев) может претендовать на достоинство человека только тогда, когда потерял уже свой национальный облик», - такими мыслями он безусловно шокировал большую часть российской образованной публики, которая мало чего поняла и мало чему научилась даже в ходе Крымской войны. Интересной параллелью к исканиям Данилевского был труд В. Ламанского «Три мира Азийско-Европейского материка».

Константин Леонтьев, кстати, врач по образованию, внес в цивилизационную теорию Данилевского концепцию трех стадий развития цивилизации. Первичной простоты, цветущей сложности и угасания, ведущего к смерти (называемого также «вторичным смесительным упрощением». Он на полвека на полвека опередил идеи О. Шпенглера о кризисе европейской цивилизации, и в статье «Грамотность и народность» написал о том, что она вступила на путь органического разложения и смерти; «цветущая сложность» для нее в прошлом, в эпохе Возрождения. И хотя тогда европейская цивилизация находилась в фазе колониальной экспансии, дальнейшее подтвердило слова русского философа – фашизм и либерализм передали власть в Европе в руки тупых исполнителей воли англосаксонского «глубинного государства». Ложь, привычка к эксплуатации Третьего мира, моральное уродство, русофобия, «культура отмены», экономический упадок разъедают европейское общество. О России Леонтьев писал, что она всегда развивалась как «цветущая сложность», как государство, стремившееся учитывать национальную, религиозную особенность тех или иных территорий, сочетая многообразие в единстве, как цивилизация, скреплённая русским народом, русским языком, русской культурой, русской православной церковью и другими традиционными религиями России.[168]

И, конечно, надо упомянуть Д. Менделеева, педагога по образованию (отделение естественных наук физико-математического факультета Главного педагогического института в Санкт-Петербурге), осмыслившего не только основы мироздания и создавшего Периодическую систему химических элементов, но и сделавший большой вклад в индустриализацию страны и определивший оптимальные пути развития русской цивилизации.

Как считал К. Леонтьев, николаевское царствование дало крепкую основу для развития русской мысли: «Все они (русские мыслители) роптали на этот строй, все они более или менее пламенно прилагали руки к его уничтожению; но как они, так и лучшие поэты наши и романисты обязаны этому сословному строю в значительной мере своим развитием».[169]