Александр Тюрин. Петербург на границе цивилизаций

После Петра. Петербург строит регулярное государство на Руси

В кратковременное правление императора-подростка Петра II Санкт-Петербург перестал быть столицей России и столичные функции вместе с государевым двором вернулись в Москву.

Однако та высшая сила, которая на самом деле правит Россией – по авторитетному мнению Бурхарда Кристофа Миниха – в 1732 вернула столицу в Петербург вместе с новой императрицей Анной Иоанновной.

Уже в следующем году начались работы по осушению болот между Александро-Невским монастырем и Лиговским каналом. «Вместо мостов, которые до Невского монастыря сделаны и на починку оных ежегодное иждивение потребно, хорошая и твердая дорога учинится…»

И донесение конца 1733 гласит: «От Лиговского канала к Невскому монастырю новая першпективная дорога сделана», в 8 сажен, с канавами и рядами деревьев. Это нынешние Гончарная и Тележная улицы. Однако и направление Невского было сохранено, хотя из-за сырости и вязкости грунта приходилось постоянно прокладывать дорогу заново: укладывать фашины, насыпать землю, мостить камнем, высаживать деревья и прокапывать канавы.

Велись работы и по осушению болота в районе позднейшего Казанского собора. В то время от истока протоки, позднее именованной Екатерининской каналом (а с 1923 каналом Грибоедова), до Невского проспекта простиралось болото. В нем брали начало речушки Кривуша и Глухой проток, которые сливались в районе позднейшего Казанского собора в одну речку, впадающую в Фонтанку. По указу от 1739 г. для осушения болота от реки Мойки до места слияния Кривуши и Глухого протока был прорыт Конюшенный канал, составляющий ныне северную часть канала Грибоедова. Русло Кривуши засыпано, на этом месте затем поставлены Малый Оперный театр и церковь св. Екатерины. Засыпали и Глухой проток, на его месте нынче находятся улица Бродского и Перинная линия Гостиного двора.

К осушительным работам 1733–1734 гг. добавились и работы по устранению того, что натворили серьезные пожары 1736 и 1737, когда полностью выгорели все строения по Мойке до места позднейшего здания Почтамта, и по Дворцовой набережной от Мраморного дворца до Мошкова переулка, а также по Миллионной улице. В одной советской книжке давалось следующее объяснения этим пожарам – мол, такая форма народного протеста, некие народные мстители подожгли город в знак протеста против Бироновщины. Ну, и сгорели вместе со всем своим барахлом.

Как бы то ни было, в 1737 «Комиссия о Санктпетербургском строении» разработала новый градостроительный план. По сути, Петербург становится первым большим городом, застраиваемым по плану – согласно петровским воззрениям о регулярном государстве, где всё должно иметь свое правильное место, время и нести полезность. И. Зихгейм провел топографическую съемку, явившуюся основой для проектных работ Комиссии. Архитектурно-планировочную часть составил одаренный и патриотичный Пётр Еропкин, до того строивший в Преображенском, Лефортово, Стрельне и Петергофе. Собственно, он и определил облик города. Но борьба против иностранного засилья, Бироновщины, привела его на плаху в 1740 г. Комиссия отказалась от идеи создать городской центр на Васильевском о-ве, ввиду его тогдашней транспортной изолированности от остального города, и главное внимание уделила сложившемуся городскому ядру на Адмиралтейском о-ве, где собственно и находился район «погорелых мест».

Комиссия потребовала сноса деревянных слобод в районе Адмиралтейства, да и по всему Петербургу. Напомним, что «слобода» – старая форма расселения служилых и ремесленных людей, как правило, не облагавшихся государственными налогами. В строительном отношении это выглядело хаотично, в пожарном – крайне небезопасно. В новом городе, создаваемом по плану, им уже не было места.

Указ от сентября 1736 предписывал, «как для пространства и красоты города, так и для пользы обывателей, на том погорелом месте как улицы и переулки сделать против прежнего шире, так и обывательские дворы пространством прибавить». И надлежало улицам и переулкам быть не как прежде, вкривь и вкось, а прямыми и взаимно перпендикулярными. Кстати, в апреле 1738 главная улица города получила свое наименование – Невская проспектива, по имени Александро-Невского монастыря, который тогда именовали просто Невским. Так что название проспекту дала не река Нева, как думают некоторые, а святой благоверный князь.

Застройка Невской перспективы была спроектирована Комиссией детальным образом, вплоть до того, где должны были располагаться места общественного питания, иначе говоря, трактиры. Участок Мытного двора предназначался под строительство Гостиного двора. Район между Мойкой и Фонтанкой отдавался под партикулярное, то есть частное строение, причем домам рекомендовалось иметь каменные ворота и железные ограды между дворами.

Отводились места и под религиозные учреждения разных конфессий – лютеранскую немецкую, голландскую реформаторскую и католическую, иноверческие церкви должны были привлечь в город на жительство искателей счастья из Европы.

Однако шло постоянное строительство – а продолжалось оно в течение полувека – и в Александро-Невском монастыре. В 1724 там была открыта каменная Благовещенская церковь, воздвигнутая по проекту Трезини – в нее перенесли мощи князя Александра Невского из Владимира (в 1790 перенесены в Троицкий собор Лавры).

Отводились места и под фабрику Алексея Милютина, изготавливающую «шелковые и шерстяные шпалеры разноцветныя, а при том штофы и парчи». И даже «ягд гартен для гоньбы и стреляния оленей, кабанов и зайцев» должны был учрежден на четной стороне Невской перспективы между Глухим протоком и последующей Садовой. Были учтены вкусы императрицы Анны Иоанновны.

Парадная застройка кончалась на реке Фонтанке. Далее надлежало строиться чистенько, но скромно. На левой стороны Невского, от Литейной улицы до Лиговского канала, отводились места для постройки домов «партикулярной верфи служителям».

Комиссия наметила магистрали, примыкающие к проспекту – улицы Большая Морская и Малая Морская, Казанская, Садовая, Большая Конюшенная, Малая Конюшенная. (В советское время первая из них носила имя человека, который желал уничтожения российского государства, а последние две – имена террористов-народников. Кстати, те из них, которые дотянули до 1917 г., оказались против советской власти, как Е. Брешко-Брешковская, а некоторые напрямую служили иностранными интервентам, как, например, Н. Чайковский.) А вот Владимирская улица уже существовала с 1733. Первым же делом были укреплены сваями берега рек Фонтанки и Мойки, пересекающих проспект.

Наряду с имеющейся Невской и Вознесенской перспективами Комиссия наметила Среднюю Перспективу – Гороховую – проложенную в то время только от гласиса Адмиралтейства до Мойки. Так образовался сходящийся к адмиралтейской башне «питерский трезубец» – три широкие улицы-луча, костяк застройки центральной части города.

Старая деревянная адмиралтейская башня в 1738 была заменена каменной, по проекту И. Коробова, высотой 72 м, с золоченым шпилем и корабликом. Такая адмиралтейская игла и попала впоследствии на большинство рекламных открыток.

В 1740–1750 гг. градостроительство Петербурга в полной мере отразило рост производительных сил страны. Направление, заданное Петром, приносило замечательные плоды.

В это время в архитектурном стиле города господствует русское барокко, в связи с которым сразу вспоминается В. Растрелли. В том месте, где дщерь Петрова Елизавета начала гвардейский переворот, сместивший Анну Леопольдовну, в штабе Преображенского полка у Аничковского моста, – был воздвигнут Аничковский дворец. Возводили его М. Земцов, Г.Дмитриев и В. Растрелли в 1741 – 1750, и было подарено сие величавое строение малороссу, происходящему из старшины войска запорожского, графу А. Разумовскому. Во двор его, точнее, в бассейн, расположенный во дворе, можно было заплыть по каналу из Фонтанки. Вдоль Невского проспекта, от набережной Фонтанки до Садовой улицы протянулся дворцовый парк с фонтанами и оранжереями. Сам дворец неоднократно переходил из рук в руки и много раз перестраивался.

Указ от мая 1745 предписывал всем, кто взял земельные участки на Невском, немедля приступить к сооружению чего-либо красивого и каменного. И знатные особы, так сказать, засучив рукава, взялись за дело.

На углу Невской перспективы и Малой Садовой в 1753 – 1755 по проекту С. Чевакинского был воздвигнут дворец графа Ивана Шувалова, покровителя российских наук и искусств, чей род возвысился делами при Петре. В этом дворце, выходящем фасадом на Итальянскую улицу, приняв горячительного, вели жаркие споры М. Ломоносов и А. Сумароков. «От споров и криков о языке, - свидетельствовал Шувалов, – они доходили до преимуществ с одной стороны лирического и эпического, с другой стороны – драматического рода… В спорах же, чем более Сумароков злился, тем более Ломоносов язвил его; и если оба не совсем были трезвы, то оканчивали ссору запальчивой бранью». Но ведь не били же друг дружку, рождая истину, и это уже хорошо.

Кстати, Шувалов помог Ломоносову основать Московский университет вместе с двумя гимназиями и учредить мозаичную фабрику.

Интересно, что наш национальный гений Ломоносов, открывший закон сохранения массы и атмосферу у Венеры, тоже находится под прицелом западной пропаганды. Не так давно вышла книга Стивена Узитало с подленьким названием «Изобретение Михаила Ломоносова. Русский национальный миф». А согласно западному расистскому мифу у русских не должно быть ни первооткрывателей, ни первопроходцев. Поэтому почти все острова в Тихом океане, открытые русскими мореплавателями в XVIII и начале XIX вв., были англосаксами переименованы, да и весь поток русских географических открытий XVII в. вычеркнут из западной историографии, а Ф. Беллингсгаузен назван не русским мореплавателем, а «балтийским немцем на российской службе».

На соседнем участке, на углу Садовой улицы граф Шувалов построил еще три дома: один, обращенный фасадом на Итальянскую улицу, и два, смотревшие на Невский. Они отдавались «в наём со службами, мебелями» и, видимо, стали первыми приличными доходными домами в Петербурге. В. Растрелли в 1753–1754 построил на углу Невского и Мойки дворец барона С. Строганова (строгановский род, будучи из соликамских промышленников, обживавших Урал, разбогател в XVI в., а в XVIII обзавелся аристократическими титулами). Внешний вид этого дворца сохранился в значительной степени до нашего времени.

В 1755 на противоположном берегу Мойки, по той же стороне Невского, Растрелли построил временный деревянный Зимний дворец, чей фасад тянулся до нынешнего Кирпичного переулка. В оном и скончалась Елизавета Петровна в декабре 1761 – кстати, своим указом от ноября 1755 запретившая проносить мимо дворца покойников.

В ноябре 1745 было предписано завести по Невской перспективе освещение в ночное время, а в октябре 1759 вызывались «для мощения здесь по Невской перспективой вновь мосту желающие поставить плитного большого камня несколько сажен». Так Невский обрел очень приметную «плитку», впрочем, нынешний ее вид относится к началу XX в.. В это время был замощен и Адмиралтейский луг, на котором еще в начале царствования Елизаветы Петровны паслись коровы.

В 1750 г. население Санкт-Петербурга составляло уже 95 тыс. чел., и это был, наверное, тогда самый быстро растущий город мира. Демографическое ядро России уже несколько веков располагалось севернее 55-й параллели, в не столь большом отдалении от новой столицы, и могло постоянно подпитывать этот торговый, военный и политический центр страны новыми людьми.

Рост населения сопровождался и расширением образовательной сферы.

В 1752 на базе Морской академии создан Морской кадетский шляхетский корпус, где могли учиться теперь исключительно дворяне. Расположился он во взятом в казну доме Миниха на Васильевском острове. В 1758 на базе Инженерной и Артиллерийской школ возникла Артиллерийская и инженерная шляхетская школа – позднее 2-й кадетский корпус – в 1761 её закончил М. Кутузов. Располагалась она на Ждановской улице на Городском острове. А сухопутный шляхетный кадетский корпус – позднее 1-й кадетский корпус – располагался с 1732 в Меншиковском дворце на Васильевском острове; там готовили офицеров и гражданских чиновников, причем упор делался на изучение иностранных языков, музыки, театра. Как отзывался современник о его выпускниках: «… знали, словом, всё, кроме того, что должен был знать офицер». Это учебное заведение стало всерьез готовить офицеров только после того, как его возглавил М. Кутузов, который провел его реорганизацию по указанию Павла I.

В декабре 1762 учреждена была Комиссия каменного строения Санкт-Петербурга и Москвы», просуществовавшая 34 года. Ей целью ставилось «привести город Санкт-Петербург в такой порядок и состояние и придать оному такое великолепие, какое столичному городу пространного государства иметь прилично». Заметим, что в середине XVII в. «пространность» государства Российского ощущалась особенно остро, ведь от одного его края, Петербурга до другого края, Чукотки или Камчатки добираться приходилось более года. И это, кстати, одна из тайн петербургской империи: как при таких расстояниях, при такой слабой транспортной связанности, когда на большей ее части не было ни войск, ни полиции, страна оставалось единой. Наверное, дело в традициях служения своей стране, которое не смогли перешибить никакие дворянские «вольности». И в том, что на этих обширных пространствах без участия государства жизнь была бы просто невозможной…

Комиссия установила границы города – 13-ю линию Васильевского о-ва, Кронверкский пролив и реку Фонтанку. Васильевский о-в за 13-й линией, Петроградская и Выборгская сторона, а также районы за Фонтанкой были посчитаны предместьями. Проведение административной границы города означало и принятие соответствующих мер безопасности. Но запланированные земляной вал и ров так и не были созданы.

Распоряжением от января 1766 предписывалось все деревянные строения от Мойки до Фонтанки снести, «а строить каменные во всех местах в линии по улицам домы сплошные… не выступая крыльцами в улицу, одной сплошною фасадою и вышиною». Причем вышина планировалась в четыре этажа – практически небоскребы для того времени. И к концу века из 800 домов от Невы до Фонтанки было 723 каменных и 77 деревянных. Устроены были и гранитные набережные рек и каналов, пересекающих Невский. В 1780–1789 облеклась в камень Фонтанка, через нее было перекинуто 7 мостов. Екатерининский канал (позднее Грибоедова) вместе с гранитными набережными возник в 1764 – 1783. У Мойки гранитные набережные появились в 1797–1810.

После того как в 1736 сгорел Мытный двор у Мойки, в 1748 на участке Невского, примыкающем к нынешней Садовой, решили возводить каменный Гостиный двор. После четырехлетних споров на тему, кому его строить частникам-купцам или государству, всё решилось обычным образом; в мае 1752 был издан указ – строить его «казенным коштом». Проект был передан В. Растрелли, который готов был выстроить двор в стиле барокко. Но во время Семилетней войны казна изрядно опустела и строительство попытались возложить на частных предпринимателей, однако те всячески отлынивали. В итоге, Гостиный двор был построен по проекту Валлен-Деламота в стиле более простого и дешевого классицизма. В строительство вкладывались купцы, но для этого государство им предоставляло заем в 50 тыс. руб. Закончено строительство было в 1785.

На Суконной линии (вдоль Невского проспекта) производилась текстильная, галантерейная, писчебумажная, книжная, парфюмерная торговля, оптовая и розничная. На Большой Суровской (нынешняя Перинная) и Малой Суровской (вдоль улицы Ломоносова, тогда Рыночный переулок) продавалась принадлежности дамского туалета. Кстати, слово Суровский – искаженный от Сурожский. Когда-то на Русь приезжали со своим изысканным товаром купцы из Сурожа (Судака), христианского города в Крыму, населенного греками, русскими и потомками остготов – его население было в 1475 уничтожено турками. На Зеркальной линии (вдоль Садовой улицы) торговали изделиями из металла, включая золотые, серебряные, бронзовые. Тогдашние купцы умели заниматься рекламой – у лавок стояли зазывалы, товар наваливали на прилавок грудой. Почти у каждой лавки стояли скамьи с «шашельницами», извольте развлечься умной игрой.

Долгое время из-за боязни пожаров торговые ряды запрещалось отапливать и даже освещать, поэтому торг прекращался с заходом солнца, зимой приказчики и покупатели разогревались спиртным. Рядом с Гостиным двором располагался трехэтажный каменный «всего санкт-петербургского купечества» Общественный гильдейский дом, включающий городскую ратушу. В 1785 там стала работать Городская дума – орган городского самоуправления, избираемый наиболее состоятельной частью торгово-промышленного населения города.

По части развития научных учреждений – а они находились, в основном, на Васильевском о-ве и относились к Академии наук, стоит упомянуть Астрономическую обсерваторию, располагавшуюся с 1740-гг. в башне Кунсткамеры, где имелся трехметровый земной и звездный глобус (сгоревший в 1747, но восстановленный через пять лет). Академии наук также были переданы дворец царицы Прасковьи Федоровны, после ее смерти, усадьба графа Строганова на набережной Малой Невы, где расположилась академическая гимназия, возглавляемая ботаником и путешественником С. Крашенинниковым. А в 1783 – 1789 по проекту Дж. Кваренги было возведено главное здание Академии наук, дошедшее до нашего времени без изменений.[69]

В 1770 г. на главных магистралях города, в первую очередь на Невском проспекте, стали проводить канализацию. На проезжей части появлялся уклон к середине, где прокладывались подземные трубы из кирпича, по которым вода стекала в каналы и реки, предотвращая скопление грязи и слякоти, отчего мучились все европейские города того времени. В 1768 появились и мраморные таблички с названием улицы, что было тогда редкостью и в европейских городах.

Распоряжение императрицы Екатерины II петербургскому генерал-полицмейстеру гласило: «Прикажи на концах каждой улицы и каждого переулка привешивать досок с имяни той улицы или переулка на русском и неметском языке; у коих же улиц или переулков нет еще имян, то изволь оных окрестить». Названия на немецком предназначались не для иностранных туристов, а для петербуржцев немецкого происхождения, коих было много, например, до трети населения Васильевского острова.

После 1788 уличное освещение было отдано на откуп частникам; это удовольствие стало дороже, но количество масляных фонарей увеличилось.

В конце XVIII в. усилилась роль монументальной городской скульптуры. Самым первым, сложным и знаменитым монументом стал Медный всадник, памятник основателю города, высотой 10,4 м, созданный под руководством Фальконе. Бронзовое литье осуществлял Василий Екимов, голову Петра (внимание, феминистки) лепила дама Мари-Анн Колло. А доставка Гром-камня, предназначенного под основание монумента, оказалась сложной инженерной задачей, которая была успешно решена русскими мастерами. Валун, возрастом в 1,5 млрд. лет и весом 1500 тонн, подняли с помощью огромных домкратов, погрузили на специальную платформу – для транспортировки по зимнему грунту. Далее везли по воде, причем специальное судно, построенное Г. Корчебниковым, и в начале пути для погрузки и в конце пути для выгрузки притапливалось и садилось на вбитые в дно сваи…

При деревянном дворце Елизаветы Петровны было построено здание театра (до этого театральные представления давались в Петербурге давались, но постоянного места не имели и играли в них иностранные актеры). С ним связан указ императрицы от августа 1756 г.: «Учредить русской для представления трагедий и комедий театр», ядро его составили актеры-любители из Ярославля. В мае 1757 здесь состоялось первое коммерческое представление с названием «Русской», на которое мог попасть любой, купив билет.

Вместе с тем, как упрощался ландшафт Петербурга – на смену болотам, лесам, лугам, пастбищам, пустошам, речкам, слободкам приходили прямые улицы и каменные дома – упрощался и общественный ландшафт страны.

При преемниках Петра I общественная структура фактически становится двухслойной, благодаря стремительному процессу вестернизации русского общества, что равнялось эмансипации дворянства – а по сути, освобождению его от государственной службы.

Сверху — благородное землевладельческое сословие с небольшим добавлением именитых горожан и гильдейских купцов – находящееся под полным воздействием западной культуры, внизу — простонародье, живущее по традиции, платящее подати и несущее повинности. Внешне отличаясь от Речи Посполитой по формам верховной власти, Россия становится очень близкой к ближайшей западной соседке по формам социального устройства. Отмена престолонаследия по крови и по земскому выбору фактически передала благородному шляхетству функции избрания носителя верховной власти.

С Петра до Николая пять раз столичная дворянская верхушка — в виде гвардейских полков — делала у нас царей. И почти каждый раз в этом принимали активное участие внешние силы.

Почти дословно совпадают фазы полонизации западно-русского шляхетства, происходившей в XVI– XVII вв., и вестернизации российского дворянства в XVIII в. Точно также наше дворянство меняет культурную идентичность, систему ценностей, язык, характер отношения к низшим классам. Точно также наше дворянство ориентируется на вывоз сырья на европейский рынок.

Советские историки, вслед за либеральными, очень радуются в своих трудах «созреванию капиталистического уклада в недрах феодально-крепостнической системы», ибо согласно марксовой формационной теории – капитализм это более прогрессивная формация. Притом старательно не замечают, что именно этот самый капиталистический уклад ведет и сужению самостоятельной роли государства, и к ухудшению положения простого народа, за который они якобы радеют. Однако продолжают ругать «реакционное самодержавие» за то, что на самом деле было принесено той самой «прогрессивной формацией».

После постпетровского глубинного раскола единая русская нация, как таковая, на время исчезает. Ведь нация, собственно, может существовать только при единении всех социальных групп в наиболее важных вопросах — в языке, культуре, наличии обязанностей перед государством.

Российская элита, ведомая Петербургом, ориентируется то на один, то на другой культурно-бытовой западный образец: польские влияния сменяются голландскими и немецкими, потом французскими и английскими. Вместе с культурными потоками идут с Запада и весьма существенные человеческие потоки; в состав российского благородного сословия инкорпорируются многочисленная польская шляхта, малороссийская старшина, прибалтийское и финляндское дворянство, искателя счастья из Европы – представители западной цивилизации, которые исторически не испытывали к исконной Руси ничего, кроме неприязни.

При всех плюсах Петровских преобразований в них таился и большой минус. Дворяне стали владеть поместьями безусловно.

С 1720-х помещики перенимают функции суда и полиции в отношении крестьян по большинству дел. Крестьяне теряют право на владение землей, полями, деревнями.

Политические, гражданские и экономические привилегии помещиков росли столь же быстро, как и их частная власть над крестьянами. «В истории XVIII в. улучшение положения дворянства постоянно связывалось с ухудшением быта и уменьшением прав крестьянства».[70]

С 1720-х шляхетство освобождается от уплаты подушной подати. Анна Иоанновна, курляндская герцогиня на русском троне, благодарит своих гвардейских «выборщиков», отменяя указ Петра о единонаследии имений. Отныне младшие сыновья не должны жить на жалованье от службы. С учреждением Сухопутного шляхетного корпуса дворяне, окончившие его, становятся офицерами, не побывав в нижних чинах. Срок обязательной службы сокращается до 25 лет.[71] Дворяне устремляются из полков и канцелярий в свои деревни. Только дворянам разрешен свободный вывоз хлеба за границу. Как в Польше. Они получают монопольное право на винокурение. Как в Польше. Только они могут владеть населённой землёй, а затем и любой землей за пределами города. Кривая нарастания привилегий нашего шляхетства почти по пунктам совпадает со схожим процессом в Речи Посполитой двумя веками раньше.

При голштинце Петре III указом о дворянской вольности высшее сословие освобождается от обязательной службы российскому государству. Всё российское дворянство вполне легально превращается в «нетчиков» — таких еще сто лет назад пороли и лишали поместий; теперь безделье становится признаком благородного сословия. Труд владельческих крестьян, вместо того, чтобы обеспечивать военную и государственную службу служилых людей, воинов, отныне должен обслуживать потребности бар, многие из которых обратились к праздности. Притом это будет считаться достижением европеизации. На смену земельному владению, обеспечивающему службу, пришло барское хозяйство, работающее для вывоза сырых товаров на внешний рынок — в обмен на предметы роскоши. Как в Польше. Крепостное право делается из публично-правового частно-правовым и стало напоминать польскую панщину. Более того, с освобождением дворян от обязательной службы нашему государству, они получали право служить иным государям. И русские крестьяне поддерживали своим трудом службу прусскому или французскому королю. Даже обязательность учебы отпадет.

Нобилитет теперь ощущал себя форпостом Европы в неевропейской стране. Даже имя он получил польское, «шляхетство», перенимая и то высокомерное отношение к народу, каковое было у польской шляхты. Попутно возникало и ощущение социальной несправедливости, как у самих представителей этого сословия, так и других классов общества, что будет канализировано в антигосударственные настроения масонами и либералами...

Екатерининский указ об «Учреждениях для управления губерний» выстроил местное самоуправление, опирающееся на выборные дворянские органы. «С 1775 вся Россия от высших до низших ступеней управления (кроме разве городовых магистратов) стала управляться дворянством: вверху они действовали в виде бюрократии, внизу — в качестве представителей дворянских самоуправляющихся обществ».[72]

Жалованная грамота 1785 г. превращала дворянство целой губернии в юридическое лицо, устанавливала, что дворянин свободен от податей, телесных наказаний, государственной службы, каких либо изъятий в пользовании всего, что находится в его имении, и судится только равными себе.

По сути, в петербургской России на место монархии приходит аристократическая республика а ля Речь Посполитая.

Какое тут «самодержавие»? Российское дворянство правит полновластно в своих имениях, в уездах и губерниях — по всей стране. Созыву общероссийского дворянского собрания препятствуют, пожалуй, лишь технические причины – слишком уж велика Россия. Однако столичная гвардия бдительно следит за поведением верховной власти, а во всех государственных органах сидят богатые землевладельцы.

Последовательно вместе с развитием «вольностей» падает российская экономическая мощь. Четверть ржи, которая в конце елизаветинского правления стоила 86 коп, к 1783 г. подорожала до 7 руб. Цена ассигнаций упала в полтора раза против монеты и продолжала падать.

Барская запашка сокращали крестьянский надел и время работы на нем. Во многих регионах за счет барской запашки надел крестьянина уменьшился до 1,5 дес. на мужскую душу. Где тут государственный интерес?

Землевладельческая олигархия брала все растущий налог с общества на свои нужды.

Частное крепостное право у нас вводили аристократы, которые прилежно читали Вольтера. А сей глубокий мыслитель характеризовал «московитов», до того как их коснулись плоды западного «просвещения», следующим образом: «Прирожденные рабы таких же варварских как и сами они властителей, влачились они в невежестве, не ведая ни искусств, ни ремесел и не разумея пользы оных.» Все вывернуто наизнанку у отца европейского «вольнодумия». Ведь именно с приходом западных искусств крепостное право стало у нас «вырождаться в отталкивающую, возмутительную эксплуатацию людей из барыша».[73]

Екатерина охотно расплачивалась со своим дворянским электоратом государственными имуществами. Фактически манифест о Генеральном межевании дал старт первой российской приватизации. В ходе межевания дворянам в частную собственность досталось около 70 млн. десятин казенной земли, которой раньше пользовались города, государственные крестьяне, однодворцы (мелкие помещики, не вошедшие в состав дворянства). Пользуясь невмешательством правительства, дворяне и по своему почину захватывали земли государственных крестьян, принуждали однодворцев продавать свои имения. «Отселе произошли огромные имения вовсе неизвестных фамилий и совершенное отсутствие чести и честности в высшем классе народа: от канцлера до последнего протоколиста все крало и все было продажно», — пишет Пушкин. Чем чище паркеты, тем грязнее в головах. Дети екатеринских приватизаторов первыми стали цеплять слово «прогнившее» к слову «самодержавие».

Фактически абсолютизм становится прикрытием для политического режима, который был назван «дворяновластием» именно Ключевским, историком либеральным и склонным во всём винить государство. Однако дворяновластие являлось властью не только над крестьянами, но и над государством. Дворяновластие было выражением слабости, а не силы верховной власти (как и недавняя наша «семибанкирщина»). Парадоксальным образом, через два века, в Россию, управляемую Петербургом, вернулась политическая и экономическая сила аристократии, уничтоженная было Иваном Грозным. И стала еще прочнее, потому что питалась радиацией европейского капитализма, нуждающегося в сырьевой периферии.

Теперь властвующее дворянство уже не стремилось получать образование в математических и навигационных школах, как при Петре, а училось «чему-нибудь и как-нибудь» у залетных учителей-иностранцев, которых и гуманитариями назвать трудно, и в частных пансионах, в которых запрещалось говорить по-русски.

Совсем неудивительно, что стали наноситься мощные удары по традиционной православной культуре, что немало напоминало события в восточных областях Речи Посполитой.

Уже через два года после введения дворянской вольности Екатерининское правительство упраздняет 252 православных монастыря и у 161 отнимает все земли. Была закрыта древняя Ростовская митрополия, митрополит Арсений уморен в темнице.

Вместе с закрытием и обнищанием монастырей гибнет огромное количество памятников старорусской письменной культуры, как летописей, так и государственных актов. История Руси до начала вестернизации становится темной и бесписьменной.

Изъятие монастырского имущества и связанное с этим закрытие церковных школ, по мнению Пушкина, «нанесло сильный удар просвещению народа». В Сибири из-за закрытия монастырей воцарилось полное невежество. Сельские российские священники стали такими же нищими и темными, как православные попы в Речи Посполитой. «Бедность и невежество этих людей, необходимых в государстве, их унижает и отнимает у них самую возможность заниматься важной своей должностью. От сего происходит в нашем народе презрение к попам и равнодушие к отечественной религии», — писал Пушкин.

Вместе с тем, как изгонялась старая Русь, в лучах екатерининского просвещения бурно размножались масонские ложи, а вместе с ними напыщенная мистика «освобождения» и «избранничества». На Западе масонские ложи были системой социального лифтинга, позволявшей денежным представителям третьего сословия попасть в мир власть имущих. У нас в масонские ложи вступила почти вся аристократия, отгородившись еще одним барьером, вдобавок к дворянской корпоративности, от остального народа. Сюда косяком шло столичное чиновничество и офицерство, профессорско-преподавательский состав и студенчество. Масонские ложи, основанные европейскими гастролерами, подчинялись своим штабам за границей, и таким образом превращали своих российских членов в агентов влияния иностранных государств. К примеру, многочисленные ложи шведско-прусского направления (Иоанновские) находились под управлением герцога Зюдерманланского, который заодно командовал шведской армией в войнах против России.

Первое русское частное «типографское товарищество», возглавлялось масоном Новиковым и занималось пропагандой масонских идей. Ученик Новикова масон Радищев в «Путешествии из Петербурга в Москву» продемонстрировал набор пропагандных приемов, которыми затем будет регулярно пользоваться российская интеллигенция — показывать темные стороны русской жизни и приписывать их «русскому самодержавию», зловредному русскому корню, который надо непременно вырвать во имя всех и всяческих свобод. Пушкин, написавший ответное «Путешествие из Москвы в Петербург», дал Радищеву такую характеристику: «В Радищеве отразилась вся французская философия его века: скептицизм Вольтера, филантропия Руссо, политический цинизм Дидрота и Рейналя; но все в нескладном, искаженном виде, как все предметы криво отражаются в кривом зеркале. Он есть истинный представитель полупросвещения. Невежественное презрение ко всему прошедшему, слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему — вот что мы видим в Радищеве».[74]

На российского образованного человека, оторванного от действительных явлений русской жизни, хлынул поток идей французской философии просвещения, порожденной интересами сильного буржуазного сословия — того, которого в самой России почти не существовало. Российский дворянин набирал умственный багаж из чужой страны, от совершенно чуждого сословия.

«Чужие слова и идеи избавляли образованное русское общество от необходимости размышлять, как даровой крепостной труд избавлял его от необходимости работать… Вот когда зародилась умственная болезнь, которая потом тяготела над всеми нисходящими поколениями, если мы только не признаемся, что она тяготеет над нами и по сие время. Наши общие идеи не имеют ничего общего с нашими наблюдениями — мы плохо знаем русские факты и очень хорошо нерусские идеи», — писал со страданием либерал Ключевский.

Публицист Меньшиков (вскоре после революции расстрелянный интернационалистами за «русский национализм») высказывался в схожем ключе с либералом Ключевским:

«Коренному немцу хотелось видеть вокруг себя феодалов, и вот сто тысяч дворян были посажены на готовые хлеба... В биологии есть закон: посадите на готовое питание жизнедеятельный организм, и он чрезвычайно быстро примет паразитный тип… Откуда пошло презрение к своей стране? Мне кажется, оно пошло от упадка своей собственной национальной культуры. Она была у нас, но погибла, задавленная новым ужасным для всякой культуры условием — паразитизмом аристократии. Все было недурно, пока работали вместе, пока страдали, верили, молились, пока в трагедии тяжелой национальной жизни упражняли дух свой до богатырской выносливости и отваги».

Отрадным фактором русской истории надо признать, что паразитизм «вольного шляхетства» не получило соответствия в рабской униженности крепостного крестьянина.

«Многие удивляются, почему великорусский крестьянин… нисколько не походил на раба. Особенно это поражало иностранцев».[75]«Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлёности и говорить нечего… В России нет человека, который бы не имел своего собственного жилища», — писал Пушкин.[76]

Баронесса де Сталь, скрывавшаяся от Наполеона в России, и не страдавшая шовинизмом, в своих записках указала: «Огромное пространство русского государства тоже содействует тому, что деспотизм господ не ложится слишком тяжелым бременем на народ».[77]

Современники говорили о деревнях в Нечерноземье, которые по сто лет не видели своего владельца и жили согласно давно устоявшимся обычаям, на сходах выбирали себе старост, обсуждали вопросы землепользования, сами собирали оброк и отсылали его далекому хозяину в город. «Помещик, наложив оброк, оставляет на произвол своего крестьянина доставать оный, как и где он хочет. Крестьянин промышляет чем вздумает и уходит иногда за 2000 верст вырабатывать себе деньгу...»[78]

Многие крепостные Нечерноземья на большую часть года уходили из поместья. Нанимаясь или создавая артели, они заготовляли лес, обрабатывали древесину, выделывали кожи, выплавляли железо из болотных руд (Карелия, Тула, Муром), производили металлоизделия, пряжу, ткани (Владимирская губерния), ловили и солили рыбу на Волге, работали в сфере услуг Петербурга и Москвы.[79] Такие крепостные, по сути, вели вольную жизнь.

Развивался и земледельческий отход. Из селений Нечерноземья, также из тульской, рязанской, тамбовской губерний мужики уходили на летние работы в южные черноземные районы, нанимаясь в поместья, на хутора однодворцев и немецких колонистов. Могли и основывать свои производства. Манифест 1775 г. «О Высочайшем даровании разным сословиям милостей, по случаю мира с Портой Оттоманской» прекращал следствие и давал прощение участникам Пугачевского бунта, подтверждал уведомительный порядок устройства любых производств, отменял сборы с фабрик и заводов. Летом 1777 г. вышел указ, разрешающий крестьянам записываться в купечество. Дозволение на это давалось любому крестьянину, обязавшемуся уплачивать гильдейский сбор, а также обыкновенные подати.

Манифестом 1779 г. была принята интересная мера — крестьян, сбежавших от помещиков, не возвращать под их власть, а приглашать селиться на казённых землях в осваиваемом Диком поле, в Новороссии, и на других окраинах. Это приглашение подтверждалось в 1782 и 1789 гг. Любому человеку, любого сословия, прибывшему в Новороссию, позволялось записываться в купечество, каждый мог основать мануфактуру или фабрику…

К тому же крепостное крестьянство, по счастью, не составляло большинства в российском сельскохозяйственном населении. Больше половины его составляло государственное крестьянство и близкие ему категории сельских тружеников

Следующим после Пугачева борцом против дворянских вольностей стал государь Павел Петрович.

Император Павел пытался совладать с самовластьем благородного шляхетства, противопоставляя ему принцип легитимизма, равенства перед законом. Этому соответствовала и внешняя политика, более отражающая национальные интересы России.

Павел начал с установления единообразного порядка в обретении самой верховной власти, которая до этого фактически избиралась гвардией. Был обнародован Акт о престолонаследии, основанный на ясных монархических принципах.

В царствование Павла, впервые за все послепетровское время, на крепостного крестьянина было обращено внимание как на гражданина. Крепостные присягали императору Павлу также, как и помещики.

Указ от 5 апреля 1797 о крестьянской барщине ограничивал использование неоплаченного крестьянского труда в помещичьем хозяйстве тремя днями в неделю.[80]

Очевидно, это дало возможность Пушкину двадцатью годами позже написать. «Подушная платится миром; барщина определена законом; оброк не разорителен (кроме как в близости Москвы и Петербурга, где разнообразие оборотов промышленности усиливает и раздражает корыстолюбие владельцев)».

Павел поставил под запрет продажу дворовых людей и крестьян без земли, отменил крестьянскую работу по праздникам.

Губернаторам было предписано следить за тем, как помещики обращаются с крепостными крестьянами.

Чтобы «открыть все пути и способы, чтобы глас слабого, угнетенного был услышан», император приказал выставить в одном из окон Зимнего Дворца железный ящик, в который каждый мог бросить свою жалобу.

Государственным крестьянам дано было право выбирать органы самоуправления. Для улучшения их хозяйственного состояния им были прощены недоимки, а натуральная хлебная повинность заменена необременительной денежной. Увеличивался минимальный размер их наделов. За счет казенных угодий были избавлены от малоземелья однодворцы — многочисленные потомки московских служилых людей.

Для снижения цен на рынке хлеба правительство производило хлебные интервенции за счет казенных запасов. Чтобы в стране было достаточно продовольствия, император ограничил вывоз хлеба на внешний рынок. (Ни британцы, ни российские аристократы ему этого не забыли.)

Монастырям возвращались их имущества, были прекращены преследования староверов, они могли снова открыто проводить богослужения и строить церкви. Император даже выдавал им пособия из личных средств на строительные нужды.

Узаконения о сословиях (во изменение жалованных грамот) отменяли губернские дворянские собрания и стесняли дворяновластие на всем российском пространстве.

Были запрещены коллективные прошения дворянства, являвшиеся сильными инструментами давления на верховную власть в обход закона.

Вместе с ограничением власти «аристократической республики» усилилась роль государственных учреждений. Начала приводиться в порядок законодательная система, находящаяся после 80 лет дворяновластия в полном хаосе. Было приказано собрать все действующие до тех пор законы в три особых книги: уголовную, гражданскую и «казенных дел». Были приняты морской устав и новый воинский устав.

Формально числящиеся в полках, однако при этом не служащие офицеры были уволены — из армии вышвырнули даже генералов, находящихся на службе лишь по бумаге. Неслужившие дворяне лишались права избираться на должности в дворянских правлениях. Благородных особ, отлынивающих от всех видов службы, армейской и гражданской, должно было предавать суду. В 1798 г. было запрещено дворянам уходить в отставку до получения первого офицерского чина.

Как писал военный историк Керсновский: «Щёголям и сибаритам, манкировавшим своими обязанностями, смотревшими на службу, как на приятную синекуру и считавшими, что «дело не медведь — в лес не убежит» — дано понять (и почувствовать) что служба есть прежде всего — служба… Порядок, отчетливость в «единообразии всюду были наведены образцовые»[81]

В армию, как и во все остальные государственные инстанции, стали возвращаться ответственность и отчетность. Каждые две недели император принимал донесения командующих о состоянии войск.

Правительство увеличило жалование офицеров и довольствие солдат, для последних были отменены работы, не относящиеся к службе. Полностью пресечена порочная практика использования труда рекрутов для домашних нужд офицеров. Впервые введены ордена для солдат.

И впервые, с петровских времен, техническая оснащенность русской армии становится вровень с европейской. Граф Аракчеев превращает слабую русскую артиллерию в первоклассный род войск, что сыграет огромную роль в войне 1812–1814 гг.

Павел сжег огромное количество ассигнаций и пустил дворцовое серебро на монету — стоимость денег выросла и финансовая система, разрушенная бездумными екатерининскими тратами, стала выправляться.

Улучшилось хозяйственное положение не только низших слоев, но и самих дворян, для которых был открыт дешевый государственный кредит.

В начале XIX в. хозяевами 77% мануфактур различных отраслей являлись крестьяне и вышедшие из крестьянской среды купцы.

Рядом мер Павел принудил высшие слои к переходу на употребление русского языка.

Ключевский писал: «Павел был первый противодворянский царь этой эпохи…, а господство дворянства и господство, основанное на несправедливости, было больным местом русского общежития во вторую половину века. Чувство порядка, дисциплины, равенства было руководящим побуждением деятельности Императора, борьба с сословными привилегиями — его главной целью». (Заметим, что знаменитый историк не рискнул огласить это мнение в своем «Курсе лекций по русской истории» и оно осталось в записях, опубликованных лишь после его смерти.)

Между Францией, где первым консулом стал Наполеон, и Российской империей начали быстро налаживаться отношения. Павел видел, что реальную угрозу российским интересам составляет Британия, находится ли она в статусе открытого неприятеля, или же в виде ложного друга. Русский флот под командованием блистательного Ушакова, оперирующий в Средиземном море, показал, что Россия выходит из континентальной замкнутости. При прямой поддержке императора Российско-американская компания фактически превратила северную часть Тихого океана в русское море.

На многих деяниях императора Николая I мы увидим отсвет замыслов и поступков его отца. Именно Павел I, а не Александр I, был идейным предшественником Николая I. (И даже правление Николая начнется с того, на чем закончилось правление Павла — с аристократического заговора.)

Конечно же, правитель, наступивший на ногу «образованному классу» был умело ошельмован, ославлен сумасшедшим и деспотом.

«Шагом марш… в Сибирь», якобы сказанное императором Павлом неугодившему полку — фраза мифическая. Но если сочинители повторят ее сто раз, то она непременно станет цитатой из «академических источников».

Аристократия вынесла императору Павлу смертный приговор за ограничение ее господства над обществом. Не стояло в стороне и британское правительство, действующее через своего посла в Петербурге Ч. Уитворта. Кстати, сей дипломат был одним из первых британских «сдерживателей России» и еще в 1791, после взятия русскими войсками Очакова, он писал: «Мы должны нанести удар и всеми средствами разрушить их флот, что можно определенно сделать без большого труда; нужно поставить Россию на то место, которое она и должна занимать среди держав Европы, и покончить со всеми химерами величия и значимости, которые вытекают из идеи, что она является морской державой».[82]

Сохранились свидетельства, что Павла пытались убрать, когда он еще был наследником, причем с помощью яда, что нанесло страшный удар по его здоровью. Координатором заговора 1801 г. стал петербургский генерал-губернатор фон Пален, которому удалось убрать из столицы преданных императору людей, включая Аракчеева и Растопчина. Все важные посты в Петербурге заняли заговорщики-масоны: генерал-прокурором стал П. Лопухин, вице-канцлером А. Куракин, обер-камергером П. Строганов.

Граф Пален, уговаривая генерала Свечина вступить в число заговорщиков, говорил ему: «Группа наиболее уважаемых людей страны, поддерживаемая Англией, поставила себе целью свергнуть жестокое и позорное правительство и возвести на престол наследника Великого Князя Александра, который по своему возрасту и чувствам подает надежды. План выработан, средства для исполнения обеспечены и заговорщиков много».

Исследователь Е. Шумигорский пишет: «Лопухин, сестра которого была замужем за сыном Ольги Александровны Жеребцовой, утвердительно говорил, что Жеребцова (любовница высланного Павлом I английского посла Уитворта), получила из Англии уже после кончины Павла 2 миллиона рублей для раздачи заговорщикам, но присвоила их себе. Спрашивается, какие же суммы были переданы в Россию раньше?.. Наполеон, имевший бесспорно хорошие сведения, успех заговора на жизнь Императора Павла прямо объяснял действием английского золота».

Павел был убит через 11 дней после того, как казачий отряд двинулся в сторону британской Индии. (Скорее всего, эти войска должны были только угрожать британским владениям со стороны Средней Азии. По мнению Е. Тарле, основную роль по сокрушению владычества Ост-Индской компании должны были сыграть французские войска.)

Через два дня после убийства Павла в русский МИД пришло письмо от французского министра иностранных дел с предложениями по организации франко-русского союза. «Речь идет об оформлении франко-русского соглашения, которое установит прочный мир на континенте», — пишет Тарле в книге «Талейран».

Такова точка бифуркации 1801 г. Император великой державы, которого любил народ, был убит кучкой масонствующих олигархов, за несколько дней до заключения судьбоносного соглашения, что могло бы предотвратить и наполеоновские войны, и британскую мировую гегемонию.

Западная цивилизация – с XVI века это, фактически, машина накопления капитала – начинает играть роль центра капиталистической мир-экономики (если воспользоваться терминологией мир-системного анализа) и методично поглощать другие цивилизации и культуры. Колонизационные процессы - суть Нового времени. Отсюда наши смуты, цареубийства, реформы, гвардейские перевороты, привилегированная дворянская корпорация, заимствованные идеологии и доктрины, антигосударственные течения, масонство, декабризм, снова реформы, волны террора, революции и т.д. Это всё проблемы контактного характера.

Со смертью Павла у мира появился хозяин, способный управлять процессами на всем его пространстве. Это была Британская империя, первый глобальный лидер капиталистической формации. Одной из главных задач британской внешней политики станет провоцирование войны в Европе, подталкивание великих континентальных держав к столкновению, ради их взаимоослабления. Континент более не должен был породить соперника, способного вступить с Британией в борьбу за передел колоний.

Интересно, что рядом с миром вестернизирующихся дворян, по-прежнему существовала глубинная Россия, святая Русь, которая трудилась, раздвигала границы государства, шла в тундру и тайгу, распахивала степь, и в которой по-прежнему были святые. Так блаженная Ксения, вдова полковника Андрея Петрова, двадцати шести лет, подарив свой дом, продав всё свое имение и снеся все вырученные деньги в церковь, стала скитаться по улицам Петербурга в мужском платье покойного мужа. Выдерживая и бесконечные питерские дожди, и тяжелые морозы. Словно стала светлой душой города и обогревалась другой энергией, что не дана обычному человеку. Обладала она и великим даром прозорливости, предсказав и смерть Иоанна VI Антоновича, год пробывшего императором при регентстве Анны Леопольдовны, а потом свергнутого гвардией и заключенного в Шлиссельбургскую крепость, и смерть Елизаветы Петровны, севшей на трон после этого переворота. В каком бы доме она не побывала, там воцарялся благодатный мир. А если заходила в лавку, чтобы взять ничтожную из продающихся вещей – орех, пряник, та начинала отлично торговать. Матери детей замечали, что если Блаженная приласкает или покачает в люльке нездорового ребенка, тот непременно выздоровеет. И так продолжалось 45 лет. Помощь ее продолжалась и после ее смерти. И молитва в часовне Ксении Петербургской на Смоленском кладбище многократно давала и исцеление, и выход из, казалось, безвыходного положения. Вера спасает и выручает, соединяя мир земной и небесный.[83]

Петербургские правители. Александр I. Император-оборотень

На рубеже XVIII и XIX вв. архитектура классицизма достигла высшей точки развития. Возникала система взаимосвязанных ансамблей, оформивших центральные районы города. Ни один город в то время не знал такого. В 1804, в столетнюю годовщину сооружения Адмиралтейства, принято было решение его перестроить. Архитектурный комплекс возводился по проекту А.Д. Захарова, при условии сохранения части старых стен. Строительство прерывалось во время Отечественной войны и шло до 1823 г. Новый ансамбль состоял из главного здания, двух боковых корпусов и павильонов, выходящих на Неву, под арочными пролетами которых проходили каналы. Основание центральной башни было прорезано аркой, верхний ярус окружен 28 колоннами ионического ордера, появилось большое количество декоративной скульптуры, отражающие роль русского флота и связь России с разными сторонами света и культурами – есть там даже египетская богиня плодородия Исида и ассирийская богиня земли и неба. Присутствуют и изображения пастухов, земледельцев, ткачей и прочих мастеров. Золоченный шпиль с корабликом не очень сочетался с классическим стилем, однако был сохранен в память об основателе города. В 1805 на гласисе Адмиралтейства был устроен бульвар, весьма любимый приличной публикой: «Надев широкий боливар, Онегин едет на бульвар». В 1817 были снесены валы Адмиралтейства, засыпан ров; Петровская, Адмиралтейская и Дворцовая площади, по сути, слились в одну. Дважды в году – на масленице и на пасхальной неделе – тут устраивались качели, карусели, горки для катаний, и балаганы для театральных представлений.

На Васильевском острове, где прочно обосновался порт, на Стрелке, появилось здание Биржи, строившееся в 1804 – 1810 гг. по проекту Тома де Томона.

По проекту А. Воронихина, победившего в конкурсе именитых соперников вроде Ч. Камерона и Тома де Томона, в августе 1801 началось возведение Казанского собора, отчего разобрали церковь Рождества Богородицы, загораживающую его с Невского проспекта. Высота его вместе с куполом достигает 70 м. В порталах у входов были размещены в нишах статуи князей Владимира Святого, Александра Невского, Иоанна Крестителя, Андрея Первозванного. При устройстве купола, внутренний диаметр которого превышает 17 м, впервые в мире были употреблены металлические конструкции из кованого железа. Иностранцы, наблюдавшие за грандиозным строительством, писали о русских мастерах, строивших собор: «Глазомер этих людей чрезвычайно точен… Способность даже простых русских в технике изящных искусств поразительна».[84] Собственно, уже через несколько десятилетий после заимствования западных градостроительных технологий, русские показали, что спокойно превзошли все западные образцы. Точно также случилось и по всем остальным отраслям творчества. Во время Отечественной войны 1812 г. и после ее окончания в Казанском соборе стали размещать знамена поверженной Grande Armée. Что было весьма символично – западных «учителей» не только превзошли, но и наказали за их преступления против России, русской цивилизации. Иконостас собора был отлит из серебра, награбленного европейскими солдатами в 1812 в России и отбитого казаками.

Большое значение для формирования «строгого стройного» вида города сыграли архитектурные ансамбли К. Росси.

В 1819-1829 по его проекту построено здание Генерального штаба с двойной аркой, перекинутой через Большую Морскую улицу.

В 1819-1825 по его же проекту был построен Михайловский дворец – с 1895 Государственный Русский музей.

Рядом со старым зданием Публичной библиотеки, построенным в 1796-1801 Е. Соколовым на углу Садовой, Росси построил в 1823-1832 новый корпус, выходящий на площадь, именовавшей сперва Александринской. С 1810 (еще до официального ее открытия в 1814) в петербургскую публичную библиотеку стали обязательным образом поступать экземпляры всех печатаемых в России книг, а с 1815 и брошюр, газет, эстампов. Так что книжному собранию требовалось постоянное расширение. Вдоль него была устроена лоджия со статуями ученых, ораторов, философов и писателей античности. Наряду с действительно творческими людьми там оказались демагоги вроде Демосфена и Цицерона...

7 (19) ноября 1824 состоялось самое масштабное наводнение в истории города, когда вода поднялась на 4,2 м выше ординара, затопленной оказалась большая часть города, погибло до 600 чел. – тела большинства из них были унесены в залив, полностью или частично оказались разрушены более 3 тыс. домов. А уже на следующий день ударил мороз. В это время вообще в России увеличивается количество погодных аномалий, связанных с окончанием Малого ледникового периода. Катастрофическое наводнение стало и символическим предзнаменованием и общественных потрясений, которые произойдут через год в столице империи…

Эмансипация дворянства от обязанностей перед государством на рубеже XVIII и XIX вв. облеклась в пышные идеологические одежды, позаимствованные на Западе — вольтерьянство, масонство, либерализм.

«Иностранцы были умнее русских: и так от них надлежало заимствовать…», — незатейливо написал писатель-сентименталист Карамзин, назначенный верховным историком Российской империи. Под иностранцами он ввиду, конечно, не китайцев и индусов с их древней культурой, а европейцев, раздирающих весь остальной мир на колонии и рынки сбыта.

Российское дворянство все более осознанно играло роль маленького запада, вестернизированной привилегированной корпорации в огромной «азиатской» стране.

Подлинным олицетворением этого класса, «первым среди равных» стал император Александр I. После убийства государя Павла заговорщики сказали «идите царствовать» великому князю, воспитанному масоном и республиканцем Лагарпом. (Закончив воспитание «русского самодержца», сей учитель станет членом Директории Гельветской Республики.) Новый император считался современниками un peu ideologue (слегка идеологичным), на самом деле он полностью пребывал в мире прекрасных политических идей.[85]

Масонская ложа тесно свела Александра Павловича с польским князем Адамом Чарторыйским, ревностным националистом, мечтающем о великой Польше, которая должна цивилизовать всю восточную Европу – в будущем он вождь польского восстания 1830–31 гг. Чарторыйский стал одним из ближайших сотрудников царя, министром иностранных дел (видимо, предшественником Шеварднадзе), членом неофициального, но могущественного олигархического кружка, именуемого негласным комитетом. Помимо польского националиста туда входил граф П. Строганов, бывший участник якобинского клуба «Друзей Закона» и участник заговора против Павла I, графы Кочубей и Новосильцев — все масоны, западники и богатейшие крепостники.

Не будем, однако упрощать образ Александра — некоторые меры, предпринятые в первые годы его власти, могли принести общественную пользу.

Знаменитый указ от 25 февраля 1803 г. «Об отпуске помещиком своих крестьян по заключению условий на обоюдном согласии основанных» позволял крепостным крестьянам получать личную свободу вместе с землей. Увы, благое начинание на практике дало очень мало. Словесно выступавшие против крепостного права аристократы, включая упомянутого графа Строганова, не освободили ни одного крестьянина. За немногими исключениями (вроде графа Румянцева) представители образованного класса не пожелали расстаться со своими кормильцами. В первый год действия указа было освобождено 50 тыс. крестьян, а всего — 106 тыс.

Зато с полным успехом, уже через месяц после убийства отца, Александр I восстановил опорный документ дворяновластия — Жалованную грамоту дворянства.

Возрождение политической активности дворянства выразилось в появлении массы новых масонских лож с красивыми и странными названиями. «Соединенные друзья», «К мертвой голове», «Народ божий», «Александра Благотворительность к коронованному Великану», «Елизаветы к добродетели», «Петра к правде». «Соединенные ложи» относились к шведской масонской системе и возглавлялись шведом И. Вебером. Открылась ложа французского масонства «Палестина», ложа ордена немецких иллюминатов «Полярная звезда». Размножались и ложи английского направления. Все эти НПО так или иначе отражали интересы стоящих за ними стран.

Очевидно, неслучайным образом отечественная промышленность в царствование либерального Александра сильно сдулась под натиском английских товаров, которым был дан почти беспошлинный доступ на российский внутренний рынок. Кстати, и русское судостроение на Неве было практически уничтожено, и весь вывоз грузов из Петербурга попал в руки иностранцев. В плачевном состоянии находился и военно-морской флот.

Концепция военных поселений, принадлежавшая самому Александру I, усилиями историков-либералов была бесчестно приписана графу Аракчееву. Идею император позаимствовал из утопического сочинения масона Щербатова «Путешествие в землю Офирскую» — солдаты сей счастливой страны были только из определенных селений, причем жизнь оных организовывалась по самим строгим правилам. Некоторая аналогия у александровских военных поселений была со шведской системой поселенных войск (indelta). Там каждому солдату поселенных войск отводились дом и участок земли, а окрестные крестьяне обязывались отчасти содержать военных поселенцев, отчасти помогать им в полевых работах. В экс-шведской Финляндии, после ее присоединения к России, поселенная система была отменена, дабы предоставить изнемогшим финнам «отдых и возможность финансовых сбережений».

Потом настал страшный 1812 год со сценами, типичными для всех вражеских нашествий на нашу страну.

«Повсюду валялись трупы детей с перерезанными горлами, лежали трупы девушек, убитых на том же самом месте, где их изнасиловали», «Все солдаты были нагружены самыми разнообразными вещами, которые они хотели забрать из Москвы». «Офицеры, подобно солдатам, ходили из дома в дом и грабили; другие, менее бесстыдные, довольствовались грабежами в собственных квартирах». «На улицах московских можно было встретить только военных, которые слонялись по тротуарам, разбивая окна, двери, погреба и магазины; все жители прятались по самым сокровенным местам и позволяли себя грабить первому нападавшему на них. Но что в этом грабеже было ужасно, это систематический порядок, который наблюдали при дозволении грабить, давая его последовательно всем полкам армии. Первый день принадлежал старой императорской гвардии, следующий день — молодой гвардии, за нею следовал корпус генерала Даву и т. д.»[86]

Таковы оказались плоды европейского просвещения применительно к России.

Поразительным образом, нашествие Европы под наполеоновскими флагами на Россию, жестокое, террористическое, грабительское, вызвало в русском образованном классе огромный интерес к политическим идеям Наполеона, к декларациям, гражданским кодексам и конституциям, порожденным европейской буржуазией. (С того времени жилище почти каждого столичного интеллигента украшал бюстик Наполеона.)

Да только финансы России, понесшей огромные расходы и разорения вследствие войн с Францией, Швецией, Англией, Персией и Турцией, были в лежачем положении. Ассигнационный рубль приравнивался лишь к пятой части серебряного рубля. Императору была чужда идея взять с разгромленного врага репарации на поправку разоренного российского хозяйства, хотя сама Франция двадцать лет богатела за счет репараций, контрибуций и просто военной добычи со всего континента.

Утратив интерес к российскому хозяйству, Александр I все душевные силы отдавал общеевропейским проектам и заново рожденному польскому государству, конституционным правителем которого он стал.

Александр I был вполне искренен, когда на веронском конгрессе говорил Шатобриану: «Не может быть более политики английской, французской, русской, прусской, австрийской; есть одна только политика общая, которая должна быть принята и народами, и государями для общего счастья».[87] Всеобщее счастье устраивалось при явном пренебрежении собственным народом. Созданный по почину петербургского мечтателя «Священный союз» коррелировал со «Священной римской империей», созданной Карлом Великим в противовес Византийской империи.[88] Этому соответствовал и демонстративный отказ Александра от «византийского наследия». Активная политика на Балканах была свернута, Черноморский флот заброшен.

Коллеги Александра, европейские монархи, были совсем не против столь бескорыстного исполнения Россией роли европейского умиротворителя. После разрушительных наполеоновских войн и кровавого шествия идей прогресса Европе надо было отдышаться и придти в себя. Хотелось и сбагрить кому-то воинственного нищего калеку, коего представляла из себя Польша — император Александр Благословенный вовремя распахнул свои объятия и стал врачевать ее раны.

Польша под управлением Александра I, обласканная привилегиями и денежными вливаниями, превращается в благополучное государство в государстве. Польская шляхта не только сохраняет свое экономическое господство в западнорусском крае, она размножается в тамошних административных органах, заведует народным просвещением, преподает в школах и университетах, заправляет в масонских ложах. Польский магнат А. Чарторыйский, будучи попечителем огромного Виленского учебного округа, стал определять политику во всех учебных заведениях на территории западной России, включая Киевскую и Харьковские губернии. Виленская иезуитская академия преобразовывается в университет, ставший рассадником агрессивного польского национализма и русофобских мифов. Он был единственным на территории округа, готовившим педагогов для всех остальных учебных заведений. Преподавание повсеместно велось на польском, русский изучался лишь как иностранный язык. Под крылом у польских «учителей» вырастает первое поколение малороссийских самостийников-мазепинцев.

По Ништадтскому миру 1721 г. Россия возвращает себе часть старинных русских земель, которые шведская корона захватила с конца XIII-го по XVII в. – Карельский перешеек и Ладожскую Карелию (бывшую Вотскую пятину и Корельский уезд). С 1744 они административно становятся Выборгской губернией, со шведскими порядками и шведским языком как единственным официальным. Не предпринималось попыток вернуть туда православное русское и карельское население, которое в массовом порядке бежало от «цивилизованных европейцев» после грабительского Столбовского мирного договора 1617 г.

По результатам очередной войны со Швецией в 1808–1809 гг. Финляндия отошла к Российской империи и получила название Великое княжество Финляндское. Война эта, где Швецию поддерживала Британская империя, а финны-лютеране люто партизанили против русских войск, уничтожая наши госпитали и небольшие отряды, шла тяжело. Перелом в ней наступил лишь после победы наших войск в сражении при Оровайсе в сентябре 1808, а точку в ней поставил беспримерный переход русских войск под командованием генерал-майора Я. Кульнева по торосистому льду Ботнического залива на шведский берег неподалеку от Стокгольма. Однако тяжелая наша победа – усилиями императора-либерала – стало залогом больших будущих бед для России и Петербурга.

В 1811 Выборгская губерния вместе с Выборгом, за который столько раз сражался русский воин, была великодушно присоединена к Финляндии. Великий западник Александр I выполнил все указания финляндского шведа барона Армфельта, председателя Комиссии Финляндских дел. Передача Выборгской губернии в состав Финляндии не было просто изменением административных границ. На смену российским законам приходили шведские законы. Финляндия, по прежнему управляемая шведскими элитами, подкатилась под стены Петербурга.

Великому княжеству Финляндскому, поскольку это ж Запад, даруются всяческие привилегии, в том числе не платить налогов в российский бюджет и не давать империи рекрутов. В таможенном, фискальном и финансовом отношении Финляндия, как и Польша, отделена от России. Однако финляндская промышленность, существующая в льготном режиме, имеет свободный доступ на огромный российский рынок. Финляндские дворяне могут замечательно делать любую карьеру в империи.

Во время правления Александра I либеральная благодать пролилась и на прибалтийские провинции империи. Остзейские бароны получают право «освободить», вернее согнать крестьян с земли и превратить их в озлобленных батраков.

Александр даже готовился передать Малороссию в состав царства Польского и Псковскую землю в число остзейских провинций.

В царствование Александра русские жизни постоянно приносились в жертву Европе. Доходило до анекдотичного — русские воюют против Наполеона в союзе с англичанами в Европе, а в Азии борются против персов, снабженных и обученных англичанами. Воистину просвещенный Александр реализовал лозунг своего придворного историка Карамзина: «Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не Славянами». Главное дело — быть млекопитающими, позвоночными, многоклеточными и так далее, но только не русскими. Фактически это означает, что национальные интересы должны быть принесены в жертву абстракции, потому что общечеловека до сих пор не существует. (В противовес этим словам Гоголь напишет: «Каждый русский должен возлюбить Россию. Полюбит он Россию, и тогда полюбит он все, что ни на есть в России… Ибо не полюбивши России, не полюбить вам своих братьев, а не полюбивши братьев, не возгореться вам любовью к Богу… не спастись вам».)

Александра I можно назвать царем-оборотнем, у которого под старинными титулом самодержца всея Руси скрывалось господство западных отвлеченных идей и засилье вестернизированного дворянства, оторвавшегося и от народа, и от своих собственных корней.

К концу александровского правления государство получило полный счёт за поддержание «европейского равновесия».

Денежная система полностью расстроилась и тащила вниз экономику, ассигнационный рубль был вчетверо дешевле серебряного. Серебро и другие драгоценные металлы утекали из страны. Сокращение пошлин на импортные товары нокаутировало русскую промышленность. Суды были завалены миллионами дел, завершить которые могла только хорошая взятка. Были закрыты русские фактории на обширных пространствах Северной Америки.

Зато возникла дворянская интеллигенция, желающая скорейшего приобщения к европейским ценностям и отказа от «темного прошлого». С придворного историка Карамзина у нас пошла привычка кошмарить предшествующие эпохи русской истории, как тиранические и варварские. Карамзин это сделал с русской историей допетровского времени.

Почти весь дипломатический корпус империи был заполнен европейскими искателями счастья, чрезвычайно мало волнующимися об интересах России. То же происходило и с высшим офицерством. В войсках закрепилась прусская шагистика. «Плацпарадная выучка войск в его царствование была доведена до неслыханного в Потсдаме совершенства. В кампанию 1805 года весь поход — от Петербурга до Аустерлица — Гвардия прошла в ногу».

Александр I остался во мнении либеральных историков светлой личностью, а тем людям, которым пришлось латать дыры александровского правления, повезло куда меньше. Их всех ославили реакционерами, держимордами и т. д.

«Молодой император (Николай) наследовал государство при полном расстройстве внутреннего управления, утрате Россией ее влияния в сфере международных отношений и отсутствии каких-либо существенных приобретений в будущем. С другой стороны, во всех отраслях администрации накопилась такая масса горючего материала, что он мог ежеминутно воспламениться».[89]

Ирония русской судьбы. Счёт за неудачное правление Александра, своего многолетнего единомышленника, либералы, носящие гвардейскую форму, принесут Николаю — правителю абсолютно другого склада.

Запрограммированная смута

Дворяновластие, прикрытое завесой абсолютизма, экономическая и культурная зависимость, финансовый и хозяйственный развал не предвещали лёгкого воцарения следующему русскому монарху.

Александра Павловича воспитывал швейцарский просветитель Лагарп, а Николая Павловича солдафон Ламсдорф, который бил линейкой, шомполом, розгами, хватал за воротник или грудь и ударял об стену так, что мальчик почти лишался чувств.

Кукольник и Балугьянский преподавали юриспруденцию, Генрих Фридрих фон Шторх — политэкономию. Эти лекции были мало интересны юному великому князю. И дело тут не только в занудливо-высокопарном стиле упомянутых персон. Рационально мыслящий юноша чувствовал инстинктивную неприязнь к абстрактным системам, возникшим на совершенно иной почве. Шторх был неплохим статистиком, автором капитальной работы «Statistische Gemalde des russischen Reichs», но в экономической науке представал скорее беспочвенным фантазером. Ему принадлежала «теория ценности», согласно которой ценность товара создается его умозрительной полезностью; из его головы вышла также теория «невещественного производства», которая опередила свое время лет на сто.

По своей инициативе великий князь Николай изучал инженерное дело, прибегнув к помощи полковника Джанноти и инженера Ахвердова. Став императором, Николай не раз упоминал о своем образовании: «Мы — инженеры». То есть, фактически относил себя к технической интеллигенции. Николай умел хорошо чертить и рисовать.

Очень многое Николай освоил без участия придворных учителей. Даже хороший русский язык он обрел своими усилиями, ведь детство его прошло в иноязычной среде, а его царствовавший брат Александр вообще не мог выражать какие-либо сложные мысли на русском языке.

Уже это показывает большее желание Николая превратиться из франкоязычного Гольштейн-Готторпа в русского государя.

В своих воспоминаниях фрейлина двора Н. Смирнова-Россет много пишет об обширной исторической эрудиции Николая, его хорошем знании русской истории. Из исторических персонажей он любил «собирателей» и «строителей» государства, таких как великий князь Владимир Мономах, Петр I, и соответственно порицал удельных князей, «разрушителей государства».

Неоднократно Николай высказывал негативное отношение к деяниям своей бабушки, Екатерины Великой. Наверное, он не мог простить ей, что многие проблемы, с которыми ему придется биться всю жизнь, были бездумно созданы в ее царствование.

Во время долгих путешествий по России великий князь Николай вел журналы, в которых описывал жалкое состояние казенных учреждений – тюрем, больниц, приютов и т. д. По существу, ему нигде нельзя было облегчённо вздохнуть и сказать: «Слава Богу, здесь все в порядке».

Ключевский пишет: «Александр смотрел на Россию сверху, со своей философской политической высоты, а, как мы знаем, на известной высоте реальные очертания или неправильности жизни исчезают. Николай имел возможность взглянуть на существующее снизу, оттуда, откуда смотрят на сложный механизм рабочие, не руководствуясь идеями, не строя планов». Прямо скажем, что мнимую «силу» идей и «действенность» планов Александровская эпоха продемонстрировала сполна.

Николай не искал царства, как отмечали непредвзятые современники. С юности это был человек долга, вне зависимости от того положения, какое он занимает: исполнителя или вершителя.

Оба его старших брата, Александр и Константин, бесконечно увлеченные европейскими затеями (один всей Европой, а другой — «ближним Западом», Польшей) максимально затруднили приход к власти следующего российского монарха. Создается впечатление, что они это делали хоть и легкомысленно, но вполне сознательно. И результатом такой «сознательности» могли стать колоссальные потрясения в государстве российском.

Цесаревич Константин отрёкся от наследования престола еще в 1822, но его отречение пылилось в бумагах императора Александра.

Еще одним секретом Александра и Константина было существование, как в России, так и в Царстве польском тайных политических обществ. И этот секрет был посущественнее предыдущего.

Что император, что наместник в Польше, не сделали ничего для борьбы с ними. Как таковой не было в империи и политической полиции.

Историки так и не ответили на вопрос: почему бездействовал Александр Благословенный, когда ему стало известно о наличии планов захвата власти и даже цареубийства среди членов Союза Спасения и Союза Благоденствия, когда в 1821 поступила информация о разветвленной системе тайных обществ, когда в 1825 стало известно о зреющем среди гвардейских офицеров заговоре.

Возможно он был уверен, что всегда удержит ситуацию под контролем (хотя судьба его отца, Павла, не давала никаких поводов для такой уверенности). Но, во всяком случае, он должен был понимать, что тайные общества выбирают для своего «выхода на поверхность» критические моменты в функционировании государства. Период между кончиной одного монарха и воцарением следующего является, можно сказать, идеальным критическим моментом.

Александр I утаивает свой манифест от 16 августа 1823 г., объявляющий об отречении Константина и назначении наследником престола великого князя Николая. Утаивает, как от самого наследника, так и от всей страны.

Константин не отрекается от престола гласно, хотя и ему было, наверное, ясно, что это провоцирует смуту.

Как не растекайся мыслью по древу, но определенный вывод все-таки напрашивается. Сознательно или подсознательно, как император Александр Благословенный, так и великий князь Константин желали этой смуты.

Возможно, причиной тут была индифферентность (пофигизм, как сказали бы сегодня) к российским внутренним делам, которая стала фирменным знаком второй половины царствования Александра, когда он всё более понимал, что «философские истины» неприложимы к российской жизни. В это время Александр I вел себя как европейский просвещенный монарх, случайно оказавшийся в полуазиатской России. А наследник, цесаревич Константин, всеми средствами показывал, что вообще не склонен царствовать в азиях.

Возможно, сыграла роль идейная общность царя и цесаревича с представителями тайных обществ — общие взгляды на прошлое и будущее Российского государства.

Заложенный Лагарпом в незрелый ум его воспитанника «комплекс республиканца» не исчез. Император Александр продолжал называть себя республиканцем, отчасти кокетничая со своими либеральными собеседниками, отчасти выражая свои мечты. И этот «комплекс» вполне мог проявиться, через описанный психоаналитиками компенсационный механизм, в череде странных поступков императора, связанных с будущей передачей власти (вернее, с подготовкой безвластия).

По кончине императора Александра I, случившейся в Таганроге, начальник главного штаба генерал Дибич, генерал-адъютант князь Волконский, генерал-адъютант Чернышев донесли об этом новому государю, которым был для них Константин.[90]

Весть о смерти императора достигла Санкт-Петербурга на восьмой день, а Варшавы на два дня раньше (19 ноября), но находившийся там Константин хранил молчание. Не собирался он и выезжать в столицу. Садиться на престол и править Российской империей Константин не хотел. Вместе с тем и не желал воцарения своего младшего брата Николая. Возможно, что Константин не спешил воцаряться, ожидая каких-то событий, после которых мог бы сесть (присесть) на престол, только уже в роли безответственного конституционного правителя, какую он имел в Польше.

А великий князь Николай, вскоре после получения известия о смерти императора Александра I, отправился к внутреннему дворцовому пикету, бывшему от лейб-гвардии Преображенского полка. Присутствующим гвардейским офицерам великий князь объявил, «что теперь все обязаны присягой законному Государю Константину». Тоже Николай Павлович объявил и двум другим внутренним караулам, Кавалергардскому и Конногвардейскому, затем поручил дежурному генералу, генерал-адъютанту Потапову, объявить главному дворцовому караулу о необходимости принесения присяги Константину. И гвардия стала присягать Константину Павловичу.

Великий князь Николай сообщил о кончине Александра I военному генерал-губернатору Петербурга графу Милорадовичу и стал ждать приезда в столицу нового императора, которым для него, как и для всех остальных, был Константин.

Уже после этого на чрезвычайном собрании Государственного совета был вскрыт пакет за подписью и печатью императора Александра от 1823 г. В нем находилось письмо цесаревича Константина от 14 января 1822, сообщающее о его отречении от престола; ответ императора Александра I от 2 февраля 1822 с согласием принять отречение; манифест от 16 августа 1823, утверждающий право на занятие престола, в случае добровольного отречения цесаревича, за великим князем Николаем Павловичем — на основании Акта о престолонаследии.

Такие же документы, как выяснилось, хранились в Правительствующем сенате, в святейшем Синоде и в московском Успенском соборе.[91]

Обнаруженный императорский манифест 1823 г. сформулирован был так, что оставлял вопрос о передачи власти недостаточно проясненным. Для спокойного воцарения Николая явно требовалось гласное отречение Константина.

По обнаружению ранее неизвестных актов, касающихся престолонаследия, великий князь Николай Павлович не посчитал их законными, ввиду того, что они не были своевременно обнародованы и превращены в закон. Он по-прежнему настаивал на приведении всего государства к присяге Константину.

Мнения членов Государственного совета по поводу найденных документов разделились. Генерал-губернатор Милорадович, который вскоре будет смертельно ранен на Петровской площади, предложил коллегам, вслед за гвардией и великим князем Николаем, присягнуть Константину. Милорадовича поддержал адмирал Н.Мордвинов, бывший председателем одного из департаментов Государственного совета, вице-президентом Адмиралтейств-коллегии и крупным пайщиком Российско-американской компании. Адмирал был известен как большой либерал, сторонник конституционной монархии и освобождения крепостных крестьян без земли. Председатель Государственного совета граф П. Лопухин и его заместитель князь А. Куракин, кстати, деятельные участники заговора против императора Павла I, были близки по своим воззрениям к адмиралу Мордвинову.

Члены Государственного Совета, выслушав мнение указанных особ, начали присягать Константину.

Затем, по распоряжению Правительствующего Сената, вся страна присягнула императору Константину. О том министерство юстиции сообщило в рапорте, который был отправлен в варшавский дворец нового императора, именуемый Бельведером (слово это, заметим, переводится с итальянского как «приятное наблюдение»).[92]

Однако в письме от 26 ноября, направленном в Петербург, цесаревич уступил права на престол великому князю Николаю, и рапорт Министерства юстиции возвратил в нераспечатанном виде. Как для войска, так и для народа этот факт был неизвестным, а для столичных сановников сомнительным. Константин по прежнему не собирался соблюдать необходимых процедур по отречению от престола, которые требовали не простого письма, а издания манифеста.

12 декабря великий князь Николай получает пакет из Таганрога от начальника главного штаба армии Дибича о вызревании на юге страны обширного военного заговора, который может быть поддержан и в столице. Среди заговорщиков упоминались Бестужев и Рылеев. Генерал-губернатор Милорадович, находящийся с этими людьми в приятельских отношениях, не предпринял против них никаких превентивных действий, несмотря на поручение великого князя.

12 декабря в Петербург прибыл курьер из Варшавы с письмом от Константина от 8 декабря, в котором опять не оказалось манифеста об отречении от престола, только личное сообщение о невозможности принять корону империи.

В тот же день, вечером, к великому князю Николаю явился поручик Я. Ростовцев, член тайного северного общества и племянник директора Российско-Американской компании Н. Кусова, с пакетом от К. Бистрома. В пакете содержалось предупреждение самого Ростовцева о готовящемся заговоре. Впрочем, основным в этом предупреждении было то, что Николаю рекомендовалось не принимать престола, потому что это может предвещать «гибель России»: отпадение Грузии, Бессарабии, Финляндии, Польши, Литвы.

Ростовцев даже сообщил о подготовке восстания на юге, отводя внимание от заговора в самом Петербурге, а, возможно, пытаясь убрать опасных конкурентов чужими руками.

Ростовцев, как и его командир Бистром, были близки к окружению вдовствующей императрицы Марии Федоровны, которая строила свои планы на регентство. В ее окружении находились многие пайщики и высокопоставленные служащие Российско-американской компании.[93]

Военный министр Аракчеев не принял петербургского военного губернатора Милорадовича, посланного к нему великим князем Николаем.[94] Честный служака вероятно считал, что законным наследником является Константин или же не доверял Милорадовичу.

События начинают принимать оборот, чем-то напоминающий то ли события отдаленного будущего, февраля 1917, когда генералы и промышленники опрокинули трон, то ли «передачу» власти в стиле XVIII в., когда гвардия убирала одних наследников и водворяла других.

Однако Николай Павлович не пустил тогда события по «февральскому» или «гвардейскому» руслу.

Манифест от 12 декабря 1825 г. объявил о восшествии на престол Государя императора Николая.

«Россия с умилением узнала о великодушной беспримерной в истории борьбе двух братьев, уступавших друг другу право на венец блистательнейший в мире», — замечает официальный историк.[95]

Реально же в этой борьбе Константин показал только капризное безволие и отрешенность от судеб России, Николай — чувство долга и ответственность за состояние страны.

Тем временем сделали свой ход представители тайных политических обществ.

Миф о декабристах

Как прошел господский бунт

14 декабря 1825 главные силы декабристов собрались на Петровской площади у здания Сената.

Популярным декабристоведением часто выводится за скобки — а почему собственно декабристы вышли на Петровскую (позднее Сенатскую) площадь?

Общий смысл этого умолчания — показать декабристов ангелами в белых одеждах, которые слетелись на видное место, чтобы геройски умереть и тем самым «разбудить Герцена».

На самом деле офицеры-декабристы привели войска на Петровскую площадь, чтобы не допустить принятия переприсяги сенаторами, взять под контроль высший правительствующий орган и издать от его имени необходимые революционные документы. Другая часть декабристских сил должна была захватить Зимний дворец и уничтожить царскую семью.

Первыми отказались от присяги императору Николаю I две роты Лейб-гвардии Московского полка, также некоторые роты Лейб-гренадерского полка и Гвардейского экипажа. Декабристы, в первую очередь Александр Бестужев и князь Щепин-Ростовский, вводили в заблуждение нижние чины гвардии, призывая их защитить права «законного государя» Константина на престол. Даже упоминавшуюся заговорщиками Конституцию солдаты считали супругой Константина.

Бестужев бросал в толпу нижних чинов зажигательные реплики такого сорта: «Ребята! Вас обманывают: Государь (Константин) не отказался от престола, он в цепях. Его Высочество шеф полка Михаил Павлович задержан за четыре станции и тоже в цепях». А Щепин-Ростовский полосовал саблей всех, кто пытался воспрепятствовать бунту, и солдат, и офицеров — командира московского полка генерала Фредерикса, генерала Шеншина и полковника Хвощинского.

По сути, декабристы совершали банальную подлость, когда опираясь на «русскую веру», на верность государству и престолу, привлекали солдат к исполнению своих планов. Господа, нежно любимые нашей интеллигенцией, примитивным обманом подставляли нижние чины под пули. Ведь солдаты, как и большинство простонародья, не имело четкой информации об отречении Константина и могли считать его законным государем. Как тут не вспомнить о иезуитском воспитании многих вождей декабризма.

Однако вот незадача, путчисты опаздывают к принятию присяги сенаторами, те уже разъехались. Скрывается среди зрителей и диктатор восстания, князь С. Трубецкой, сторонник конституционной монархии.

Многие исследователи удивлялись, почему в день восстания он находился в толпе зевак (а по некоторым свидетельствам даже сидел дома)?

Ну, а зачем ему надо было подставлять себя под пули? Кто мог стать «конституционным монархом», как не конституционный правитель Польши Константин? Смею предположить, что диктатор бродил по улицам или пил кофей на домашнем диване, ожидая расширения восстания и манифеста Константина.

А Константин ожидал, чем закончатся первые сутки мятежа.

Вслед за Трубецким скрывается в тумане и пламенный тираноборец, он же эффективный менеджер, Кондратий Рылеев. Однако, к мятежным гвардейцам, вышедшим на Петровскую площадь, через три часа присоединяются лейб-гвардии гренадеры и матросы гвардейского экипажа, дотоле уже побывавшие в Зимнем дворце.

Визит мятежной гвардии в Зимний дворец также является фигурой умолчания у либерально-марксистской декабристики. (Больно уж это напоминает гвардейские перевороты XVIII века).

Толпа солдат и матросов, численностью около тысячи человек, во главе с поручиком Пановым, сминает дворцовый караул и врывается во двор. Однако верный Николаю Павловичу саперный батальон не пропускает мятежников внутрь дворца. Те, при примерном равенстве сил, не решаются на штурм. После этого солдаты и матросы, во главе с Пановым, отправляются на воссоединение с основной массой повстанцев.

Любопытная деталь. Император Николай, находящийся около Зимнего, сам показывает этой мятежной тысяче, где собираются выступающие за «Константина и Конституцию».[106]

«И вся сия толпа, — напишет впоследствии Николай, — прошла мимо меня, сквозь все войска, и присоединилась без препятствия к своим…»

Сам Николай I остается в толпе на Дворцовой площади, читает манифест о воцарении, здесь он встречает понимание. Но толпа на Петровской площади сочувствует путчистам, для несведущих горожан законным государем является Константин.

Сама Петровская площадь была не такой уж слабой позицией для мятежников.

Это сегодня Сенатская площадь выглядит небольшой и пустоватой — а тогда к ней примыкала огромная далеко не завершенная стройка — Исаакиевский собор.

Несмотря на безвременную потерю командира (трусоватого диктатора Трубецкого) путчисты стояли на этой площади отнюдь не из чистого героизма, а концентрируя силы в означенном месте. День был коротким и приближались сумерки. Хотя главари путча явно утратили четкий план действий после неудачи со взятием под контроль Сената, однако, при наступлении темноты, их силы могли легко рассредоточиться по городу. После чего они, скорее всего, начали бы действовать также, как польские повстанцы 1830 года.

Силы путчистов немногим уступали силам, безусловно преданным Николаю (а возможно и превосходили их). От Петровской площади до Зимнего дворца рукой подать — десять минут спокойным шагом. А караулами от Зимнего дворца до Адмиралтейства распоряжался полковник А. Моллер, член Северного общества.[107]

Петербургский генерал-губернатор Милорадович, вплоть до своего фатального выступления перед рядами мятежников, особой активности в подавлении бунта не проявлял. Он провел предыдущий вечер в компании драматурга А.Шаховского и А. Якубовича, активного члена Северного общества, планировавшего цареубийство. Трудно поверить, что Милорадович не знал заранее о планах мятежников, однако, в дворянской корпорации не принято было «стучать» друг на друга. Тем более, что в складывающейся обстановке было совершенно неочевидно, чью сторону займет дворянство в целом.

14 декабря декабристы сполна показали все свои организационные способности, даже в благоприятной ситуации не сумев разумно распорядиться имевшимся у них временем и силами. Мужество и самообладание молодого императора, столь контрастирующие с нерешительностью и истеричностью главарей путча, меняли ситуацию на ходу.

«Очевидцы видели, как Николай духовно рос перед ними… Он был настолько спокоен, что ни разу не поднял своего коня в галоп». «Он был очень бледен, но ни один мускул не дрогнул в его лице. А смерть ходила около него. Заговорщики ведь указали его как свою первую жертву. Драгунский офицер, странного вида, с обвязанной головой, уже подходил к Царю и говорил с ним по дороге от Зимнего Дворца к Сенату. Это был Якубович, раненый в голову, который хвастался тем, что он был готов убить всех тиранов. Другой заговорщик, Булатов, держался около Императора, вооруженный пистолетом и кинжалом…», — пишет русофоб де Кюстин, не смея извратить очевидные вещи.

Самым ответственным для империи и императора был момент, когда он явился на Петровскую площадь с первым батальоном Преображенского полка.

Николай Павлович делает всё, чтобы не случилось кровопролития. Он посылает к восставшим генерала Милорадовича, полковника Штюрлера (Стюрдлера), митрополита санкт-петербургского Серафима. В это время он говорит ганноверскому посланнику Дернбергу: «Можно ли быть более несчастным? Я делаю все возможное, чтобы убедить их, а они не хотят ничего слушать».

Генерал-губернатор Милорадович, обратившийся к мятежникам, получил два смертельных ранения — от пули Каховского и удара штыком. Штыком били в спину. Следствием так и не было точно установлено, кто нанес удар, хотя предположительно это был князь Е. Оболенский. Командира лейб-гренадеров полковника Штюрлера, пытавшегося увести обманутых солдат с площади, князь Оболенский рубит саблей, а Каховский смертельно ранит из пистолета.[108]

Каховский стрелял также в генерала Воинова и великого князя Михаила Павловича, но пистолет дал осечки. По другим сведениям, несколько нижних чинов не дали декабристу совершить очередное убийство. Однако совершенного было достаточно, чтобы после 1917 года убийце попасть в топонимику Ленинграда.

Все атаки кавалергардов и коннопиониров (конной гвардии) на мятежников захлебнулись.

Копыта коней скользили по ледяной корке, однако создается впечатление, что всадники не хотели действовать активно, многие не вынимали палашей из ножен. Можно понять людей, которые не хотят участвовать в братоубийственной схватке. Однако и среди атакующих кавалеристов также были члены тайного общества — как, например, Анненков.

У войск, верных правительству, имелось три пушки, но император медлил с их применением. Затем выяснилось, что артиллерия явилась без боеприпасов и за ними надо еще посылать.

Первый залп из пушек пришелся на стены строящегося собора. Со следующим залпом мятеж был разгромлен — взбунтовавшиеся гвардейцы побежали.

Число убитых и раненых, ни точное, ни примерное не сообщает ни один декабристовед. Очевидно, оно не было значительным. В противном случае, цифра была бы раздута в десятки раз, как у нас принято с «жертвами царизма». Из героических аристократов не был убит или серьезно ранен ни один человек…

Декабристский спектакль состоялся и на юге страны. И здесь нижние чины были бессовестно обмануты путчистами. Сергей Муравьев в Василькове врал солдатам о том, что Константина лишили трона. Путчисты не нашли ничего лучшего, чем хорошенько напоить солдат-малороссов, которые, «освободившись», принялись грабить местных мещан и евреев. Престарелый полковник Гебель получил от декабриста Щепилло удар штыком в живот, потом «свободолюбец» вместе с подоспевшим декабристом Соловьевым стал бить лежащего прикладом. «Так избиением старого и безоружного человека началось светлое дело свободы», — написал историк М.Цейтлин в книге «Декабристы». Действительно, процесс пошел. Но, по счастью, в 1825 г. процесс далеко не ушел благодаря императору Николаю Павловичу.

Ни один человек из мятежников не подвергся бессудной расправе со стороны властей — как то неоднократно случалось в «цивилизованной» Европе, по время волнений в Англии, Австрии или Франции XIX в. — когда было достаточно «неправильного» внешнего вида, чтобы получить пулю от карателей.

У нас низшие чины были освобождены от какой-либо ответственности, также как и представители черни, оказавшие поддержку путчу, а все офицеры-мятежники оказались перед судом.

Следствие определило существование среди них двух групп людей — обманутых и злоумышленников, убедивших своих товарищей и нижние чины, что они должны быть верны присяге императору Константину.

Следствие подтвердило, что декабристы собирались убить семью Николая I, даже его сестер Марию и Анну за границей. Судя по беспощадности польских мятежников в 1830 г., истреблявших всех людей, имевших отношение к законной верховной власти, это могло произойти.

Декабристоведы обстонали «чудовищные» методы следствия, однако все свидетельства показывают, что арестованных никто не терзал. Более того, действовала презумпция невиновности. «С самого же начала я решил не искать виновного, но дать каждому возможность себя оправдать», — писал император. Под суд пошли только те лица, против которых имелись неопровержимые доказательства.

Следствие выявило непричастность А. Грибоедова к заговору, хотя он был знаком со многими заговорщиками, входившими в высшее петербургское общество. Уже через четыре дня после прекращения дознания Грибоедов был принят императором и продолжил дипломатическую карьеру.

С точки зрения государственной пользы, конечно, надлежало внимательно изучить весь круг российской элиты, выдвинувшей заговорщиков, но Николай I не пошел по этому пути.

Не пострадал и не был подвергнут каким-либо ограничительным мерам ни один из членов семей декабристов. Их дети делали карьеру на государственной службе или при дворе, как ни в чем не бывало. Возможно этим и объясняется последующее широкое распространение антигосударственных настроений в «высшем обществе».

Идейные отцы заговора не были подвергнуты следствию и привлечены к ответственности. К таким лицам явно относились член Государственного совета адмирал Мордвинов, руководители масонских лож, из которых вышли наиболее радикальные деятели декабризма.

Император Николай I не «приказал повесить декабристов», как пишут до сих пор в популярных изданиях (и пишут не какие-то супостаты, а российские авторы). Приговоры были вынесены Верховным Уголовным Судом на основании законов Российской империи, которые предусматривали наказания за антигосударственные преступления ничуть не более строгие, чем в самых просвещенных европейских странах (Англия с ее средневековой жестокостью законов к числу просвещенных явно не относилась). К тому же приговоры были значительно смягчены царем. Достаточно вспомнить, что высшей мере наказания подверглось лишь пять декабристов. Люди, поднявшие вооруженное восстание против законного правительства, отделались в массе своей весьма легко.

В ту же эпоху, в «демократической» Франции, после подавления антигосударственных выступлений в 1848 г. было расстреляно 11 тыс. человек, а в 1871 — около 30 тыс., и еще 40 тыс. отправлено в тюрьмы и на каторгу. Там массовая внесудебная расправа дополнилась скорыми и жестокими приговорами военных трибуналов.

В 1807 г. английского полковника Деспарди и его товарищей только за антиправительственные разговоры в Лондоне подвергли долгой и мучительной казни. Их вначале повесили, но не до смерти, еще живым вырезали внутренности, отрубили головы; тела их были четвертованы.[109] (Примерно так, как показано на рисунке.)

В 1819 собравшиеся на митинг в Питерлоо (близ Манчестера) рабочие хлопчатобумажных фабрик были изрублены кавалерией. Число погибших и раненых составило 400-500 человек. Испуганные власти издали тогда т.н "Шесть законов", которые запрещали собрания более 50 человек, процессии с оркестрами и знаменами, форсировали аресты и высылку в колонии "опасных лиц".

Плененных участников индийского национального восстания британцы подвергали самым варварским казням, разрывали выстрелами из пушек. Жизнь аборигенного населения во многих углах Британской империи ценилась не более чем жизнь животного, убийство аборигена находилось за рамками правового поля.

Австрийские суды пачками вешали генералов и офицеров своей армии, перешедших на сторону венгерской революции. Неополитанский король двое суток бомбил собственный город Палермо за попытку революционного выступления, после чего в дело вступили карательные команды.

Житье декабристов в Сибири было непростым, но достаточно комфортным по сравнению с французской каторгой на о-ве Дьявола или английской в Гане.[110]

Либеральные байки о якобы невероятной жестокости Николая, проявленной по отношению к декабристам после отправки их в Сибирь, мягко выражаясь, не соответствуют действительности.

«Начальником Читинской тюрьмы и Петровского завода, где сосредоточили всех декабристов, был назначен Лепарский, человек исключительно добрый, который им создал жизнь сносную. Вероятно, это было сделано Царем сознательно, т. к. он лично знал Лепарского, как преданного ему, но мягкого и тактичного человека», — пишет М.Цейтлин, либеральный эмигрантский историк, не променявший честности исследования на идеологические клише. «Каторжная работа вскоре стала чем-то вроде гимнастики для желающих. Летом засыпали они ров, носивший название «Чертовой могилы», суетились сторожа и прислуга дам, несли к месту работы складные стулья и шахматы. Караульный офицер и унтер-офицеры кричали: «Господа, пора на работу! Кто сегодня идет? Если желающих, т. е. не сказавшихся больными набиралось недостаточно, офицер умоляюще говорил: «Господа, да прибавьтесь же еще кто-нибудь! А то комендант заметит, что очень мало!» Кто-нибудь из тех, кому надо было повидаться с товарищем, живущим в другом каземате, давал себя упросить: «Ну, пожалуй, я пойду».[111]

Как писал очевидец И. Липранди о декабристах на каторге: «Невозможно описать впечатления той неожиданности, которою я был поражен: открывается дверь, в передней два молодых солдата учебного карабинерского полка без боевой амуниции; из прихожей стеклянная дверь, через нее я вижу несколько человек около стола за самоваром; и все это во втором часу пополуночи меня поражало». Похоже, декабристам не приходилось вставать с соловьями.

«Жены постепенно выстроили себе дома на единственной улице и после их отъезда сохранившей в их память название «Дамской». Мужья сначала имели с ними свидания в тюрьме, но постепенно получили разрешение уходить домой, к женам на целый день. Сначала ходили в сопровождении часового, который мирно дожидался их на кухне, где его угощала кухарка, а впоследствии они переехали в домики жен». На Петровском заводе холостым декабристам предоставлялось по одной комнате, женатым по две. «Номера были большие, у женатых они скоро приняли вид комнат обыкновенной квартиры, с коврами и мягкой мебелью». «Кн. Трубецкая и кн. Волконская жили вне тюрьмы, на отдельных квартирах, имея по 25 человек прислуги каждая». Таковы «кошмары» декабристской каторги, выявленные исследователем М. Цейтлиным.

«Элементов принудительности на Петровском заводе не было», — пишет знаменитый специалист по ссылке и каторге проф. Гернет в книге «История царской тюрьмы».

Декабрист Завалишин так описывает дорогу с работы: «Возвращаясь, несли книги, цветы, ноты, лакомства от дам, а сзади казенные рабочие тащили кирки, носилки, лопаты… пели революционные песни».

Декабристы, высланные на поселение, получали по 16 дес. пахотной земли, и дополнительно продуктовый паек. Неимущим выдавались пособия. Так, ссыльный Батенков получил от императора 500 руб. серебром «на первое обзаведение». Впрочем, на землю, по примеру своих крестьян, декабристы садились неохотно. Одни пошли служить в местные учреждения, другие занялись самостоятельной деятельностью — Якушкин открыл в Ялуторовске частную школу.

Жизнь аристократов в Сибири была, конечно, нелегкой, однако там не было и тени того, что можно назвать «мучительством», «изощренной жестокостью».

Пушкин, хорошо осведомленный о жизни декабристов в местах не столь отдаленных, написал об императоре: «О нет, хоть юность в нем кипит, Но не жесток в нем дух державный; Тому, кого карает явно, Он втайне милости творит».[112]

Басни о жестокости Николая продолжали баяться даже в то время когда, когда понятие личной ответственности в головах российских прогрессоров заменилось на понятие коллективной вины. Воинствующие западники, эсеры и социал-демократы, ритуально льющие слезу по декабристам, сами легко уничтожали людей просто за принадлежность к российскому государственному аппарату, а во время революции — за принадлежность к офицерству, купечеству, духовенству, любому русскому сословию, соотносящемуся со «старым режимом».

Историки заметили, что император Николай в свое царствование не доверял российскому дворянству и опасался его. 14 декабря, в добавление ко всему XVIII веку, создало для этого веские причины.

Николай, отвергнув претензии дворянства на доминирование в обществе, первым среди послепетровских монархов начинает думать о том, что он государь всего народа. Перед ним стоит задача восстановления национального единства, рассеченного предыдущим столетием.

«Теперь, в 1825 году, власть должна была чувствовать прямую необходимость эмансипироваться от этого (дворянского) преобладания», — пишет историк С. Платонов.

Виселица, воздвигнутая на о-ве Голодай сразу для пяти аристократов, стала шоком для всего благородного сословия, привыкшего за почти что век дворяновластия к полной безнаказанности, которой не знала ни одна страна, за исключением Речи Посполитой. (В течение 85 лет российскому дворянину попасть на эшафот было почти что невозможно — в отличие от его коллеги из «передовой» Европы.)

После эпохи дворяновластия только монарх мог ограничить или отменить дворянские привилегии, и дворянство это чувствовало прекрасно. За внезапно возникшее чувство неустойчивости своего положения оно заплатило верховной власти отчуждением; теперь почти в каждой усадьбе сидело по «лишнему человеку».

Можно было бы ожидать, что прогресс образования, рост активности недворянских сословий, появление разночинной интеллигенции принесет правильный взгляд на противостояние Николая и декабристов. Ведь перед прогрессивно мыслящим разночинцем представала ясная картина: столетие социального регресса увенчалось восстанием паразитов-землевладельцев, почувствовавших неблагоприятные для них социально-экономические изменения, и попытавшихся оседлать верховную власть, чтобы политически узаконить свое господство.

Легко мог ознакомиться прогрессивный разночинец и со взглядами замечательных русских умов на декабристский путч.

Достоевский назвал декабристов бунтующими барами и через персонажа «Бесов» написал: «…Бьюсь об заклад, что декабристы непременно освободили бы тотчас народ, но непременно без земли, за что им тотчас русский народ непременно свернул бы голову». И Тютчев дал свой приговор: «…Народ, чуждаясь вероломства, Забудет ваши имена…».

Народ-то забыл на второй день после подавления восстания, тем не менее дворянство, пользуясь своим господством в «пространстве смыслов» сумело навязать остальному обществу миф о декабристах, страдальцах за общее благо.

И как Курбский с Мазепой, представители реакционной феодальной знати, разбудили декабристов, так и декабристы, представители реакционной земельной аристократии, разбудили якобы прогрессивную российскую интеллигенцию. И хотя представителей этой разночинной образованщины господа декабристы и в переднюю бы не пустили, но преемственность идеологическая оформилась очень быстро.

Вот уже почти два века российская интеллигенция с упорством, достойным лучшего применения, обсасывает солярный миф о светлых мучениках свободы, умученных и растерзанных темным самодержавием. Почти два века не прекращаются интеллигентные стенания об изощренно-жестокой расправе самодержавия над высокими умами, которые могли бы такое счастье учинить всей стране. И любители западного колониализма при слове «декабристы» мгновенно поднимали свои шелковы бородушки масляны головушки и начинали кукарекать про свободу, раздавленную царизмом.

Все мнения и факты, не укладывающиеся в миф, будут «интеллигентно» вытаптываться гуманитарным стадом. Попробовал бы кто-нибудь усомниться в том, что декабристы боролись за всеобщее счастье. При Николае I ему бы не подали руки, при Александре II не дали бы печататься, при Троцком поставили бы к стенке. Об истлевших костях сторонников самодержавия вряд ли вспомнит хоть один представитель «общественной совести».

Парадоксальным образом, российская гуманитарная голова навсегда стала обиталищем реакционно-романтической мысли, возносящей носителей социального регресса, будь то баре-декабристы начала XIX в. или Курбский с боярами середины XVI в.

Петербург поворачивается к стране