Александр Тюрин. Петербург на границе цивилизаций

Тупики роста. Петербург реформирует Россию

В 1858 в Петербурге проживало 0,5 млн. чел., в 1900 – более 1,4 млн., в 1914 свыше 2,2 млн. чел., что делало его одним из крупнейших в мире. Взрывной рост населения Питера отражал чрезвычайно быстрый рост населения Российской империи. Рост количества обживающих город селян объясняется не столько «освобождением крепостных» – в Петербург и ранее на отхожие промыслы прибывали в большом количестве и крепостные, и государственные крестьяне, – а крестьянским малоземельем. Оно было результатом либеральной реформы 1861, когда от наделов, которые пользовались крестьяне при крепостном праве, совершались «отрезки» в пользу землевладельца.

В Петербург устремлялись сотнями тысяч обезземеленные и малоземельные крестьяне – сперва на часть года, на более или менее продолжительные заработки, что потом переходило в постоянное проживание. В основном, это были жители нечерноземных областей со скудными почвами и коротким сельскохозяйственным периодом. В особенности, с Верхней Волги, прибывавшие, как правило, водным путем, и с Северо-Запада России, пребывавших по железной дороге – для них существовали и удешевленные тарифы – из Ярославской, Костромской, Новгородской, Псковской, Тверской губерний. И самой Петербургской губернии.

К примеру, из Шлиссельбургского уезда приезжало ежегодно 15 тыс. крестьян, которые занимались извозом и, как бы сейчас сказали, работали в коммунальном хозяйстве. В том числе занимались вывозом снега, нечистот и «золота», то есть фекалий. То самое «золото» в Шлиссельбургском уезде с его бедными почвами использовалось как удобрения. Ярославцы, которых в Петербурге было особенно много, считались умелыми в разнообразных ремеслах и оборотистыми, склонными к торговле, «себе на уме», к тому же приятной наружности и не отличающимися особой нравственностью. Что относилось к ярославцам обоего пола. В самом деле, это были люди, как правило, находящиеся в долгом отрыве от своих семей. Ежегодно в Воспитательный дом приносили до 10 тыс. незаконнорожденных детей, которые затем передавались в крестьянские семьи, где имелась корова, на воспитание. За содержание питомцев воспитатели получали в год при возрасте ребенка до 2-х лет – 30 руб., до 6-ти – 24 руб., до 15-ти – 18 руб.

Городская промышленность развивалась не столь быстро ввиду медленной оборачиваемости капиталов в огромной стране, еще лишенной развитой железнодорожной сети. Поэтому значительная часть трудовых мигрантов, лишенных каких-либо квалификаций, не могли найти работу с достаточным уровнем оплаты, брались за низкооплачиваемый неквалифицированный труд или довольствовались случайными заработками. Но, в то же время, появляется тогда и рабочая аристократия, квалифицированные кадры с заработками, не меньшими чем у представителей низшей бюрократии…

Плотники зарабатывали до 100 руб. в год, маляры до 150 руб., металлисты еще больше. Разбогатевшие в столице ярославцы, если возвращались на малую родину, то строили обширные хоромы, в пять, семь окон, с мезонинами и галереями.

Количество отходников в Костромской губернии было так велико, что во многих местностях все полевые работы выполнялись исключительно женщинами.

Прибывали в Петербург и татары из Казанской, Симбирской, Пензенской, Нижегородской губерний, которые занимались разносной торговлей и торговлей лошадьми; обращались к ним почему-то: «князь».

Финны, которых прибывало в столицу чрезвычайно много, ежедневно заполняя рынки, продавали молочные продукты, рыбу, ивовые прутья и ивовую кору. Как и столетием позже финляндское благополучие держалось на торговле с Россией. Часто в финские семьи передавали детей из Воспитательного дома – для воспитания за казенные деньги. Занимались финны и колкой льда для тогдашних холодильников – ледников, сохраняющих продукты.

Ехали в Питер также разорившиеся мелкопоместные землевладельцы, чье положение ухудшилось после реформы 1861 г.

Быстрое пополнение городского населения несло с собой и бурный рост торговых площадок.

Весь Невский проспект по линии первых этажей представлял собой сплошной магазин. В Гостином дворе было 300 торговых залов, некоторые из которых принадлежали непосредственной производителям, например, Нарвской и Невской ниточной мануфактурам, фабрикам Торнтона и Саввы Морозова. На втором месте по обороту стоял Пассаж с 60 торговыми залами. Принадлежал он сперва обуржуазившемуся аристократическому семейству Стенбок-Ферморов, а в конце XIX в. был выкуплен княжной Барятинской и стал приданым ее дочерей. Так что вскоре Пассаж принадлежал уже князьям Барятинским и Щербаковым, почетным гражданам Мальцевым и графам Апраксиным. В 1900-х Пассаж достроили по проекту Н. Козлова, он получил третий этаж, колонны на входе, был реконструирован театральный зал.

Для того, чтобы представить масштабы снабжения огромной имперской столицы, расположенной в нечерноземном северо-западном углу России, то достаточно обрисовать, как осуществлялось снабжением Петербурга мясом. Рефрижераторных вагонов тогда не было и мясо прибывало по железной дороге или «гоном» в живом виде. В 1885, к примеру, в Петербург было доставлено для забоя около 150 тыс. голов взрослого крупного рогатого скота с юга России и 27 тыс. из Прибалтики и центрального региона, плюс 100 тыс. телят, 44 тыс. свиней и поросят, 14 тыс. баранов. Далее мясо шло на розничную продажу в 1020 мясные лавки Петербурга. Притом душевое потребление мяса петербуржцами значительно превышало таковое у парижан и берлинцев и лишь немного уступало Лондону.

Видимо столь активное употребление белковой пищи было причиной высокой деловой активности горожан, само собой не всегда приводящее к положительным результатам, но весьма приметное. «Петербургский житель вечно болен лихорадкою деятельности; часто он в сущности делает ничего, в отличие от москвича, который ничего не делает, но "ничего" петербургского жителя для него самого всегда есть "нечто": по крайней мере он всегда знает, из чего хлопочет».[194]

Интересно, что Петербург стал по-настоящему морским портом и в него смогли заходить океанические суда лишь в конце XIX в. До этого большие суда разгружались на малые на рейде Кронштадта или в Кронштадтской гавани, а те уже заходили в устье Невы. В 1878 году началось строительство глубоководного морского канала от Кронштадта в устье Невы, к Гутуевскому острову, грандиозное по размерам (как и строительство дамбы 120 лет спустя). Оно закончилось в мае 1885, обошлось в 10 млн. тогдашних рублей, притом было вынуто 900 млн. пуд земли. В Петербурге грузы теперь выгружались или на набережных Большой Невы – у 9-ой линии Васильевского о-ва, на Калашниковской набережной (с 1952 Синопской), куда приходили и суда с зерном по внутренним водным путям. Или же в Гутуевском порту, где шла перевалка в вагоны Путиловской железнодорожной ветви, соединяющейся с Николаевской (позднее Октябрьской) дорогой.

В 1886 г. из-за границы прибыло в Петербург 1811 судов, из которых русскими было лишь 132. Собственно, превратить Россию в морскую державу – в чем заключалась мечта Петра Великого – так и не удалось. Владельцы морских просторов и морских коммуникаций, получающие от этого огромные прибыли – британцы – всеми средствами, включая военные, уничтожали конкурентов. Географические особенности также не способствовали развитию русского торгового флота, незамерзающих портов у нас практически не было. Не было русских баз ВМФ на океанических коммуникациях, способных защитить торговый флот. Отсутствовала и государственная воля – создать, например, при помощи протекционистских мер вроде британского Навигационного акта, наиболее благоприятные условия для развития собственного флота. Крупный торговый флот у нас появится только в позднесоветское время, когда ВМФ, выстроенный адмиралом Горшковым, будет ходить по всем океанам…

В 1884 г. в Петербург морем было доставлено грузов на 63,4 млн. руб., в том числе вин на 6 млн. руб., в т.ч. 217 тыс. бутылок шампанского. Также 6 млн. штук апельсинов и лимонов и 500 тыс. фунтов винограда. Выгрузкой и погрузкой в порту занимались артели, а не наемные рабочие, что означало более высокие заработки.

Классицизм в городской архитектуре уже вышел из моды, многие здания сооружались в подражании стилям далекого прошлого – византийскому, венецианскому, ренессансу, русскому. Так здание банка М. Вавельберга на Невском, 9 было построено М. Перетятковичем по образцу дворца дожей в Венеции и облицовано серым сердобольским гранитом. Большой критике подверглось здание американской компании «Зингер», производителя швейных машинок, с декоративно-рекламной башней. Критиковали и дом Торгового товарищества братьев Елисеевых на углу Невского и Малой Садовой с огромными зеркальными витринами и нагромождением скульптур на фасаде, олицетворявшими Промышленность, Торговлю, Искусство и Науку. Но со временем эти здания сделались визитными карточками Невского. Храм Воскресения Христова на крови, девятиглавый храм на месте убийства императора Александра II террористами-народовольцами, был построен в 1883 – 1907 гг. в традициях русской архитектуры по проекту А. Парланда и архимандрита Игнатия (Малышева). Надо отметить и Храм Феодоровской иконы Божией Матери, что построен в неорусском стиле по проекту С. Кричинского, где сочетались мотивы древнерусской архитектуры с модерном, с многократно повторяющейся ассиметрией. (Увы, большинство памятников архитектуры в неорусском стиле было уничтожено в послереволюционные годы – не нравился он интернационалистам.)

Аналогом архитектурных поисков рубежа XIX и XX веков для сферы живописи и декоративного искусства можно считать «Мир Искусства» – объединение преимущественно петербургских художников (А. Бенуа, Е. Лансере, М. Нестеров, М. Врубель и др.), некоторые из которых углублялись в русское культурное наследие, включая религиозный и фольклорный пласты. Мирискуссники выступали против господства утилитарности в живописи, в том числе подчинения ее политическим задачам, чем, например, занимались многие художники-передвижники и И. Репин. Обширные задачи по созданию преемственности от древнерусского творчества ставило «Общество возрождения художественной Руси», членами которого были В. Васнецов, М. Нестеров, И. Билибин, Н. Рерих, но его деятельность была остановлена революционным 1917 годом…

Основными объектами строительства в Петербурге того времени стали доходные дома. Ввиду высокой стоимости земли, застройка была плотной, а на смену большим внутренним дворам пришли тесные дворики-колодцы. Детство автора этих строк прошло в квартире, выходящей окнами на один из таких и, прямо скажем, они производят гнетущее впечатление…

Начиная с 1870-х, повышалась этажность зданий. Тем не менее, Петербург не рос ввысь, ибо по строительному уставу 1857 года «высота возводимых вновь в С.-Петербурге частных домов, во сколько бы этажей оные не были, не должна вообще превышать ширину улиц и переулков, где они строятся, измеряя высоту сию от тротуара до начала крыши». Такое решение возможно способствовало доступности солнечного света на нижних этажах, но препятствовало развитию строительных технологий.

Советские искусствоведы неодобрительно отзывались о памятнике Екатерине Великой, воздвигнутом в 1873 в Александринском саду, и одобряли памятник Александру III, открытый на Знаменской площади (ныне пл. Восстания), но своеобразно. Не потому, что он был воздвигнут «державному основателю Великого Сибирского пути», а потому что-де являлся «убийственной сатирой на реакционную эпоху». Приводились притом слова И. Репина, что император «с тупой ограниченностью, самодовлеющей тьмою – все также будет стоять за все отжившее, невежественное на своем буйволе». Сам Репин, дико перехваленный в советское время и в нынешнем Киеве, где его записали в почетные украинцы, отличился лишь живописными фейками вроде «Ивана Грозного, убивающего своего сына» (как же «убил», если они находились друг от друга на расстоянии десятков верст) и «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» (только султан такого письма не приметил). На Западе очень любят его картину «Бурлаки на Волге», хотя в это время на российских реках уже вовсю шла замена ручного труда на паровые буксиры, а сцены, где мужчины и женщины, причем пожилые, тянут суда, была обычной для Нидерландов вплоть до середины XX в. «Отжившее» императора Александра III – это Транссибирская магистраль и национализация значительной части железных дорог, это быстрый рост русского народного хозяйства, защищенного покровительственными тарифами, это освоение просторов северной Евразии русским земледельцем, это новый расцвет русского искусства, это запрет чиновникам заниматься бизнесом, а «передовое» Репина – это террористы, сепаратисты и тупые фанатики.

В 1927 на боковой стороне постамента было высечено четверостишие дешевого рифмоплета Демьяна Бедного (Е. Придворова).

Мой сын и мой отец при жизни казнены,

А я пожал удел посмертного бесславья:

Торчу здесь пугалом чугунным для страны,

Навеки сбросившей ярмо самодержавья.

Поэт Придворов, кстати, начинал с вполне промонархических виршей, потом стал Бедным, троцкистом и фронтменом литературного объединения РАПП, лидер которого Авербах предлагал «одемьянить всю советскую литературу», то есть сделать ее русофобской и примитивной как собачий лай. Наконец, Демьяна Бедного в эпоху Сталина лишили привилегий, автомобиля «Форд» и пнули под зад со всех постов за «огульное охаивание России и русского». Самодержавие, что вообще-то означает сильное независимое от внешних сил правление, вернулось в Россию, хоть и в новых формах, также и в советскую литературу вернулась эстетика и этика высокой русской культуры предыдущего века. А Придворов, вызывавший отвращение у Иосифа Виссарионовича, помер бесславно и вспоминается только как примитивный русофоб. Впрочем, дело его живет в «творчестве» нынешних либеральных креаклов и, особенно, на его родине Украине.

В 1862 было образовано товарищество для постройки трех линий железных дорог в центре города, а в августе следующего года началось движение конки. От Адмиралтейской площади по Невскому проспекту до Николаевского вокзала, от Адмиралтейской площади по Конногвардейскому бульвару на Васильевский о-в, от Невского проспекта по Садовой до Никольского рынка. Пассажиров перевозили с 9 утра до 11 вечера, а ночью перевозились грузы. Движение было тактовым, каждые 10 или 15 минут. Постепенно конные железные дороги протянулись по всему городу. В 1870-е на «империал», то есть, на верхнюю площадку вагона стали вести винтообразные лестницы и подниматься стало туда безопасно и, как говорилось, без оскорбления «чувства благородной скромности и стыдливости».

В 1879 на Невском – у Александринского театра – впервые зажглась электрическая лампочка, но не Ильича, а изобретателя П. Яблочкова. Через пару лет товарищество «Электротехника» предложило свои услуги по освещению Невского проспекта, но быстро вылетело в трубу. Проектом освещения центра города занялась немецкая фирма «Сименс и Гальске», но дело тормозилось, пока не была устроена первая электростанция – в декабре 1883 А. Троицким и впоследствии знаменитым изобретателем А. Поповым на барже у левого берега Мойки около Полицейского моста. Благодаря этому в 1885 был освещен Невский проспект от Аничковского дворца до Знаменской площади. Затем появились еще две электростанции, одна плавучая, на барже у правого берега Фонтанки возле Аничковского дворца, другая во дворе дома №27 на Невском проспекте. К 1896 на Невском было 86 уличных ламп, 367 ламп в магазинах и 960 ламп в общественных местах и одном частном доме. Вольфрамовые нити еще не применялись и каждое утро фонарщик «вынимал из зажимов внутри него (фонаря) и бросал тут же на тротуар обгоревшие… угли, в виде крепко прессованных палочек толщиной в палец взрослого мужчины, и вставлял новые».[195]

В бурный на технические достижения конец XIX века Петербург обзавелся еще одной приметой современности. В октябре 1882 в городе зазвонил телефон. От главной станции на Невском, 26 были протянуты семь магистральных линий в различные части и концы города. А для горожан вскоре на Невском были открыты переговорные пункты (таксофоны), где за 25 копеек (цена нехитрого обеда) можно было проговорить пять минут. Конечно, отправить письмо было куда дешевле (3 коп.) Интересно, что телефонное дело (высокотехнологическое на тот момент) весьма способствовало внедрению женского труда. В телефонисты брали высоких женщин, исходя из размеров используемого оборудования, притом незамужних, «дабы лишние думы и заботы не приводили к лишним ошибкам при соединении». Надо заметить, что от той телефонии, весьма несовершенной – соединение порой стоило большого ожидания и немалых нервов – происходит и наш нынешний интернет.

В марте 1889 на участке Невского от Знаменской площади до Адмиралтейства было произведено испытание трамвая с аккумулятором. Публика с энтузиазмом приняла в этом участие, беря места с боя. Однако вагон с аккумулятором, что говорится, тогда не «взлетел»; и по улицам Питера и еще дюжины российских городов уже к началу XX в. стали ходить трамвая, питаемые от проводов.

Владельцы конных железных дорог в Петербурге как могли мешали приходу электротранспорта на улицы города, так что рельсы для трамваев прокладывали даже по льду Невы. (Надо заметить, что невский лед немало использовался для перевозок и до появления общественного транспорта – конькобежцы, именуемые «каталями», перевозили через реку на санках до 200 пассажиров в день, причем трасса готовилась ими с помощью дополнительного полива.) Первая настоящая трамвайная линия начала работать только в сентябре 1907, соединив Большой проспект Васильевского о-ва с Адмиралтейством, следом возникла линия, ведущая по Садовой от Покровской площади (ныне Тургенева) до Невского проспекта, и линия, проходящая от Николаевского вокзала до Адмиралтейства.

В мае 1896 в Петербурге появился еще один вид транспорта – такси. Тогда Городская дума разрешила движение в «бензомоторах» от Знаменской площади до Адмиралтейской, и от здания Публичной библиотеки до Новой деревни.

В 1910 Невский на всем протяжении замостили торцом – скорость движения автомобилей согласно правилам, принятым Городской думой, не должна была превышать 12 верст (12,8 км) в час.

К сожалению, общественные потрясения приближались с куда большей скоростью.

Те страшные испытания, что выпали на долю Петербурга в начале XX века, во многом были последствиями имитационно-западнической политики эпохи Александра II. Можно бездумно повторять про «гнилое самодержавие», но как раз разрушительными показали себя силы либерального реформаторства. И то, что произошло в Петрограде пятьдесят с лишним лет спустя, определилось теми неверными решениями, которые были сделаны в Петербурге реформаторами в начале правления Александра II.

«Реакционер» Николай I так и не решился резким взмахом пера отменить крепостное право. Однако его экономическая и социальная политика была нацелена на увеличение благополучия крестьян, государственных и крепостных, на преодоление последствий череды сильнейших засух, мучивших Россию на протяжении 1830–1840-х гг.

«Николай Палкин» думал о простом человеке. Государственное крестьянство стало при нем гораздо многочисленнее, богаче и свободнее, в том числе и благодаря переселенческой политике. А крепостное право уходило де-факто вместе с тем, как разорившиеся поместья закладывались в государственные (иного варианта не было) кредитные институты[196]. По словам Ключевского: «Постепенно сами собой дворянские имения, обременяясь неоплатными долгами, переходили в руки государства»[197].

А при либеральном Александре II землевладельческая олигархия заложила под тысячелетнюю российскую государственность колоссальную мину.

Либерально-буржуазная реформа 1861 (проведенная по декабристским канонам, хотя и в смягченном виде) урезала количество земли, которым реально располагало крестьянство – на 40-70%. И породила массу малоземельных крестьян. Бывшие владельческие крестьяне имели теперь земли намного меньше, чем до прославленной реформы. Разделение помещичьих и крестьянских земель шло с «отрезками» в пользу помещиков. Многие крестьяне и вовсе брали минимальные «даровые» наделы (0,75 десятины), за которые не надо было вносить выкупные платежи; и с ростом и дроблением крестьянских семей с них невозможно было прокормиться.

Еще одним следствием реформы стала усилившаяся чересполосица, разбросанность земельных участков у крестьянина — ведь землевладельцы «отрезали» себе лучшие земли.

Правительство тут же влезло в долги перед Ротшильдами – которые, кстати, активно финансировали антиправительственную агитацию – и продало англосаксам Аляску, чтобы выплатить компенсацию помещикам за их утраченную «частную собственность». (Кстати, и самая идея торговать русскими землями было чисто либеральная, и первой пришла в голову брату императора вел. кн. Константину Николаевичу после прочтения статьи А. Серно-Соловьевича в книге «Голоса из России», изданной Герценом в Лондоне в 1860 г.[198])

За свое основное средство производства, землю, крестьянам пришлось еще платить государству, которое взяло их «долг» помещикам на себя – помощью выкупной операции, растянувшейся на многие десятилетия.

Не получая дешевых кредитов (система госкредита в реформу рухнет первой), крестьянское хозяйство погашало задолженность вывозом всё дешевеющего хлеба — и крестьянство всё более недоедало. Ростовщический капитал начинает разорять деревню, нести в нее долговое рабство.

Выколачиванием недоимок и долгов из крестьянина будет заниматься не помещик и не мироед, а государственный чиновник, на него будет обращаться ненависть.

Со времени «освобождения» идет быстрое расслоение крестьянства, причем самым массовым слоем со временем становятся бедняки.

Скорее всего, либеральное правительство хотело сделать всё по-​английски, чтобы малоземельные и нуждающиеся крестьяне уходили в города, вкалывать на фабриках. Однако в России не было тех источников роста промышленного капитала, как в британской метрополии, которые получала огромные средства от ограбления колоний, и не имелось возможности отправлять массы обезземеленных за океан. А для ускорения оборачиваемости оборотных средств огромная страна нуждалась сперва в создании обширной транспортной инфраструктуры.

В условиях низкого душевого производства хлеба, обусловленного коротким периодом сельскохозяйственных работ, то есть самой природой, выкупные платежи у большинства русских крестьянских хозяйств отнимали не только излишки, но и необходимый продукт. Все это приведет с лагом в несколько десятилетий, что крестьянство перестанет быть опорой государства. Социальный котел булькал всё сильнее, однако не было и близко той жестокой системы наказаний для недовольных, каковая существовала в той же Британской империи. «Свобода», в ее либеральном варианте, оказалась хуже барщины и оброка. Когда-то в Англии обезземеливающееся, нищающее и пролетаризирующееся крестьянство обеспечило промышленную революцию, у нас оно обеспечит гражданскую войну…

Фритредеры предопределили роль России на периферии мировой капиталистической системы с функциями экспортера дешевого зерна и прочих видов сырья, и открытыми настежь воротами для западных фабричных товаров. То есть, в роли максимально выгодной для западного ядра капиталистической мировой системы.

В 1857 российское правительство приняло либеральный таможенный тариф – министром финансов был М. Рейтерн, убежденный фритредер и позднее организатор продажи Аляски Соединенным Штатам.

Но идеологов либерализма постигла неудача.

Крестьянское малоземелье и долговой пресс, созданные с благой либеральной целью — превратить крестьян в пролетариат, а помещичьи имения в крупные капиталистические хозяйства — вели к разорению земледельцев, но не спасало от разорения и помещиков. Разрешенная реформой полная приватизация поместий уже в 1860-х гг. привела к масштабному выводу земельной ренты за рубеж: до 200 млн. руб. за первые шесть лет после реформы. Типичной фигурой высшего общества стал землевладелец, продавший свое нерентабельное имение или сдавший свою землю в аренду крестьянской общине или заложивший ее банкиру и прожигающий состояние даже не в Петербурге, а в Париже или Ницце — под звук пробок, выбиваемых шампанским, и смех обворожительных мадмуазелей.

Усилившееся крестьянское малоземелье и колоссальная задолженность общины после 1861 г. не были нечаянным следствием благих помыслов. Напротив, либеральные реформаторы позаботились об этом в первую очередь.

Для либералов прогрессом считался повсеместный приход капиталистических отношений (а для наиболее радикальных господ еще и ослабление «самодержавия», т. е. государства). То, что такой «прогресс» вел Россию на эксплуатируемую периферию капиталистического мира, за счет которой Запад производил накопление капиталов, наших либерал-догматиков особо не волновало. Собственно, это и было прямой целью для либералов и промежуточной целью для революционеров (так-де быстрее придет революция). И те и другие хотели «войти в Европу», хотя бы в виде бифштекса на европейском столе.

Казалось бы, из создавшейся ситуации должно прямо вытекать всяческое содействие переселениям и колонизации новых земель. Но все обстояло прямо наоборот.

Согласно либеральной идеологии, те крестьяне, что испытывают недостаток земли, должны идти батрачить на крупных земельных собственников, гонящих сельскохозяйственное сырье на экспорт. Совсем как в Пруссии. Или отдавать свои дешевые рабочие руки городским капиталистам, как в Англии. Отселение же крестьян в дальние края несёт лишения сырьевой олигархии. У нее не будет батраков, к ней перестанут течь арендные платежи, ее земля упадет в цене. Да и городским капиталистам придется несладко — повысится стоимость рабочей силы. В общем, кошмар: капитал не копится, не растет банковский счет.

Более тридцати лет после реформы 1861 г. оказались периодом всяческих помех и ограничений на самых важных направлениях колонизации.

В середине XIX в. наметились три основных района, нуждавшихся в отселениях. Это, во-первых, старые черноземные области, Воронежская, Курская, Тульская, Рязанская и отчасти Харьковская, — те самые, что с середины XVI в. и до середины XIX в. сами были центрами притяжения земледельческой колонизации. Теперь крестьяне этих губерний страдали малоземельем.

За предшествующие два с половиной века сельскохозяйственного освоения, проводимого совместными усилиями государства и народа, бывшее Дикое поле обзавелось густым населением. Так, согласно данным статистика Арсентьева, в 1846 г. в старых черноземных «житницах» плотность населения составляла: 2170 душ на кв. милю в Курской губернии и 2350 — в Тульской. А скажем, в перешедших к нам от Польши Минской губернии — 620 душ, Курляндской — 1050, в перешедшей от Турции Бессарабии — 950 душ (несмотря на то что на этих землях условия для земледелия были более благоприятными, чем в центральной России).

Если в 1788 г. посевы в Тульской губернии занимали 46,7 % всей площади сельскохозяйственных земель, то в 1859 г. — 99,2 %! Исчез резерв пашенных угодий — перелоги, залежи, внеочередные пары, – который дополнял трехпольную систему.

К 1890-м гг. размер душевых наделов в старом Черноземье часто составлял менее 2 дес., а 6 % крестьян вообще оказалось безземельными. Свободных земель не осталось, под пашню пошли выгоны и сенокосы, что сокращало поголовье скота, являвшегося источником не только молока и мяса, но также и натуральных удобрений. Вырубка лесов привела к тому, что и на обогрев крестьянских жилищ шел навоз. Почвы выпахивались, теряли естественное плодородие.

Арендные цены на землю с 1860-х к 1890-м гг. выросли на 200–300 %![199]

В начале XIX в. душевой сбор в старом Черноземье превышал 34 пуда зерна, к 1860-м гг. упал до 26,4, к 1900 г. снизится до 25 пудов.

Другим краями, которые играли роль резервуара для переселенцев, были Малороссия (Полтавская, Черниговская губернии) и Юго-Западный край (Волынь, Подолия, Киевская губерния), где крестьянство также испытывало нехватку земли и не могло решить земельный вопрос за счет аренды. Арендные цены здесь были высоки из-за распространения высокорентабельных плантаций сахарной свеклы, подсолнечника, табака.

Еще одним регионом, нуждавшимся в отселениях, было Среднее Поволжье: Нижегородская, Казанская, Симбирская губернии, которые также до середины XVIII в. служили аттрактором для земледельческой колонизации. Здесь значительная часть крестьян получила небольшой четвертной надел. К концу XIX в. с увеличением населения и дроблением крестьянских семей многие наделы уже не превышали ничтожных 0,7 – 0,8 дес., с которых невозможно было прокормиться.

Для перехода крестьянина из одного общества (общины) в другое, согласно Положению от 19 февраля 1861 г., требовалось: отказ от мирского надела, уплата всех недоимок, отсутствие бесспорных денежных обязательств, увольнительный приговор прежнего общества, приемный договор общества будущего причисления. В некоторых случаях внесение всех выкупных платежей. Многовато, одним словом. Возможности для переселения на свободные казенные земли оставались открытыми лишь для некоторых узких категорий сельского населения вроде прибалтийских батраков.

Некоторые послабления были приняты для потока переселенцев, текущего через все препоны в Уфимско-Оренбургский край с его черноземными степями и лесами по долинам рек (до 120 тыс. человек за 1870-е гг.). Но и здесь процесс отвода казенной земли финансировался кое-как, и колонисты в массе свой лишь арендовали земельные участки у башкирских родов.

Если не считать Алтая и далекого Приамурья, то с 1862 по 1873 г. в Сибирь легально пришло только 2800 семей, с 1874 по 1878 г. — всего 8 семей.

Исключением в общей антиколонизационной политике времен Александра II были поощрительные правила заселения Амурского края, Приморской области («крестьянами, не имеющими земли, и предприимчивыми людьми всех сословий, желающими переселиться за свой счет»), а также кабинетских земель Алтайского округа.

В целом, 1860–1870-е гг. оказались периодом неиспользованных колонизационных возможностей, несмотря на то, что многие районы центральной России воочию и в статистических данных показывали и рассказывали, как страдают от аграрного перенаселения и то, что крестьянин не хочет наниматься в батраки к крупному земельному собственнику.

Россия, в самом деле, значительно увеличила экспорт зерна, с 11,5 млн. гектолитров в 1844–1853 гг. до 89 млн. во второй половине 1870-х гг. Однако на понижательной фазе кондратьевского цикла цены на зерно на мировом рынке все время падали, и к концу XIX в. они были в три раза ниже, чем в 1860-х гг. США, Канада, Аргентина, Австралия, страны с гораздо более удачными природно-климатическими условиями, ввели в оборот огромное количество свободных земель (свободными они стали после очистки от коренного населения) и завалили рынки дешевым зерном.

Проводимое российскими либералами наращивание хлебного экспорта снижало норму потребления в стране, уменьшало запасы в мелких крестьянских хозяйствах и не приносило необходимых средств в индустриализацию.

Деньги, вырученные крупными землевладельцами и оптовиками за вывезенный хлеб, текли в том же направлении, что и деньги, полученные помещиками от выкупной операции и сдачи земли в аренду, — потребительски расходовались на Западе, не превращаясь в российские промышленные инвестиции.

А для проведения индустриализации оставалось полагаться на западные кредиты и инвестиции. Это означало запаздывание при переходе от второго технологического уклада (паровая машина) к формирующемуся третьему (электротехника, химия, стальной прокат) – западный капитал не собирался создавать конкурентов для себя в России и терять технологическую ренту.

Население крестьянской России выросло на 50 % с 1860 до 1890-х гг., его излишки вовсе не поглощались городами, меж тем земельный фонд крестьян увеличился менее, чем на 20 %, и то в основном за счет покупки земель у помещиков.[200]

Накопление капитала по либеральным рецептам оборачивалось обнищанием крестьянской массы. А либеральные «мыслители», прямые виновники нищеты, старательно канализировали поток негативных эмоций в сторону монархии.

Двадцати лет «без потрясений», потерянных в 1860–1870-х гг., не хватит в критический период начала XX в., когда ненавистники России сделают ставку на разрушение российского государства при помощи горючего недовольства крестьянской массы.

Лишь в 1880-е гг., при Александре III, государственные мужи стали осознавать масштаб проблемы и думать о том, как открыть краны для переселенческих потоков.

Вообще вклад этого императора в укрепление России велик. В условиях противостояния с хищной Британской империей (которая шла по костям туземцев, расширяя свои владения) Россия смогла утвердиться в Средней Азии и на Дальнем Востоке, и начала строительство транспортной инфраструктуры необходимой для закрепления там. Император вел дело к изживанию феодальных пережитков, общим обязанностям, общему языку администрации и образования – русскому, общим законам для всей империи. Число церковно-приходских школ (бесплатных начальных училищ) за недолгое правление Александра III выросло в полтора раза. В знаменитом циркуляре о «кухаркиных детях» речь шла о детях из семей вовсе не крестьян, а обслуживающего персонала и мелкой буржуазии (кучеров, лакеев, поваров, лавочников). И поступающих вовсе не в начальные школы, не в реальные училища, а в гимназии (где они попадали под массированное воздействие либеральной и антигосударственной пропаганды). Заметим, что в «передовой» Англии до 1870 года даже начальное образование было исключительно платное и частное, а уж школьное образование, сравнимое с нашими гимназиями, было доступно лишь представителям богатых слоев населения, юным джентльменам.

Великий ученый Д. Менделеев принял деятельное участие в создание таможенного тарифа 1891 года, принятом правительством Н. Бунге и покровительствующего развитию отечественной промышленности, ибо, как он писал: «… протекционизм как проявление государственности… непременно будет жить и владеть умами людей, понимающих великое значение самобытного внутреннего экономического, а через него и всякого иного развития отдельных стран».[201] Среди прочих деяний Менделеева в этот период можно отметить и его идеологию ускоренной индустриализации. «О возбуждении промышленного развития в России» (1884) и другие его работы показывали, что ориентация на экспорт сырья и импорт промышленных товаров губительна для страны в условиях быстрого роста ее народонаселения. Притом Менделеев полагал, при развитии индустрии надо сохранять общинные артельные формы организации труда на предприятиях – что было использовано уже в сталинскую индустриализацию, – писал он и о необходимости создавать фабрики и заводы при сельских общинах. И возможно задавал при этом задел на отдаленное будущее, когда большие корпорации будут потеснены небольшими производствами, использующих глубокую переработку местных ресурсов, в том числе вторичного сырья (мусора, отходов), а аддитивные технологии будут способствовать возрождению на новом уровне самодостаточной домашней экономики. Писал Менделеев и о широком использовании возобновляемых источников энергии – энергии Солнца, ветра и морских приливов, внутреннего тепла Земли, разности температур разных слоев воды в океане.[202] Надо отметить и его конкретный вклад в развитие нескольких хозяйственных отраслей. Благодаря ему у нас появились первые в мире нефтепроводы и суда-танкеры, он разработал и внедрил технологию производства бездымного пороха, предложил технологию подземной газификации угля и даже занимался организацией первой русской ледокольной экспедиции в Северный Ледовитый океан…

Закон «О добровольном переселении сельских обывателей и мещан на казенные земли», обнародованный 13 июля 1889 г., разрешал переселение без увольнительных приговоров от крестьянских обществ. Недоимки и выкупные платежи теперь переводились на общества прежнего причисления. Они в свою очередь забирали невыкупленные наделы уходящих крестьян.

На рубеже 1880–1890-х гг. начинается переселенческий бум, связанный с законом 1889 г. и подхлестнутый неурожаем 1891–1892 гг. (голод наглядно показал, насколько опасна либерализация поземельных отношений в стране с такими природно-климатическими условиями, как Россия, — правда, поняли это немногие).

Если в середине 1880-х гг. ежегодное число переселенцев в Сибирь составляло 30–35 тыс. человек, то в 1889 г. достигло 40 тыс., а в 1892 г. — 92 тыс.

Бывшие помещичьи обычно водворялись в Западной Сибири, более состоятельные государственные крестьяне добирались до Восточной Сибири и Дальнего Востока.

К концу XIX в. переселения в пределах европейской России стали затухать. Заполнились новороссийские степи и Предкавказье. К 1896 г. отвод земель в Уфимской и Оренбургской губерниях допускался только для местных малоземельных жителей. Азиатская часть страны окончательно сделалась главным «потребителем» переселенцев.

Самовольные переселенцы обращают свое внимание на киргиз-кайсацкие степи. В 1883 г. в пустынной Тургайской области возник город Кустанай, а уже через несколько лет в нем проживало 16 тыс. человек, да и вокруг образовалось целое созвездие крестьянских поселений, с числом жителей около 9 тыс. Много самовольных переселенцев устремилось в район Актюбинска.

В 1888 г. переселение в Тургайскую область было разрешено официально, но только в города. Крестьяне-переселенцы вынужденно селились в Актюбинске и Кустанае, где сначала пользовались землей в черте города, потом начинали арендовать ее у киргиз-кайсацких родов.

«Степное положение» от 1891 г. еще раз защитило интересы туземного населения и дало право на сдачу земель в аренду лишь киргиз-кайсацким волостным правлениям. Большинство арендных соглашений стало незаконным, русские крестьяне оказались на птичьих правах.

Наконец в 1892 г. (критическое время неурожая в европейской части России) переселенческие поселки в киргиз-кайсацкой степи получили официальный статус, и им были отведены земли. Псевдогорожан зачислили в сельские общества и волости.

В начале 1890-х гг. годовое число переселенцев в Сибирь подошло к стотысячной отметке, достигло 120 тыс. в 1895 г. и 200 тыс. в 1896 г. — в связи с открытием движения по Транссибу и поощрительной политикой правительства.

Всего с 1887 по 1897 г., за время первого переселенческого бума, в Сибирь переселилось 842,5 тыс. человек. Более всего поселенцев осело в Томской губернии, где предпочтение отдавалось западной степной части Алтая.

До постройки железных дорог основной поток переселенцев в Сибирь шел через Тюмень, оттуда растекался по рекам Обского бассейна или уходил по Сибирскому тракту на Ишим, Омск, Томск. Другой путь вел от Самары на Оренбург и далее к Омску. После того как от Перми на Тюмень в 1885 г. прошла железная дорога, по ней прибывало 90 % переселенцев в Сибирь.

Весной 1890 г. в Тюмени скопилось 15–18 тыс. человек, которые ждали здесь открытия навигации. Временные пристанища были переполнены. Большинство находились под открытым небом. Бедным людям в небольшом городке практически невозможно было снять себе жилье.

Впрочем, такие картины переселения не были чем-то исключительным. «Благополучная Европа» видела куда более страшные сцены.

Постреформенные страдания русского крестьянства, в общем, происходили на фоне мирового наступления капитала на общину и мелкотоварное производство, — это сопровождалось многочисленными жертвами.

Полувеком ранее страшный голод опустошил Ирландию, убив полтора миллиона человек из восьмимиллионного населения. Земля у коренного населения там была конфискована еще в XVII столетии.[203] Всё, что им было дозволено – арендовать у лендлорда клочки земли (у половины земледельцев составлявшие меньше полугектара), с которых можно было кое-как прокормиться с помощью неприхотливого картофеля. Притом за арендованный надел надо было либо отдавать большую часть денег, вырученных от продажи урожая, либо отрабатывать на полях лендлорда. Но в 1840-х картофель был поражен грибковой болезнью, а лендлорды стали переходить от выращивания зерновых к интенсивному животноводству и массово сгонять мелких арендаторов с земли.[204] Правительство самой богатой страны в мире так и не собралось оказать какую-либо существенную помощь своим умирающим подданным. Голод 1845–1846 гг., обусловленный английской капитализацией Ирландии, выбрасывал за пределы этой несчастной страны массы истощенных людей, до трети из которых не могли пережить пути из-за дистрофии и тифа.

И 1880–1890-е гг. были временем массового выселения из стран, где происходили быстрый переход к товарному сельскому хозяйству и высвобождение излишков сельского населения. По-прежнему быстро пустела Ирландия, началась массовая эмиграция из Италии, Испании, Швеции, Австро-Венгрии. Из Норвегии уехало столько людей, сколько в ней проживало в 1820 г.

На палубах и в трюмах уплывали они за океаны, и можно представить, каких жертв стоило бы переселение, если бы вместо относительно короткого морского пути европейцам предстояла такая же длинная дорога, как русским.

К чести российского государства, ему удалось довольно быстро купировать ужасы переселения. Комиссия сенатора князя Г. Голицына, исследовавшая положение переселенцев, и переселенческие чиновники (почти все добросовестные люди) привлекли внимание правительственных верхов.

Особый правительственный комитет, занимавшийся помощью голодающим крестьянам, стал ремонтировать и расширять бараки в Тюмени, переселенцам пошла продовольственная помощь.

С 1895 г. начинается движение по Транссибу, и Тюмень теряет значение транзитного пункта.

За 14 лет, с 1891 по 1904 г., казной было проложено 9288 км основного пути Транссибирской магистрали. Ее подвижной состав включал 1200 паровозов и 26 тыс. вагонов.

Создание Сибирской железной дороги не только способствовало переселению, но и придало ему организацию.

Особый комитет Сибирской железной дороги был учрежден высочайшим рескриптом в 1892 г.

Деятельность его наглядно показывает, насколько гуманными могут быть технологические новации.

Постройка великой магистрали привела даже самых больших тугодумов в верхах к выводу, что дорога имеет смысл и окупит себя лишь при условии заселения Сибири.

Функции председателя комитета были возложены императором Александром III на цесаревича Николая Александровича, вице-председателем стал Н. Бунге.

На историческом заседании 8 марта 1895 г. комитет присоединился к мнению министра внутренних дел И. Дурново, что причины выселения «в наблюдаемом в некоторых местностях Европейской России малоземелье, в связи с проистекающим отсюда обеднением сельского населения».

В распоряжение комитета был предоставлен Фонд вспомогательных предприятий Сибирской железной дороги. Первоначальный его размер был определен в 14 млн. руб., в 1901 г. доведен 21 млн., и далее в него ежегодно добавляли 3 – 4 млн. руб. из бюджета. Эти суммы были просто заоблачными по сравнению с тем, что выделялось на переселение за все время с 1861 до 1895 г.

Комитет не был колониальной компанией в духе британской Ост-Индской или железнодорожным трестом, заботящимся только о прибыли. Он стал одним из высшим государственных учреждений Российской империи, причем совершенно на новаторских началах. Подведомственная ему территория пересекала в широтном направлении две трети территории России. Сибирь фактически стала рассматриваться как земля, относящаяся к Сибирской железной дороге.

Конечно, для министра финансов С. Витте Транссибирская магистраль была новым способом увеличить вывоз сельскохозяйственного сырья, но, тем не менее, комитет ставил перед собой системную цель — увеличить благополучие сельского населения России за счет заселения Сибири.

В 1896 г. было учреждено Переселенческое управление (вначале в составе МВД) с обширной функцией «заведования переселенческим делом».

Оно давало разрешения на переселения, заботилось об устройстве поселенцев на местах водворения и распределяло суммы, отпускаемые на переселенческое дело.

Управление также активно проводило работу по изучению районов, пригодных для земледельческой колонизации, и разрабатывало проекты законов по переселенческой тематике. Важным направлением его деятельности была информационная поддержка переселений. Оно выпускало справочные материалы для должностных лиц и пятикопеечные брошюры для народа со сведениями о Сибири, условиях переезда и устройства на новых местах.

Закон от 7 декабря 1896 г. давал право на переселение каждому крестьянину, участвовавшему в посылке ходока и сдавшему земельную долю.

Первым делом комитет Сибирской железной дороги решил обустроить в Сибири и Степном крае (киргиз-кайсацкие степи) всех самовольных переселенцев с отводом им казенной земли и с распространением на них правил о пособиях.

Размер ссуд на семью переселенцев в 1895 г. был доведен до 100 руб. (стоимость нового дома), увеличен размер бесплатного отпуска древесины с казенных складов; переселенцам стали выдаваться земледельческие орудия, позднее открылись и станции проката сельскохозяйственной техники. На железной дороге был установлен тариф на перевозку в размере 0,3 коп. с версты; дети до 10 лет перевозились бесплатно.

Началось быстрое приготовление участков для переселенцев во всех уездах и округах, которые пересекала новая трасса.

Крупные землемерные партии Комитета приступили к землеотводным работам. Результатом было около 50 тыс. душевых долей в год, чего было достаточно для водворения свыше 100 тыс. взрослых переселенцев обоего пола.

Казенные земли предоставлялись в общинное или подворное единоличное пользование — поначалу во временное, а потом и бессрочное. А в Томской, Тобольской губерниях и степных областях — сразу в постоянное.[205]

Причисленные к крестьянским обществам (общинам) поселенцы имели лучшее положение, чем непричисленные, то есть единоличники. В Енисейской губернии причисленные имели в конце XIX в. в среднем от 3,9 до 4,6 рабочих лошадей и от 12,4 до 15,1 десятин запашки, непричисленные — от 1,6 до 2,4 лошадей и от 4,1 до 9,1 десятин. Пребывание в общине давало переселенцам дополнительные шансы увеличить свое благосостояние.

В Западной Сибири приступила к работе гидротехническая экспедиция Министерства земледелия. Она проводила мелиорационные работы в болотистых районах, например в Барабе, устанавливала водосборные и другие ирригационные сооружения в степях. На ее деятельность отпускалось более четверти миллиона рублей каждый год.

В Акмолинской области обращалось особое внимание на то, чтобы не нарушить земельные права киргиз-кайсаков, отчего осталась без использования масса годных для колонизации земель. Участки для переселенцев создавались лишь после осмотра, съемки и выяснения прав на эту землю туземных жителей.

В степях, тем не менее, продолжались нападения на переселенцев со стороны киргиз-кайсацких удальцов, не забросивших набеговые привычки. Вместо улучшения материального положения крестьянин мог получить кочевой аркан на шею.

Для сравнения: в США и Аргентине земля просто нарезывалась на квадраты — и колонисты занимали их по принципу «кто вперед, тот и берет». Живут ли на облюбованном квадрате американские «киргиз-кайсаки», то есть индейцы, ни в какой расчет не принималось, и к моменту поселения колониста их оттуда уже выбрасывали.[206] Строительство трансконтинентальных железных дорог в США сочеталось с масштабным присвоением индейских земель. С 1867 по 1883 г. были уничтожены около 14 млн. бизонов, иногда из туш вырезали только языки, чаще убивали лишь забавы ради. И это садистический аттракцион имел геноцидальную подоплеку. Бизоны были основным продовольственным ресурсом у индейцев прерий. Поднявшиеся на борьбу сиу были в массе своей истреблены. Уцелевшие депортировались в резервации — учрежденные в том же году, когда началось истребление бизонов...[207]

Во французском Алжире происходила масштабная конфискация «необработанной» земли, то есть пастбищ, лугов, залежи и пара, принадлежащих туземным общинам, после чего она выставлялась на продажу[208]. Арабское население лишилось 24 млн. га лугов и земель, поросших низким кустарником, что фактически погубило туземное скотоводство. Затем были приняты законы по обязательной приватизации общинной земельной собственности. Праздник для европейских земельных спекулянтов и местных ростовщиков был обрамлен разорением туземцев. Мелкие туземные собственники быстро теряли свои участки, не имея капитала для подъема хозяйства. Не очень ладилась и европейская колонизация, множество земли скопилось в руках крупных землевладельческих акционерных компаний и латифундистов — т. н. «ста сеньоров». Около трети земли, отобранной для французских колонистов, оказалось в руках двух фирм, сдававших ее в аренду все тем же туземцам[209]. В итоге население Алжира только с 1830 по 1872 г. сократилось на 875 тыс. человек, с 3 млн. до 2 млн. 125 тыс.[210]

В 1896 г. число переселенцев в Сибирь достигло 200 тыс. человек и продолжало держаться на высоком уровне до 1904 г. Число самовольных переселенцев упало с 80–85 % в конце 1880-х гг. до 26 % к началу XX в.

На 1897 г. льготы для переселенцев в Сибири были следующие — на 3 года отсрочка от воинской повинности и казенных платежей, следующие 3 года вносилась лишь половина платежей. В Амурской и Приморской областях льготы были традиционно выше: трехлетнее освобождение от земских сборов, двадцатилетнее — от казенных платежей, полное освобождение от воинской повинности.

В 1895 г. самые активные землеотводные работы шли в Тобольской, Томской, Енисейской губерниях и Акмолинской области. За 1895–1896 гг. на ее земли пришло около 68 тыс. крестьян-переселенцев, что было на порядок больше, чем за год-два до этого. В 1896 г. случился бум переселений в Иркутской губернии, в 1899 г. — в Семипалатинской области и Уссурийском крае, в 1901 г. — в Амурской области.

В 1890-х гг. принимались правительственные меры по заселению района Хабаровска, где появилось семь крупных поселений по берегам Амура и в низовьях Уссури. Более 90 % переселенцев использовало морской путь[211]. А в 1897 г. была закончена Уссурийская железная дорога, переключившая на себя поток переселенцев. Уссурийское казачье войско начало пополняться людьми из казачьих войск европейской части страны.

В 1900 г. в Приморье насчитывалось около 70 тыс. русских. Среди них 60,2 тыс. крестьян, проживавших в 165 селениях, и 7,8 тыс. казаков, обитавших в 43 станицах. Типичным было хозяйство с 2–3 лошадями и 3–4 головами крупного рогатого скота. Нередки были крупные товарные хозяйства с десятками лошадей и голов крупного рогатого скота, обширными фруктовыми садами. Строительство железной дороги содействовало быстрому росту угледобычи, а благодаря ей здесь одна за другой появлялись тепловые электростанции и росли фабрики. Русские занялись в Приморье не только рыболовством, но и добычей трепангов, крабов, креветок и морской капусты.

По данным Большой советской энциклопедии, в 1883–1905 гг. в Сибирь, на Дальний Восток и в Среднюю Азию переселилось 1,64 млн. человек. Из них около 740 тыс. осело в Томской губернии, 162 тыс. — на Дальнем Востоке, 230 тыс. — в Акмолинской области. (Ниже на фото С. Прокудина-Горского: семья переселенцев, Надеждинский поселок, Голодная степь после осуществления здесь ирригационных работ, Туркестан.)

В начале XX в. были проведены Алтайская, Кулундинская, Тюмень-Омская, Кольчугинская, часть Ачинско-Минусинской железной дороги; эти пути вели на юг — в хлебные и горные районы.

Количество бюджетных средств, выделявшихся на ссуды переселенцам, постоянно возрастало, достигнув в 1903 г. 12,1 млн. руб. Ссуды к этому времени получили 87 % от всех прибывших на сибирские земли.

Однако к началу XX в. в наиболее доступных районах Сибири стали истощаться запасы свободных и непосредственно годных для заселения земель.

Под «непосредственно годными» подразумевались в первые очереди т. н. мягкие, побывавшие под пашней земли, не требовавшие усилий и затрат на корчевание леса или первую вспашку. Некоторая выпаханность земли считалась более приемлемой, чем проведение тяжелейших работ по ее освоению.

Почти вся такая земля принадлежала старым крестьянским общинам, казачьим войскам, туземным родам и племенам.

Новым переселенцам все чаще приходилось приписываться, по приемным приговорам, к обществам старожилов (а те иногда требовали за приписку большие деньги), арендовать землю у казаков и «инородцев».[212]

Или идти дальше, в тайгу.

Смело брались за подъем таежных и урманных участков лишь переселенческие семьи и коллективы с большим числом рабочих рук. Тут бедные могли иметь преимущество перед богатыми.

С января 1906 г. комитет Сибирской железной дороги перестает заниматься колонизацией и сходит со сцены.

После реформы, связанной с именем Столыпина и начатой указом от 9 ноября 1906 г., выход крестьянина из общины вместе с наделом не был уже никак стеснен. Подоспела и общая отмена выкупных платежей, которые раньше часто служили препятствием для переселения. Закон предоставлял право «укрепления» душевого надела в частную собственность, с уплатой за излишки сверх нормы по выкупной цене 1861 г. Крестьянин имел право требовать выделения всех своих участков земли к «одному месту» в виде отруба или хутора, то есть с отселением.

Согласно новым «Правилам о переселении на казенные земли» от 1906 г., организованные переселенцы получали вознаграждение за наделы, оставленные ими в местах прежнего проживания, если то были селения с общинным землевладением.

Со Столыпинским указом общину покинули отнюдь не самые зажиточные, а те, кому терять было нечего[213].

С 1907 по 1914 г. в Сибирь переселилось свыше 2,5 млн. человек. Вместе с переселенцами в Степной край и Туркестан это число составило 3,1 млн. человек. За первые 12 лет XX в. валовые сборы зерна в Сибири увеличились с 200 до 350 млн. пудов, до 30 % шло на рынок. На 1917 г., при населении в 7 % от общероссийского, Сибирь давала шестую часть хлеба и 13 % горного производства[214].

В 1911 г. около трети переселенцев почти не имели средств. 60 % переселенцев располагали не более 50 руб.[215] Это показывает, что новый миграционный скачок затронул более всего бедняков.

Бедой нового переселенческого бума, простимулированного столыпинской реформой, была нехватка удобных земель в Сибири.

Традиционное землепашество оказалось возможным на 10 % сибирской территории, так что при всех ее размерах ее земельный фонд оказался в 4 раза меньше, чем в европейской части России[216].

Уже к 1905 г., как отмечал лично участвовавший в изыскательских работах А. Кауфман, запас первосортных земель в Сибири и Степном крае был исчерпан. Землеотводным партиям, а вслед за ним и переселенцам надо было идти в засушливые степи, в суровую тайгу.

Все большему числу из них предстояла тяжелейшая работа по расчистке лесных участков, обводнению засушливых, осушению заболоченных земель.

Переселенцам теперь уже зачастую не хватало ссуды в 150 руб. на время до получения первого урожая. Четверть переселенцев вообще не получила земельного участка и вынуждена была наниматься на работы к старожилам или арендовать у них землю.

Число переселившихся упало с 619,3 тыс. в 1909 г. до 316,1 тыс. в следующем году при почти троекратном увеличении количества вернувшихся домой.

В 1911 г. из 189,8 тыс. проследовавших в Сибирь большинство (61,3 %) вернулись обратно. И вернувшиеся, как правило, не могли уже получить земли в своих старых обществах, сделавшись крайне взрывоопасным общественным элементом.

С 19 апреля 1909 г. начал действовать закон «О порядке выдачи ссуд на общеполезные надобности переселенцев», расширявший прежние правила о пособиях переселяющимся.

Отправляющаяся в Сибирь крестьянская семья теперь имела право на получение беспроцентных ссуд на переезд по железной дороге и водным транспортом в размере 50 руб., также на хозяйственное устройство в течение трех лет со времени водворения на новом месте в размере 160 руб.

Кроме того, для возведения построек переселенцам безвозмездно отпускались «лесные материалы из ближайших к отведенному им участку казенных дач, в размере не свыше двухсот строевых дерев и пятидесяти жердей на двор и, сверх того, для бань по двадцати и для гумен и риг по шестидесяти дерев».

Этим законом предусматривалось выделение беспроцентных ссуд обществам и товариществам переселенцев: на сооружение ирригационных систем и дорог, на постройку общественных зданий и пожарную охрану, на сооружение сельскохозяйственных предприятий (мельниц, кирпичных заводов, маслозаводов).

Государство вкладывало значительные средства в содержание путевых питательно-врачебных пунктов, складов сельскохозяйственных машин и инвентаря. Общие расходы казны на эти цели выросли с 1906 по 1911 г. с 5 до 25 млн. руб.

Для переселенцев строились школы, больницы и училища, производились закупки плугов, культиваторов, сеялок. Сельхозтехника сдавалась и напрокат (некоторый прообраз будущих МТС). Устраивались зерноочистительные и зерносушильные пункты общего пользования. Оказывалась помощь в создании сельскохозяйственных кооперативов: сбытовых, потребительских и т. д.

К 1910 г. обеспеченность сибирских крестьян была выше, чем в европейской России: сенокосилками — в 13 раз, жатками — на 70 %, молотилками — на 60 %[217].

В случае приобретения земли общиной государственным Крестьянский банком выдавалось до 150 руб. на одного ее члена, единоличник мог получить до 500 руб. (средняя цена на землю составляла в 1907 г. 105 руб. за десятину). Под низкие проценты и на длительный срок.

До 1913 г. с помощью Крестьянского банка, учрежденного правительством Н. Бунге, сельскими обществами было куплено 3,1 млн. дес. земли, товариществами (кооперативами) — 10 млн., а частными хозяевами — 3,7, при общей площади пахотных земель 85 млн. дес.

Можно сказать, что Крестьянский банк был орудием аграрной реформы на селе, никоим образом не направленным против общины.

По сравнению с «монетаристами» 1990-х, равнодушно взирающими на опустение миллионов гектаров русских земель, правительство того времени было образцом заботы о крестьянине. Однако время, упущенное в 1860–1870-е гг., теперь требовало невозможного: кардинального улучшения технической оснащенности переселенческих хозяйств.

Политика сохранения земельных прав за туземными жителями, ведущими экстенсивное скотоводство или присваивающее хозяйство, играла все более негативную роль в истории крестьянской колонизации. Это выражалось не только в нехватке удобных земель, но и в опасности для крестьянских поселений, соседствовавших с кочевьями.

Правительство, держа курс на модернизацию, не вполне понимало, что она требует жертв. И если не выбрать меньшие жертвы, то будут большие.

Инструкции начальникам землеустроительных партий по-прежнему рекомендовали сохранять неприкосновенность многих видов угодий кочевников — их зимовий, зимних пастбищ, а также орошаемых участков.

«Переселенческая организация скорее поступалась интересами переселения в пользу кочевников, а не наоборот», — свидетельствовал Кривошеин, глава Управления земледелия и землеустройства.

Кочевники не останавливались и перед применением прямого насилия по отношению к переселенцам.

«Значительное количество возвращающихся обратно переселенцев единогласно указывает на грабежи киргизов как единственную причину, заставившую их бросить вновь заведенное хозяйство и возвратиться на родину», — писал нижегородский губернатор Н. Баранов.

А впереди еще будет страшная вспышка насилия по отношению к русским переселенцам в Семиречье в 1916 г.

В таежных и тундровых районах Сибири почти все судебные дела по спорам туземцев и русских из-за рыболовецких и охотничьих участков выигрывали первые. В Томской губернии промысловые угодья сплошь остались за «инородцами», и это весьма ограничивало возможности переселенцев найти неземледельческий заработок[218].

Мазать одной краской время столыпинских переселений, на мой взгляд, совершенно неверно. Мощный переселенческий поток шел и до столыпинской реформы, и до него существовали хорошо зарекомендовавшие себя переселенческие институты. Знаменитый указ увеличил не только количество переселенцев, но и число неудачных переселений.

Столыпин, безусловно, видел цель. Но методы, которые он выбрал для ее достижения, оказались легковесными и идеологизированными (создание «мелкого хозяина»), что сыграло фатальную роль в условиях дефицита времени. Проблему аграрного перенаселения в огромной сельскохозяйственной стране, имевшей слабые города и большую часть территории, непригодную для земледелия, нельзя было решить ускоренным разрушением общины.

Практически все примеры успешного ведения хозяйства, описанные в серии «Крестьянское хозяйство в России» Главного управления землеустройства и земледелия[219], относились не к хуторянам-единоличникам, а к общинникам. Средний «успешный переселенец» активно участвовал и в жизни переселенческой общины, и в кооперативном движении — можно сказать, гармонично сочетая личное с общественным. В десяти тысячах верст от старой родины гарантии, даваемые коллективом, были предпочтительнее, чем риски, который нес путь бесповоротного обособления.

Сибирского масла к 1913 экспортировалось на 68 млн. руб. (в 15 раз больше чем в начале века), что составляло 90 % всего российского экспорта продукта. А в этой сфере доминировал Союз сибирских маслодельческих артелей, объединивший 1410 кооперативных маслозаводов и 1167 лавок. Половину товарооборота Сибири контролировал Союз потребительских кооперативов — «Закупсбыт». Так что вопрос укрупнения предприятий и концентрации средств решался в Сибири в значительной степени некапиталистическим образом, за счет кооперативного движения.

Компенсируя медленный рост частных капиталов государство должно обеспечивать, как, собственно, было и раньше, транспортную связанность, строить железные дороги, забирать в казну предприятия, производящие продукцию с долгим сроком окупаемости, например, Балтийский судостроительный завод, Обуховский сталелитейный, Невский литейно-механический, Охтинские верфи. Вообще, большинство высокотехнологичных предприятии было сосредоточено в Петербурге (здесь на рубеже XIX и XX вв. 70% тяжелого машиностроения страны), притом, в основном, являлись они госкомпаниями, казенными; помимо упомянутых – Адмиралтейские верфи, Арсенал, Ижорский завод, Александровский. (Существуют они почти все и сегодня, с той же формой собственности.)

Могла бы петербургская Россия обойтись одной только столыпинской модернизацией? Теоретически да, если бы у нее не было столько недоброжелателей, внешних и внутренних, желавших разрушить ее. Но и гипотетическая двадцатилетняя модернизация а-ля Столыпин (реформатор хотел именно 20 лет покоя) все равно привела бы к серьезным противоречиям, которые пришлось бы решать насильственными методами.

В первую очередь она создала бы разрывы как по горизонтали, между регионами, так и по вертикали, между крупными хозяйственниками и беднотой, которой угрожало обезземеливание, между старожилами и новыми переселенцами.

Смогло бы городское хозяйство принять излишки рабочих рук из сельского хозяйства — большой вопрос; для этого должен был активно проходить переток капитала из аграрного сектора в национальный промышленный и финансовый.

В большинстве развитых западных стран этот переток дополнялся эксплуатацией «мировой периферии»: ограблением колоний, разрушением там мелкотоварного и натурального хозяйства, использованием там принудительного и почти дарового труда, неэквивалентным торговым обменом. Эти факторы давали высокую прибыльность вложениям в промышленный и финансовый капитал. Страдания туземного населения при этом не волновали никого.

Так британская Индия страдала от повторяющихся масштабных вспышек голода, что стало результатом политики колониальных властей по разорению местного ремесленного производства, освобождавшего рынок для английских промышленных товаров, по увеличению налогов на земледельцев и приватизации общинной земли, что то вело к последующему развалу ирригационных и других общественных хозяйственных систем[220]. К примеру, в 1876–1878 гг. голод охватил почти весь Индостан и унес 10 млн. жизней.[221]

Даже в благополучных США и Канаде, где индейцы уступали место белым колонистам, ведущим товарное хозяйство, процесс на этом не заканчивался, и мелкие фермеры отдавали свои земли крупным капиталистическим предприятиям, банкам и Bonanzafarms. (Так, в Манитобе средний размер «фермы» составил в 1881 г. немалые 2047 акров.[222])

В любом случае, никто не собирался давать России «20 лет покоя, внутреннего и внешнего». Запад смотрел на Россию также как на Китай и Индию, как на добычу.

В XIX и начале XX вв. Запад – центр мировой капиталистической системы - разрушает все огромные континентальные империи: китайскую, индийскую империю Моголов, османскую, австро-венгерскую, российскую. Иммануил Валлерстайн, создатель мир-системного анализа, пишет: «Капитализм только и возможен как надгосударственная система, в которой существует более плотное 'ядро' и обращающиеся вокруг него периферии и полупериферии».

Капиталистическая мир-экономика становится глобальной, разворачиваясь из западного ядра. И принцип ее работы всегда схож. Сперва Запад захватывает точки входа в ту или иную традиционный социум - сперва подкупом, а следом и военным путем, подминает торговый обмен, вначале внешний, потом и внутренний, захватывает таможенную и фискальную систему, потом расщепляет этот социум, захватывая все его производительные силы и ресурсы. Такова модель для слабых стран. В отношениях с более сильными государствами, с большой военной мощью, модель экспансии становится более изощренной. Начинается с навязывания стране-жертве экономической зависимости – дешевое сырье и продукция низкого передела в обмен на промышленные западные товары по монопольно высоким ценам. Что ведет у нее к накоплению большого внешнего долга. Далее ввоз капитала, Запад инвестирует в страну-жертву, используя там дешевые ресурсы и дешевую рабочую силу, и репатриируя прибыль. Попутно формируется ограниченная экономическая диверсификация страны-жертвы - зависимость от узкого круга экспортных товаров, уязвимость перед колебаниями мировых цен на них.

Российская империя становится примером страны-донора, полупериферии в капиталистической мир-экономике. Быстро шло формирование зависимости от иностранного финансового капитала («Русско-азиатский банк» с французским капиталом, «Петербургский международный коммерческий» с немецким и т.д.). Особенно масштабно шло вторжение западного (французского, бельгийского, английского) капитала в производство сырья и продукции низкого и среднего передела, где формировались монополии (Продамет, Продуголь, Продвагон, Русская генеральная нефтяная корпорация «Ойль»), что мешало развитию отраслей. Золотой валютный стандарт, введенный Витте, способствовал быстрому оттоку прибыли на вложенный иностранцами капитал.

Вместе с экономическим подчинением, шла постоянная работа Запада по обольщению элит и вербовке контрэлит. Все это вело к ослаблению государства, которое единственное могло противостоять переходу страны на роль периферии в капиталистической мир-экономике. А ослабление государства означает проникновение агентов иностранного влияния в госаппарат и к понижению защиты экономики (под лозунгами свободного движения капиталов, свободно конвертируемой валюты, фритредерства.) У Валлерстайна читаем: «Сила государственной машины в государствах центра является функцией от слабости других государственных машин (периферии). Следовательно, вмешательство иностранцев посредством войн, подрывных действий и дипломатии становится участью периферийных государств».

Попутно с формированием экономической и политической зависимости идет формирование зависимости мышления через прессу и образование. Фронда становится антигосударственничеством, антигосударственничество идеологией, которая примеряет разные шкурки и маски – масонство, либерализм, народничество, эсеры, марксизм. Оттуда прямая дорожка к подрывным действиям против своей страны. И Запад начинает активно подталкивать страну-жертву к разрушению, что включает финансирование и вооружение революционных, сепаратистских и террористических движений. Цель - полное сокрушение государства и расчистка дороги - нет не социализму, а транснациональному капиталу.

Разнообразные теории прогресса, которые приходили к нам с Запада, требовали уничтожения «отсталого» и «реакционного», то есть всего того, что мешает победному шествию капитала. А «реакционера», мешающего переходу к светлому будущему, можно убить, также просто как западные коллеги наших прогрессоров уничтожали «отсталых» дикарей, к числу которых относились и вполне белые ирландцы во время английской революции и вандейцы во время французской революции. И те, и другие как бы не люди.

К концу 1870-х, народническое движение, состоящее преимущественно из столичной интеллигенции, и работавшее на использование крестьянского недовольства вследствие либеральных реформ 1861 года, породила откровенно террористическую организацию «Народная воля». Интересным образом это совпало с появлением в США и Британии общественных организаций, финансируемых крупным капиталом и спонсировавших антиправительственную активность в России, с ужесточением англо-русского соперничества в Азии и проявление интереса США к русскому Дальнему Востоку. Уже в 1880-е Джордж Кеннан-старший из телеграфистов был переквалифицирован на должность главного американского русофоба. Начиная, с кеннановского журнала «Century» в американских СМИ пошли потоком статьи про «ужасную сибирскую ссылку». Стали создаваться организации типа Society of Friends of Russian Freedom, непосредственно финансировавшие террористов в России. Кстати, в самих США в это время геноцид коренного населения переходит в решающую фазу, происходит уничтожение индейцев Среднего Запада; и как мало надо было иметь совести американским «правозащитникам», чтобы свистеть насчет сибирской ссылки…

Разрушить государство российское хотели все – и гимназист, и семинарист, и институтка, и проститутка; студенты поздравляли микадо с победами над русскими, профессора писали слащавые статьи о пользе западного колониализма для отсталых народов. Молодые представители образованного сословия стреляли и бросали в бомбы во всех, кто у них ассоциировался с государством – притом, надо же, ни одного теракта против капиталистов. Сильнейшая волна антигосударственного террора началась с убийства министра народного просвещения Н.Боголепова в 1901 (его убийцу «кровавый царизм» выпустил из тюрьмы уже через 6 лет). И взлетела на пик во время русско-​японской войны, в которой японцев финансировали американские банкиры, а террористов – английские спецслужбы, нередко снабжавшие своих людей и британскими паспортами. С нападения Японии, вооруженной и профинансированной англосаксами, по сути, началась, первая гибридная война в истории человечества. Столичная либеральная интеллигенция тогда прекрасно соединилась с антирусскими националистами – финскими, польскими и усиленно выращиваемыми украинскими – у всех была западническая ненависть к «отсталой, полуазиатской» России. В Финляндии генерал-​губернатора Бобрикова убивают за политику «русификации», которая заключалась лишь в том, что в этой части РИ наконец отменили отдельную финляндскую таможню и армию, а русский язык стал обязательным для изучения, наряду со шведским и финским (тот, кстати, стал обязательным лишь после вхождения финнов в состав России).

Любопытно, что одновременно с натиском разного рода «освобожденцев» на государство, и в культуре шло добивание декадентами национальной традиции, показное погружение в эстетику придуманной ими «античности», «ренессанса», «мира духов», где уже выходили на арену сексуальные перверсии, психиатрические отклонения, социопатии, эгоцентризм. То, что Достоевский обрисовал одной фразой: «Если Бога нет, всё позволено»…

Декадент Бальмонт написал, как ему показалось остроумно: «Наш царь – Мукден, наш царь – Цусима, Наш царь – кровавое пятно, Зловонье пороха и дыма, В котором разуму – темно». Разуму было темно на самом деле не из-за царя, а из-за элементарного невежества, прикрытого ворохом красивых слов. От Кронштадта до Цусимского пролива 35 тыс. км, по пути ни одной русской базы, ни одного русского пункта снабжения и техобслуживания. Увы, Россия не была колониальной державой, вроде Британии, с военно-морскими базами по всему миру. К Цусиме пришел изношенный флот с измученными командами. Так что никаких шансов против японского флота, действующего вблизи своих баз, у эскадры адм. Рождественского не было. Не была еще достроена и Транссибирская магистраль, снабжавшая наши войска на Дальнем Востоке – она была однопутной, с прорехой на озере Байкал. Кругобайкальский отрезок Транссиба был сдан в эксплутацию через месяц после того, как Пятая колонна привела Россию к поражению…

С. Витте, руководивший экономической реформой в начале XX в. выступал за финансовый капитализм, при котором первую скрипку играют банковские структуры, располагающие большими денежными ресурсами и привлекающие иностранный капитал.

Премьер-министр Витте и его советник А. Ротштейн, директор Петербургского международного банка, продавили переход на свободно конвертируемый золотой рубль, который действительно привлекал иностранный капитал, но также обеспечивал беспрепятственный вывод капитала из России. Утекающее из страны золото надо было компенсировать займами у тех же Ротшильдов, что постоянно обеспечивало рост долговой нагрузки на страну.

Принятый под давлением западных кредиторов золотой стандарт рубля раздует внешний долг за счет золотых займов. Для поддержания вексельного курса Россия будет постоянно увеличивать экспорт хлеба, получая за него все меньше денег, ввиду растущей конкуренции со стороны стран, обладающих лучшими природно-климатическими условиями. Прибыли западных инвесторов и оптовых торговцев зерном, конвертированные в золото, будут легко утекать за кордон, а внешний долг России вырастет с 221 млн. руб. в 1853 до 5 млрд. руб. в 1914. Ежегодные выплаты процентов по нему — с 10 млн. руб. серебром до 194 млн. руб. золотом.

Капитал – система иерархическая и глобальная. Вслед за проникновением иностранного капитала в Россию, усиливались как финансовая зависимость российского капитала от западного, так и политическая зависимость российского государства от западных стран. Россия находилась на периферии мировой капиталистической системы, в зоне сырьевой экономики; сильное единое независимое государство («самодержавие») глобальному капиталу тут было не нужно.

Витте содействовал и отмене покровительственной таможенной политики времен Александра III, что ударяло по позициям русских промышленников и способствовало их включению в антиправительственную борьбу.

Стачки и революционная борьба 1905 г. финансировалась российским крупным капиталом. Тоже самое повторилось и в ходе Первой мировой войны, когда Центральный военно-​промышленный комитет (ЦВПК), состоящий из крупных преимущественно московских капиталистов, разогревал стачечную активность. ЦВПК координировал деятельность 220 городских комитетов, вся эта организация, деля государственные заказы и деньги, была полем деятельности либерал- революционеров А.И. Гучкова, А.И. Коновалова, М.И. Терещенко, П.П. Рябушинского и др. Характерно, что почти все они относились к московскому капиталу старообрядческого происхождения. Заметим, что у союзников по Антанте любые фабричные стачки были в это время запрещены, как и агитация за них.

Близки были к ЦВПК еще две общественные организации, Всероссийский Земский и Городской союзы, образовавшие комитет Земгор, где также были сильны позиции московской крупной буржуазии. Они показали крайнюю неэффективность с точки зрения снабжения фронта, ибо поглотили куда больше государственных денег, чем дали продукции. По состоянию на 1 февраля 1917 г. Земгор получил от военного министерства заказы на 242 млн. руб., а выполнил лишь на 80 млн. руб. Получили от казны Земгор совместно с Всероссийским земским союзом 464 млн. руб., в то время как сами собрали они только 9 млн. руб. Эти либерально-буржуазные организации были площадкой не только для хищений казенных средств, но и для антигосударственной подрывной деятельности опять-таки за казенный счет. За то, что бы резко сократить полномочия и финансирование ЦВПК и Земгора, выступало объединение Совета съездов представителей промышленности и торговли; там преобладали предприниматели Петрограда и Новороссии, за которыми стояли банковские структуры тогдашней столицы.

Петроградцы обвиняли москвичей в некомпетентности и растранжиривании государственных средств, москвичи петроградцев – в банковских и биржевых спекуляциях. В целом, петроградский крупный капитал и связанная с ним компетентная бюрократия министерств и ведомств, среди которых была немалая доля ученых, имела четкие планы экономического развития страны, освоения Урала, Кузнецкого бассейна, создания крупных ГЭС. Московская же крупная буржуазия, выросшая из старообрядческих общин, культивировала старую обиду на государство и с начала XX в. сомкнулась с политической демагогией либеральной интеллигенции и думских ораторов.

На протяжении всей войны шла борьба московской и петроградской групп крупной буржуазии за контроль над банками – например, Московский промышленный банк (ранее Юнкер-банк), захватили москвичи, а Русский Торгово-промышленный банк захватили петроградцы. Шла борьба также за контроль над активами в металлургической и горнодобывающей промышленности, где москвичи потеснили петроградцев и иностранный капитал. В частности перевели под свой контроль Брянский, Донецко-Юрьевский заводы, а «Продуголь», объединяющий шахты Донбасса, потерял свои монопольные привилегии, что усилило «Углепромышленное общество Подмосковного района». Продолжилось и наступление иностранного капитала. Так конкурс на создание Московско-Донецкой железной дороги в начале 1917 г. выиграла американская финансовая группа, связанная с New-York Сity bank, победив группу предпринимателей Москвы.[223]

Группа московской крупной буржуазии в борьбе за «контрольный пакет» русской экономики с петроградской буржуазией все более ставила на использование политической подрывной деятельности и на получение доступа к государственному управлению.

Деятели ЦВПК во главе с Гучковым, Коноваловым, Терещенко, примкнувшие к ним господа из Земгора и часть высшего офицерства организовали, по сути, дворцовый переворот, именуемый Февральской революцией.

«Так и вышло: не пролетарии у нас подготавливали революцию, а камергер Родзянко, генерал-адъютант Алексеев, богатый купец Гучков, Терещенко и многие другие, снабжая революцию деньгами», – писал член Государственной думы, князь А. В. Оболенский.

В звенящей от самодовольной глупости передовице московской газеты «Коммерческий телеграф» вскоре после февральской революции писалось:

«Правда, купечество не шло на баррикады, не подставляло грудь под жандармский штык и спину под казацкую нагайку, оно не манифестировало с красным флагом на площадях и на улицах; но тем не менее в пределах, дарованных ему природой сил и возможностей, оно в массе своей – за ничтожными, не идущими в счет, исключениями – во все время освободительной борьбы делало освободительную работу – не яркую, не бьющую в глаза, но все же с минуты на минуту приближавшую час раскрепощения России».

Стоит заметить, что в российских СМИ, находящихся под контролем крупного капитала, освобождение от совести наступило лет на десять пораньше. Что оппозиционная пресса, что проправительственная демонстрировали полное отсутствие национальных чувств, патриотизма, и соперничали лишь в подражательстве западным идеям, совершенно не понимая, что они лишь прикрытие для мировой экспансии западного капитала. А то и просто транслировали фейки, созданные западными спецслужбами. Вроде фейка про Распутина, который спит с царицей и заставляет передавать ее секретные сведения о русской армии немецкому генштабу по прямой телеграфной линии. А жандармов, кстати, в расчете на сто тысяч населения, в России было на порядок меньше, чем во Франции.

В пустыню упали слова Достоевского: «И чем больше мы им (европейцам) в угоду презирали нашу национальность, тем более они презирали нас самих… Кончилось тем, что они прямо обозвали нас врагами и будущими сокрушителями европейской цивилизации… Как же быть?... Стать русскими, во-​первых, и прежде всего. Если общечеловечность есть идея национальная русская, то прежде всего надо каждому русскому стать русским, то есть самим собой, и тогда с первого шагу все изменится.»

Уже в Индии Махатма Ганди провозглашает опору на национальные силы и обычаи – «свадеши» и «сварадж» – а у нас пустоголовые люди, способные только к тому, что подражать и имитировать , не понимающие ни природы, ни климата, ни геополитической ситуации, ни традиции своей страны, прикрывали свое скудоумие ворохом красивых слов про «свободу», и вели и Россию, и Петербург к страшным потрясениям, к гибели миллионов и миллионов русских людей.

В феврале 1917 российский крупный капитал полностью освободился на радость старшему брату, западному капиталу. Сколько после этого осталось дожить до развала русской армии, ступора российской экономики, развала единой и неделимой России – всего несколько месяцев. Вскоре начались переговоры Временного правительства с малороссийскими сепаратистами, создавшими в Киеве Центральную Раду – несмотря на то, что самостийники были и идеологически, и финансово выращены врагом, Австро-Венгрией. Любопытно, что после февраля 1917, к которому приложило руку и британское, и французское посольства, проникновение иностранного капитала в русскую промышленность только усилилось. Большую активность стали проявлять американские финансовые круги, до февраля вкладывавшие деньги в различные антиправительственные группировки в России. Теперь американцы открыто интересовались покупкой дальневосточных территорий России в счет военных поставок, и без маскировки финансировали деятельность группы эсеровских боевиков во главе с «бабушкой русской революции» Брешко-Брешковской (Комитет гражданского воспитания свободной России).

Крушение Российское империи, первой в мире по размерам территории и третьей в мире по количеству населения, было содеяно руками западников всех мастей, правых и левых (либералов, интернационалистов, социал-демократов и т.д.). Это принесет и развал экономики, и огромные территориальные потери, и колоссальные демографические потери – одна только Гражданская война, сопутствуемый ею террор, голод, эпидемии и интервенция четырнадцати государств в Россию унесут жизни около 12 млн. чел. (Половина семьи моей бабушки умерла от сыпного тифа в 1919 году.) Огромные демографические потери понесет и российская столица, вскоре, впрочем, утратившая этот статус. И это одна из настоящих тайн Петербурга – именно западники уничтожали самый западный город России.

Интернационалисты в Питере

12 апреля 1918 Совнарком принял декрет «О снятии памятников, воздвигнутых в честь царей и их слуг, и выработке проектов памятников Российской социалистической республики». Таким образом, надлежало снести и памятники всем русским полководцам, которые «слуга царю, отец солдатам». А уже 30 июня того же года Совнарком утвердил список новых кумиров из 69 имен, которым надлежало срочно установить памятники в Петрограде. Среди них не было ни одного русского первопроходца, первооткрывателя, полководца, солдата, инженера.

И в 1918-1919 под руководством наркома Луначарского и скульптора Л. Шервуда в Питере было сооружено 15 памятников и три обелиска. Первым из них стал бюст масона Радищева, установленный 29 сентября 1918 в углу ограды сада Зимнего дворца со стороны Дворцовой набережной. Через четыре месяца масон, слепленный из гов.., то есть некачественного материала, символично упал и раскололся.

20 октября шведский теплоход привез еще партию гипса (никаких санкций для интернационалистов не предусматривалось) и центральная часть города была заставлена памятниками: Гарибальди (хотя оный революционер создавал единое итальянское королевство, но ему можно как иностранцу), Герцена, Бланки, Маркса, Лассаля, Чернышевского, Перовской и т.д. Кстати, голова дворянки-террористки Перовской работы Гризелли представлял огромную голову в кубической манере, от которой прохожие шарахались в потемках.

Большую работу на Дворцовой площади должен был проделать скульптор М. Блох, который уже отличился огромной статуей «Великого металлиста», напоминающей инопланетянина, еще десятиметровой статуей голого рабочего с неприкрытыми гениталиями под названием «Освобожденный труд», а также памятником комиссару по делам печати, пропаганды и агитации В. Володарскому (Гольдштейну) с плащом в руке на бульваре Профсоюзов (Конногвардейском). У последнего какие-то буйные матросы вскоре взорвали одну ногу.

Дворцовая площадь, хвала небесам, была избавлена от новых творений Моисея Фебовича, ибо он был расстрелян то ли за спекуляцию, то ли за шпионаж в пользу Польши, из которой он был родом. А одноногого Володарского заменили на двуногого, производства М. Манизера и Л. Блезе-Манизер.

Тем временем, вблизи Дворцовой площади были снесены два памятника основателю города – Петру Великому, у восточного и западного павильонов Адмиралтейства, изображавших обучение царя корабельному делу и спасение им рыбаков на Лахте. Аналогичные непатриотические деяния, собственно, проходили по всей стране. Александровскую колонну не снесли, но художник-авангардист Натан Альтман креативно прикрыл ее зелеными полотнами и оранжевыми кубами. Затем на ангела нацепили резиновую красную звезду на ноябрьский праздник и поставили часового охранять ее. Однако от сильного ветра резина стала «гулять», часовой испугался, что колонна упадет ему на голову, и меткими выстрелами разнес звезду, освободив ангела.

Не будем отрицать, что новые власти занимались и организаторской работой, без которой страна, испытавшая колоссальный провал послереволюционной смуты, просто не выжила бы. Точнее, не выжили бы эти новые власти. Надо было, к примеру, реквизировать хлеб по продразверстке, потому что крестьяне, расхватавшие земли крупных землевладельцев, не имели интереса снабжать города, от которых не получали ничего. И 300 тысяч интернационалистов – латышей, австрийцев, венгров, чехов, поляков, финнов, эстонцев, литовцев, румын (недавние военнопленные, трудовые и нетрудовые мигранты, члены этнических воинских формирований) отлично играли роль оккупационной западной армии в восточной стране.[224] Интернационалисты, что рангом повыше, не видящие самостоятельной роли России, не различающие русской цивилизации, продолжили дело февралистов-либералов по разбазариванию российских земель, расчленению единого народа на разные этносы, и также активно перекачивали национальных средств в западные банки (теперь уже на «мировую революцию»). Вспомнить хотя бы «паровозное дело». 200 млн. золотых рублей (четверть золотого запаса страны) на закупку тысячи паровозов по пятикратно завышенным ценам мелкой шведской фирме, которая обещала изготовить паровозы еще через много лет. Хотя имелся собственный питерский Путиловский завод, делавший по 250 паровозов в год. Были Брянский, Луганский и Сормовский заводы, тоже выпускавшие паровозы, всего полтора десятка своих паровозостроительных предприятий. В итоге, советская республика не получила значительную часть этих “золотых” паровозов, а деньги ушли коллегам банкира Абрама Животовского, который приходился дядей наркому путей сообщения Троцкому. Или вспомним лихорадочную деятельность Главконцесскома во главе с вездесущим Львом Давыдовичем, который сдавал недра страны западным фирмам в концессии колониального типа, в том числе печально знаменитой «Лена Голдфилдс», спровоцировавшей расстрел стачечников в 1912. Тот же Главконцесском передал 600 тыс. кв. километров российской территории в концессию консорциуму Вандерлипа сроком на 60 лет. И это ничем не отличалось от концессий западным компаниям в колониях и зависимых от Запада странах.

Попутно интернационалистами велась упорная борьба против исторической России, ее традиций, стирание ее исторической памяти и культурного кода. И построение «пролетарской культуры», которая вызывала у реального русского пролетариата только смех, было лишь одним из вариантов продвижения космополитического авангардизма. Этим занимались люди с минимумом таланта, с максимумом апломба и жадности, не имеющие отношения к русской культуре. Что-то вроде нынешних креаклов.

Одним из фокусов этой борьбы было переименование площадей, улиц, набережных, населенных пунктов, ВУЗов. А другим – разрушение памятников героям русской истории, закошмаривание русской истории. Русским отказывали даже в исторической субъектности, чем занимался главный историк интернационалистов – Михаил Покровский. Согласно его воззрениям – русские это не русские, а насильственно русифицированные представители покоренных народов, и эти ненастоящие русские всю дорогу занимались только тем, что угнетали другие народы. И как вывод, сейчас надо максимально сократить территорию, на которой преобладают русский язык, вера и культура.

В 1923 Дворцовую набережную переименовали в набережную Девятого января (в память о событиях 1905, бывших на самом деле масштабной провокацией эсеровских боевиков под управлением Пинхаса Рутенберга). Дворцовый мост в Республиканский, Дворцовую площадь в площадь имени Моисея Урицкого, приехавшего в 1917 из Стокгольма и ставшего председателем Петроградского ЧК. Убийство Моисея Соломоновича эсером Канегиссером дало возможность кровожадному председателю ВЦИК Якову Свердлову немедленно дать старт бессудным расправам известным как «красный террор»; только за два дня в Петрограде было расстреляно 512 человек, в большинстве своем никаких не эсеров.

Невский проспект был переименован в проспект 25-го Октября. Литейный проспект в проспект Володарского. Моисей Маркович, явившийся в 1917 из США, стал главным агитатором по разложению русских войск на румынском фронте. Владимирский проспект переименовали в честь еще одного агитатора Семена Нахимсона, Владимирскую площадь в площадь того же самого Нахимсона. Сегодня приходится долго выяснять, что это за фрукт и каковы его заслуги перед отечеством – таковых, впрочем, не нашлось, если не считать, что Нахимсон разложил 12-ую армию, защищавшую Ригу от немцев, и превратил ее в толпу дезертиров. Александровский сад перед Адмиралтейством переименовали дважды, причем два переименования слиплись – стал Сад Трудящихся имени Горького.

Получили свои улицы террористы-народовольцы, страдавший сифилисом масон Радищев, парамасоны-декабристы, антироссийский агитатор на службе британской короны Герцен – в общем, все кто вел против российского государства борьбу, не гнушаясь никакими средствами и никакими союзниками.

Любопытно, что высокоранговые интернационалисты, которые именовали разные локации Петрограда в честь себя, своих соратников и предшественников, ни разу не были выходцами из пролетариата или крестьянства, не являлись никоим образом петербуржцами. А представляли по происхождению буржуазию, в основном, из городов и местечек Юго-Западного края, включая Зиновьева (Радомысльского) – председателя Петроградского и Ленинградского советов. И радостно стирая историческую Россию с карты, они вели образ жизни вполне сыто-буржуазный. Провозглашая, что у пролетария нет отечества, они скорее показывали, что нет отечества у либерального буржуа, одевшего кожаную комиссарскую тужурку (кстати, позаимствованную у летчиков императорских ВВС).

Смута, наступившая после двух революций 1917 года, тяжело ударила по населению Петербурга. Численность его составляла в 1916 г. – 2415700 чел., а в 1920 лишь 740000, сократившись более чем в 3 раза! Уровень 1916 года по численности населения города будет восстановлен только 17 лет спустя.

Развал хозяйственных связей, железнодорожного сообщения, исчезновение бюджетного финансирования, безудержная инфляция дали результатом для огромного города, отдаленного от сельскохозяйственных районов страны,– голод и холод.

Реквизиционная экономика, который кто-то по недоумию назвал «военным коммунизмом» (а коммунизм вообще-то это светлая утопия, возможная в отдаленном будущем при сверхпроизводительной роботизированной экономике) – могла прокормить и обогреть не более трети от прежнего населения. Остальным надо было либо бежать ради прокормления в село, либо умереть.

Исчезла значительная часть квалифицированных работников во всех отраслях, включая городскую инфраструктуру и коммунальные службы. Прекратилась работа городской электросети, канализации, вывоза отходов, водоснабжения, встало большинство предприятий. Расцвела уличная преступность, мародерство.

В то же время в городе образовалась новая бюрократическая прослойка из понаехавших отовсюду революционеров-интернационалистов, вселявшихся в квартиры сбежавших зажиточных петербуржцев. Этот поток представлял мелкобуржуазные слои западных и юго-западных окраин разрушенной Российской империи, овладевшие марксистской фразеологией и предпочитавшие дорогие квартиры в центральных районах города.

20 августа 1918 года вышел Декрет ВЦИК «Об отмене права частной собственности на недвижимости в городах», что имело, безусловно, характер необходимости в условиях полной дезорганизации городской жизни. Жилищный фонд на 70% стали составлять знаменитые питерские коммуналки, которые господствовали в центре города еще несколько десятилетий. Поскольку автор этих строк прожил в одной из них значительную часть жизни, хотелось бы сказать пару слов в их защиту. Безусловно, они представляли достаточно высокий жизненный стандарт для людей, лишившихся в ходе войны и разрухи своего жилья. Странным образом, люди, высмеивающие этот «советский атрибут», не замечают того, что и Западная Европа в ходе индустриализации предоставляла пролетаризованному простонародью куда худшие условия жизни. «В этих трущобах Глазго живёт постоянно меняющееся население численностью от 15 тыс. до 30 тыс. человек… Как ни отвратителен был внешний вид этих домов, всё же он недостаточно подготовил меня к царящей внутри грязи и нищете… Пол был сплошь устлан человеческими телами; мужчины и женщины, одни одетые, другие полуголые, лежали вперемежку, иногда по 15, 20 человек в комнате. Постелью им служили кучи полусгнившей соломы и какие-то лохмотья». А отъехав в «жемчужину британской империи» можно было увидеть миллионы людей, вообще лишенных крова, живущих и умирающих на обочинах дорог. В Нью-Йорке на начало XX в. в «мебилированных комнатах» (тамошнее обозначение коммуналки), нередко с уборными во дворе – где одно посадочное место в лучшем случае на 20-25 жильцов, жило 2 млн. чел., половина населения города.

В послереволюционные годы город почти потерял статус морских ворот страны. Почти весь флот таких крупных судоходных компаний как Санкт-Петербургское пароходное общество, Северное пароходное общество, Общество Восточного Русско-Азиатского пароходства, РОПИТ и уникальный общественно-государственный Добровольный флот – был утрачен в годы постреволюционной смуты. Что не было потоплено, уволокли англичане и прочие «союзники» – 326 грузовых судов. Были потеряны почти все балтийские порты. Большая часть причалов выведена из строя, обмелевшие фарватеры перекрыты затопленными судами. Грузооборот Петербургского порта, равнявшийся 7,3 млн. т. в 1913 году, к 1925 составлял только 1,5 млн. т. Экспортные и импортные грузы уже на 90% доставлялись иностранными судами. В 1913 году речной флот России по числу судов, 5556, занимал первое место в мире, также и по его грузоподъемности - 14 млн. тонн. А даже к 1935 г. по рекам СССР ходило вдвое меньше судов: 2415.

По счастью, и это было ясным свидетельством того, что Бог по-прежнему управляет Россией – довольно скоро наступило время возвращения исторической памяти, традиции и культурного кода страны, что произошло уже в эпоху Сталина. И это тоже одна из тайн и нашей страны, и города «трех революций». Можно сказать, что глубинная Россия переварила революционеров-интернационалистов, которые умели только разрушать и ненавидеть, а управлять страной не умели и любить ее не хотели. А некоторых из них переделала в государственников. Вспомним эпоху «больших чисток», которая была инициирована как раз интернационалистами, а закончилась их почти полным уничтожением. А потом Великая Отечественная война, когда власть открыто аппелировала к русской традиции, в том числе воинской, когда настал черед возвращения на общественную арену и Русской православной церкви. Символично, что 1944, после освобождения города от блокады, наиболее наглые переименования улиц и площадей, учиненные интернационалистами в послереволюционном Питере, были отменены. Вернулись исконные имена и Дворцовой площади, и Невскому проспекту, и Владимирскому, и Литейному.

Однако печально, что до сих существует наименование площадь Восстания (изначально Знаменская), которое звучит просто по-идиотски (восстание абы кого против абы кого?), или улица Пестеля, в честь наиболее отмороженного из декабристов, планировавшего террор, или переулок Каховского, убившего героя войны 1812 год генерала Милорадовича, или набережная Лейтенанта Шмидта в честь психически больного человека. А главный педагогический ВУЗ носит имя Герцена, который готов был бороться против своей страны, хоть вместе с британскими колонизаторами, хоть вместе с польской шляхтой, кстати, чистопородными угнетателями русского народа. Где тут педагогика – неясно…

Форсированная индустриализация. Город-флагман

Можно сказать, что с переходом страны от роли ресурса для «мировой революции» (западных банков) к «построению социализма в одной отдельно взятой стране», вместе с созиданием шла и национализация новой власти.

Первый пятилетний план поставил задачу создания первоклассной тяжелой индустрии и крупного машинизированного сельского хозяйства. Ленинграду, как крупнейшему индустриальному центру страны, отводилась одна из главных ролей в решении задач первой пятилетки.

К концу 1931 г. промышленность Ленинграда по объему продукции достигла 101,1% задания пятилетнего плана, принятого в 1928. Пятилетний план был выполнен как в суммарном денежном выражении, так и по снижению себестоимости (этот показатель исчез в позднесоветское время), и повышению производительности труда.

Средняя заработная плата ленинградских рабочих в 1931 г. возросла на 42% по сравнению с 1927/28 г. В начале 1930-х гг. в Ленинграде исчезла безработица.

В результате выполнения заданий первой пятилетки выпуск промышленной продукции Ленинграда увеличился в 3 раза. 72% всей промышленной продукции города давали предприятия тяжелой индустрии.

Заводы Ленинграда сыграли важную роль в освобождении страны от экономической зависимости, необходимости импортировать с Запад многие виды машиностроительной продукции, приборов, инструментов.

Новый ленинградский Карбюраторно-арматурный завод выпустил в первом году второй пятилетки более 150 тыс. карбюраторов и отменил импорт карбюраторов, важнейшей части двигателя внутреннего сгорания.

Благодаря расширению ленинградских электротехнических предприятий исчезла необходимость импорта радиопередающей аппаратуры, тогда являвшейся самой высокотехнологичной.

В апреле 1931 г. Ижорский завод выпустил первый блюминг – большой стан для прокатки заготовок квадратного сечения для дальнейшей прокатки фасонных профилей.

Всего в годы первой пятилетки в Ленинграде было освоено более 200 новых видов продукции.

Помимо реконструкции существующих производств, ленинградцы в годы первой пятилетки создавали новые цехи и заводы. В частности комплекс тракторных цехов на «Красном Путиловце» (ранее Путиловский, позднее Кировский завод), турбинный корпус на Металлическом заводе, сталелитейный цех на заводе имени В. И. Ленина (ранее Невский литейно-механический), Невский химический комбинат, завод линотипов (позднее Ленинградский завод полиграфических машин), новые цехи и стапели на судостроительных заводах, 1-й государственный завод пишущих машин (позднее Ленинградский электромеханический завод) и многие другие. Основной капитал ленинградской промышленности был обновлен более чем на одну треть.

Электростанции Ленэнерго в 1928 г. выработали 264 млн. кВт*ч электроэнергии, а в 1932 г. — 1144 млн. кВт*ч.

Была проведена реконструкция Ленинградского торгового порта, благодаря чему вывоз грузов составил 2985,2 тыс. т в год в среднем за первую пятилетку. Реконструкция портового хозяйства позволила одновременно принимать до 200 судов.

Шел быстрый рост населения за счет привлечения новых рабочих на предприятия Ленинграда, фактически трудовой мобилизации. На фабриках и заводах города в 1910 г. работало 224 тыс. рабочих, в 1928 г. — 235 тыс., в 1931 г. — 427 тыс., в 1932 — 507 тыс.

За годы второй пятилетки в Ленинграде были построены такие гиганты пищевой индустрии, как мясокомбинат имени С. М. Кирова и молококомбинат, рассчитанный на ежесуточную переработку 432 тыс. л молока. К концу второй пятилетки удельный вес продукции предприятий Ленинграда составлял 12% в объеме индустриального производства страны, в том числе по выпуску гидротурбин — 91%, турбогенераторов — 82%, прямоточных котлов — 100%, паровых котлов — 30%, резиновой обуви — 70%, бумаги — 24,5% и т. д.

Продукция Кировского завода в 1936 г. по сравнению с 1913 г. увеличилась в 13 раз, продукция «Красной зари» — в 25 раз, «Скорохода» — в 11 раз, фабрики «Красное знамя» — в 33 раза и т. д.

В третьей пятилетке предприятия Ленинграда продолжали непрерывно увеличивать выпуск промышленной продукции. В 1938 г. продукция машиностроительных заводов Ленинграда превысила уровень 1913 г. в 16 раз.

Только в 1940 г. был освоен выпуск 235 новых видов мощных турбин, быстроходных дизелей, высокопроизводительных станков, сложных аппаратов и т. п.

Удельный вес предприятий Ленинграда во всем морском судостроении СССР в 1930-е составлял 48 %, а по станочному оборудованию – около 50 %. Основную роль играли 7 крупных судостроительных предприятий. Причем доля военных заказов в 1934 г. составила уже 85,3 %. Но большая часть станочного оборудования на заводах была установлена еще до революции и нуждалась в обновлении. Лишь в 1934-м году на реконструкцию ленинградских судостроительных заводов было отпущено 13,5 млн. руб. За период с 1927 по 1941 г. ленинградские судостроительные заводу передали флоту 3 легких крейсера (из них 2 новых), 2 лидера, 27 эскадренных миноносцев (в том числе 3 дореволюционного типа «Новик»), 17 сторожевых кораблей, 23 быстроходных тральщика, более 320 торпедных и свыше 200 сторожевых катеров, а также около 100 подводных лодок.

Балтийский завод, носивший название №189 им. Орджоникидзе, построил два ледокола проекта 51 мощностью 10000 л.с., способные нести самолеты авиаразведки, головным из которых являлся «Иосиф Сталин», введенный в эксплуатацию в 1938. На следующий год он совершил два сквозных рейса по Севморпути за одну навигацию и вызволил из ледового плена пароход «Г. Седов».

Однако наряду с большими достижениями в деятельности судостроительных предприятий имелся ряд системных недостатков, что регулярно приводило срыву сроков сдачи заводами различного оборудования для строящихся кораблей. Это было связано с тем, что отечественная инженерно-конструкторская школа серьезно пострадала в период революций и Гражданской войны в России в 1917–1920 гг., и по тем же причинам была потеряна значительная часть квалифицированных рабочих кадров. Что и вызывало конструктивные недостатки и многочисленные переделки строящейся техники. Так, из-за ошибок, допущенных конструкторскими бюро, неправильно были установлены носовые горизонтальные рули на подводных лодках типа «Щука» V-бис 2 серии «Треска» и «Пикша».

Большие проблемы возникли с поставкой корабельной брони для легкого крейсера «Киров», строящегося на заводе №189. Одной из причин срыва поставок бронеплит было то обстоятельство, что Мариупольский завод-изготовитель с 1917 по 1935 г. вообще не производил корабельной брони, потерял опыт данной работы, растерял соответствующие кадры. При неритмичной работе заводов-контрагентов выполнение заданий правительства по строительству большинства новых боевых кораблей постоянно оказывалось сорванным. В справке, составленной Отделом судостроительной промышленности Ленинградского горкома ВКП(б), было указано, что судостроительные заводы г. Ленинграда в период с 1 января до 1 октября 1940 г. должны были сдать флоту 35 боевых кораблей и вспомогательных судов, а реально сдали лишь 14.

Важным объектом военного судостроения был линейный корабль «Советский Союз», строившийся по проекту 23 на заводе № 189 им. Орджоникидзе.

Ленинградский металлический завод (ЛМЗ) им. Сталина имел утвержденный правительством срок изготовления чертежей 100-мм двухорудийной зенитной орудийной башни «М3-14» для этого линкора на май 1939 г., но даже к маю следующего, 1940-го года они так и не были изготовлены. На том же заводе для линкора к июню 1939 г. должны были разработать чертежи новейшей 406-мм трехорудийной башни «МК-1», но и к лету 1940 года данная работа не была выполнена. Артиллерийские снаряды 406-мм и 152-мм калибра для линкора были спроектированы еще в 1937, но вплоть до лета 1940 г. так и не были изготовлены в виде опытных образцов и не испытаны.

План 1939 г. по линкору был выполнен заводом лишь на 73 %, а 1940-го на 67%. В результате постоянных срывов поставок оборудования и нехватки квалифицированной рабочей силы, общая техническая готовность линкора «Советский Союз» к началу Великой Отечественной войны составляла 21,19 %. А с началом войны все работы по этому кораблю были прекращены.

Эти примеры, касающиеся корабельного оборудования и кораблей, характерны и для других типов сложной техники. 1930-е для ленинградской промышленности, как и для индустрии СССР были годами великих свершений, колоссального увеличения по объемам производимой продукции, но по качеству и разнообразию высокотехнологичной продукции, по квалификации рабочей силы и научно-технического персонала, нередко и по организации производства и логистике мы еще серьезно уступали потенциальному противнику, который вскоре станет реальным. Гражданская война и разруха не прошли даром. Это и есть основная причина наших поражений начального периода войны…

В 1935—1937 гг. был разработан генеральный план развития Ленинграда. В районах новой застройки, в частности на Московском шоссе (ныне Московский проспект), в Щемиловке, Автово, на Кондратьевском проспекте, Малой Охте, развернулись крупные строительные работы. В 1936 г. город занимал территорию в 31 тыс. га (в 1915 г. 8327 га, в 1931 г.—29408 га). В предвоенные годы новые усовершенствованные покрытия получили Невский, Литейный, Владимирский, Загородный, Кировский, Измайловский проспекты и многие другие. В городе увеличилось число мостов.

Вдвое возросла длина водопроводных магистралей, с 674 км в 1913 до 1105 км в 1941. Протяженность канализационной сети города выросла с 539 км в 1913 г. до 1500 км в 1940 г.

Продолжался рост населения города. К 1941 году на предприятиях Ленинграда работало около 800 тыс. рабочих.