Пирр, царь Эпира (монография)

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Каковы же основные результаты деятельности Пирра? Удивительно, но в самых серьезных исследованиях по истории Пирра — трудах Р. Шуберта, Р. фон Скалы, О. Гамбургера, П. Левека, Д. Ненчи и др. — мы не найдем развернутого ответа на подобный вопрос. Более того, не найдем мы в них и общих оценок его свершений. Что же до научно-популярной литературы, посвященной Пирру, то здесь мы можем встретить различные оценки такого рода.

Самая образная и характерная из них, которую хотелось бы привести целиком, принадлежит Дж. Эбботу. «В том, что Пирр был человеком огромного природного ума и необыкновенных полководческих дарований, никто не усомнится. Его способности и гениальность были действительно так велики, что делали его, наверное, наиболее ярким примером того, как высшая власть и прекрасные возможности могут быть растрачены впустую и упущены. Он ничего не достиг. У него не было плана, не было цели, он руководствовался только сиюминутными импульсами и без раздумий и расчетов втягивался в предприятия, реализуя планы и амбициозные желания других… Он преуспел в создании масштабных конфликтов или войн, в убийствах огромного количества людей и в завоеваниях, временных и бесцельных, большого числа государств… Его преступления против мира и человечества проистекали не от его особой порочности; он был, наоборот, человеком благородной и великой души, хотя с течением времени… эти добрые качества почти полностью исчезают. Тем не менее он, как кажется, никогда не желал человечеству зла. Он совершал свои преступления против него необдуманно, более всего с намерением показать, на какие великие дела он способен»[818].

Близкой к характеристике Дж. Эббота является оценка деятельности Пирра, данная У. фон Хасселем. «Будучи воином авантюрных времен, он сам был в некоторой степени авантюристом и не владел искусством политики, не мог его правильно применять. И, наконец, ему был свойственен роковой недостаток целеустремленности и последовательности в осуществлении решений. Именно поэтому в его истории имели место величайшие провалы. Его ошибки были тесно связаны с его достоинствами. Пирр не был человеком бесчувственным, не был неразборчивым в средствах, когда шел к своей цели. И именно на этом покоилось удивительное очарование его рыцарской, истинно царственной личности. Когда греческий мир погружался в хаос, фигура Пирра испускала сияние, отблески которого доходят даже до наших дней»[819].

Можно привести еще ряд подобных оценок, но их общий недостаток уже бросается в глаза: объективный анализ итогов свершений Пирра подменяется здесь оценкой личностных качеств нашего героя. Однако такая морализаторская линия, идущая еще от Плутарха, едва ли способна нас удовлетворить.

Как же можно оценить результаты деятельности Пирра? Чтобы сделать это, думается, необходимо выяснить, каковыми были последствия его свершений, во-первых, для Эпира, во-вторых, для эллинистического мира и, в-третьих, для Рима.

К сожалению, о деятельности Пирра в Эпире из письменных источников практически ничего не известно, однако некоторую помощь в данном случае может оказать археологический материал. Уже было сказано, что период правления Пирра был отмечен интенсивным строительством как внутри собственно эпирских территорий, так и на присоединенных соседних землях. Были проведены новые дороги, построены мосты, по-новому укреплены стены ряда городов, а сами эпирские города в это время приобрели облик современных им греческих полисов.

Есть свидетельства о том, что Пирр проявлял заботу о развитии животноводства в Эпире[820]. Своим походом на Запад Пирр открыл для эпиротов италийскую торговлю[821]. Все это позволяет совершенно по-иному, чем прежде, взглянуть на Пирра и увидеть в нем не только выдающегося полководца, но и рачительного хозяина, заботившегося о процветании своей страны.

В работах некоторых историков встречается мнение о том, что, ведя многочисленные войны, Пирр разорил Эпир, который лишился значительной части людских ресурсов[822]. Однако подобное мнение не подтверждается данными источников и не разделяется подавляющим большинством исследователей. Ситуация в Эпире во время длительного отсутствия Пирра всегда оставалась стабильной, а его авторитет и власть здесь не подвергались никаким сомнениям. О народных восстаниях, вроде тех, которые дважды происходили в детские и юношеские годы Пирра, мы больше не слышим.

Деятельность Пирра привела к тому, что Эпир был не только выведен из зависимости от Македонии, но и стал играть активную роль в общегреческих делах[823]. Хотя античные свидетельства рисуют образ Пирра достаточно однобоко — как человека, интересующегося только военным делом, на самом деле это было далеко не так. Пирр не только являлся человеком высокой культуры, он заботился о том, чтобы окружить себя образованнейшими людьми своего времени. Как известно, при его дворе находились такие известные деятели науки и культуры, как оратор и философ Киней, историк Проксен, поэт Леонид из Тарента. Можно предположить, что при дворе Пирра в Амбракии находились и другие знаменитые люди, но о них нам, сожалению, ничего не известно. Столица Пирра Амбракия, отстроенная заново и украшенная многочисленными произведениями искусства, могла стать подлинным культурным центром эллинистического мира. Таким образом, деятельность Пирра для Эпирского государства была исключительно важной и может характеризоваться только с положительной стороны.

Для выяснения результатов свершений Пирра для эллинистического мира прибегнем к не совсем обычному методу: сравним деятельность эпирского царя с деятельностью Александра Великого.

Те ученые, которые следовали за Плутархом и интересовались больше моральной стороной дела, нежели анализом исторических событий, ставили на первое место личные качества героев. Ярчайшим примером такого подхода является работа Ж. Журдана — автора первой монографии о Пирре. «Оценивая разум одного и другого (Пирра и Александра. — С. К.), я вижу, что разум Пирра был более живой, быстрый, точный, чем разум Александра», — отмечал французский писатель[824].

В мужестве и безрассудстве нельзя отказать им обоим. Да, и Александра, и Пирра отличали отвага и неустрашимость, однако последнего гораздо чаще можно было увидеть и в сражении, и в ставке, т. е. Пирр принимал участие во всех делах непосредственно сам.

Пирр, в отличие от Александра, никогда не был вероломным и почти всегда оказывался верен своему слову (лишь однажды он нарушил договор с Деметрием, но тот сам вынудил Пирра к этому, женившись на его бывшей жене Ланассе и завладев ее приданным — островом Керкира). Все договоры Пирр старался честно соблюдать и ни в коем случае не нарушать их первым. То есть, говоря современным языком, Пирр проповедовал нравственные принципы в политике, что в эпоху эллинизма было достаточно редким явлением[825].

Вообще надо отметить, что как в работах XIX в., так и у современных авторов можно встретить суждение, что в своей политике Пирр руководствовался некими сиюминутными импульсами, резкие повороты его политики зависели от перемены настроения, от советов окружающих и т. д[826]. Причины его неудач объясняются тем, что он был прекрасным полководцем, однако плохим политиком[827].

Такое суждение о Пирре свидетельствует о том поверхностном знании его истории, которое мы с сожалением наблюдаем в трудах многих современных ученых. В своей книге мы старались показать, что решения принимались царем после тщательного анализа политической обстановки. Перед принятием важнейших из них он взвешивал все возможности, вступал в дискуссии со своими соратниками и даже советовался с Додонским оракулом[828]. Решение не принималось до тех пор, пока у царя на этот счет оставались какие-то сомнения. Любую военную кампанию Пирра, часто без каких-либо аргументов именуемую исследователями очередной «авантюрой», с позиции эпирского царя можно убедительно объяснить. Каждое военное предпириятие Пирра — даже оказавшийся для него роковым пелопоннесский поход — имело конкретные цели.

Немало известных нам фактов заставляет смотреть на Александра скорее как на разбойника, чем на полководца. Он проявлял невиданную жестокость к своим даже уже поверженным врагам. Казненные Парменион и его сын Филота, Клит, убитый в пьяной ссоре, замученный философ Каллисфен — все они наводят тень на Александра. Первым двум он был обязан своей славой, третьему еще большим — спасением своей жизни, но это не остановило его.

Пирр, в отличие от Александра, никогда не проливал крови вне полей сражений. Он был человечен, приветлив, менее чувствителен к осуждению со стороны других. Чего стоит только один пример. Юноши, воспитывавшиеся при его дворе, как-то начали между собой бранить царя, о чем ему стало известно. На другой день, вызвав хулителей, Пирр поинтересовался, было ли такое на самом деле. Когда юноши, виновато опустив головы, ответили, что если бы они выпили еще больше вина, то наговорили больше, Пирр рассмеялся и отпустил их без какого-либо наказания (Plut. Pyrrh., 8).

Вывод Ж. Журдана, который логически вытекает из его рассуждений, таков: Пирр был не менее, а возможно, даже более великим, чем Александр; имея многие добродетели, он не запятнал себя никакими пороками[829].

Впрочем, подобную оценку разделяют далеко не все ученые. Почти через двести лет после Ж. Журдана У. фон Хассель писал, что по сравнению с Александром Пирру не доставало прежде всего «…действительной гениальности и широкого величия духа»[830]. Так или иначе, морализаторские оценки и Ж. Журдана, и У. фон Хассела касаются лишь личностных качеств обоих героев.

Развернутое и достаточно объективное сравнение деятельности этих исторических персонажей принадлежит Т. Моммзену. По его мнению, «…замысел Пирра основать западно-эллинское государство… был столь же широк и смел, как и тот, который побудил македонского царя переправиться через Геллеспонт»[831]. Вместе с тем Т. Моммзен называет глубинные, коренные отличия между экспедицией Александра на Восток и экспедицией Пирра на Запад.

Македония по своим ресурсам значительно отличалась от маленького горного Эпира. По образному сравнению Т. Моммзена, Эпир занимал при Македонии такое же место, как позднее Гессен при Пруссии[832]. Армия Александра состояла из македонян, во главе которой находился хороший «штаб», тогда как Пирр набирал армию из наемников путем союзов, «основанных на случайных политических комбинациях». Но самое ценное наблюдение Т. Моммзена, на наш взгляд, заключается в отмеченном им различии обстановки на Востоке от обстановки на Западе в период походов соответственно Александра и Пирра. «Было бы легче перенести центр военной македонской монархии в Вавилон, чем основать солдатскую династию в Таренте или в Сиракузах. Несмотря на то что демократия греческих республик находилась в постоянной агонии, ее нельзя было втиснуть в жесткие формы военного государства… На Востоке нельзя было ожидать национального сопротивления: господствовавшие там племена с давних пор жили рядом с племенами подвластными, и перемена деспота была для массы населения безразличной и даже желательной. На Западе, пожалуй, и можно было осилить римлян, самнитов и карфагенян, но никакой завоеватель не был бы в состоянии превратить италиков в египетских феллахов или из римских крестьян сделать плательщиков оброка в пользу эллинских баронов». Именно сочетание этих объективных обстоятельств делало замысел македонянина исполнимым, а эпирота — невозможным[833].

Кроме того, стоит иметь в виду, что для Александра, если так можно сказать, вся «подготовительная работа была уже сделана его отцом Филиппом, и после вступления на престол он мог полностью посвятить себя делу всей своей жизни — рассчитаться со своим исконным врагом — персами»[834]. Еще Ж. Журдан отмечал, что, в отличие от Александра, «выращенного в хороших условиях и овладевшего ремеслом полководца, с отцом, который растил сына великим человеком, в Пирре я вижу только сироту с мечом в руке и с очень слабой поддержкой»[835].

Таким образом, исходные позиции Александра и Пирра были неодинаковы: только что объединенный и бедный ресурсами Эпир не шел ни в какое сравнение с богатой и сильной Македонией, уже подчинившей к тому времени всю Грецию[836].

Вместе с тем надо указать еще на одно важное обстоятельство, только лишь вскользь отмеченное Т. Моммзеном: Александр, будучи и сам прекрасным полководцем, располагал также прекрасным «штабом», в состав которого входили такие талантливые полководцы, как Птолемей Лаг, Антигон Одноглазый, Лисимах, Гефестион, Кратер, Селевк, Пердикка и др. Едва ли Пирр имел в своем окружении хоть кого-нибудь, кто бы мог с ним сравниться. Мы располагаем некоторыми сведениями о стратегах Пирра (например, Милоне и Мегакле), но они отступают на второй план перед Пирром, теряются на фоне своего царя-полководца. Если Александр был в состоянии поручить командование во второстепенном сражении кому-то из своих полководцев, то такая возможность навряд ли имелась у Пирра: мы видим его в каждом сражении на переднем крае, часто в самой гуще боя.

Наибольший интерес, конечно же, представляют для нас конечные результаты деятельности обоих героев. Пирр, в отличие от Александра, не добился поставленных перед собой целей — защитить греков Запада от варваров и создать здесь мощное государство. Однако при этом необходимо учитывать, что в лице Рима и Карфагена, двух могущественнейших держав того времени, из которых первая обладала весьма сильной сухопутной армией, а вторая — сильнейшим на тот момент в античном мире флотом, Пирр имел врагов много более серьезных, чем разваливающаяся империя Ахеменидов[837]. Действительно, противостоящая Александру Персидская держава как противник сильно уступала Риму и Карфагену, что делало для Пирра реализацию его планов неизмеримо труднее, нежели для македонского царя.

Александр умер на вершине славы, так и не увидев распада своей империи. Пирр видел собственными глазами, как рухнули все его планы, прежде чем его настигла смерть. С гибелью Пирра ушел последний защитник эллинизма. Греки не поняли этого вообще или, может быть, поняли слишком поздно, когда римские легионы стояли уже у ворот их городов. И в этом заключается весь трагизм положения — не только лично для Пирра, но и для всего дела эллинизма.

Анализируя неудачи Пирра в целом, как на Западе, так и в Греции, нельзя не указать на некоторые субъективные ошибки, которые допустил эпирский царь в ходе своей деятельности. Пытаясь объединить греков и создать свое государство на Сицилии, Пирр действовал жесткими методами, ущемляющими принципы полисной демократии, что, естественно, вызвало ответную реакцию со стороны западных эллинов. Иными словами, Пирр не смог тогда найти разумного сочетания монархической власти и полисной демократии.

Впрочем, несмотря на то что с точки зрения глобальных интересов эллинизма Пирр не выполнил своих задач, для греческих государств его деятельность не прошла бесследно. Некоторые тактические задачи он все же сумел решить.

Как справедливо отметил К. Кинкэйд, Пирр спас Сиракузы от карфагенян[838]. Вместе с тем, по мнению ряда ученых, эпирский царь произвел целую революцию в монетном деле на Западе. «Пирр установил аттический монетный стандарт… Однако в то же время он оставил возможность для местных стандартов и местного обмена; его система была точной в принципе, но гибкой на практике и обеспечивала легкий переход от одного стандарта к другому»[839].

Не менее значительными были результаты западной экспедиции Пирра для Рима. В данном случае хотелось бы остановиться на двух важных моментах.

Во-первых, в западной историографии получило распространение суждение, согласно которому события, связанные с Пирровой войной, оказали существенное влияние на ход мышления и действий римских политиков по отношению к эллинистическим государствам. Здесь имеется в ввиду то влияние, которое оказала борьба с Пирром, первым для римлян transmarinus hostis, на последующую восточную политику Рима и «римский империализм». Это влияние якобы переросло у римлян в так называемый «страх с Востока». «Последствия, вызванные экспедицией Пирра, глубоко отложились в римском сознании: ужас, вызванный врагом на подходе к Риму, а также тревога из-за возможности поражения не могли так быстро забыться», — писал П. Левек[840]. П. Левеку вторит и Д. Кинаст, который считает, что события Пирровой войны оказывали большое влияние на восточную политику Рима даже во II в. до н. э.[841] Под «страхом с Востока» нужно понимать прежде всего коллективную реакцию римлян на реально существующую угрозу[842]. Римляне опасались греков, достигших к тому времени значительных успехов в военном деле. «Рим, будучи учеником Греции, чувствовал уважение к своему учителю и боялся его»[843]. Эта боязнь в конце концов привела к тому, что римляне сами начали наступление на Восток, чтобы избежать появления нового Пирра. Таким образом, по мнению некоторых ученых, основы восточной политики Рима были якобы заложены италийской экспедицией Пирра и возникшим после этого страхом римлян перед новыми нападениями с Востока, а римские завоевательные войны конца III–II вв. до н. э. носили превентивный характер[844]. Однако Г. Зоннабенду удалось убедительно доказать, что никакого страха перед Пирром римляне не испытывали; более того, в римской литературе сформировался образ Пирра как благородного и доблестного воина (особенно в сравнении с Ганнибалом), испытывающего уважение к Риму и стремящегося к переговорам с ним для разрешения конфликта[845]. Тем не менее полностью отрицать влияние Пирровой войны на общественное сознание римлян у нас нет оснований.

Во-вторых, как справедливо отмечает ряд исследователей, война с Пирром открыла римлянам Грецию, а грекам — Рим[846]. Действительно, после этой войны сближение двух цивилизаций пошло ускоренными темпами. Мы с полным правом можем говорить об эллинизации римского общества с данного времени. В Риме начинает распространяться греческий язык, эллинские обычаи, появляются греческие учителя, а римляне отправляются на учебу в Элладу. Г. Зоннабенд указал еще на один аспект этого влияния: знакомство римлян с Кинеем, искушенным дипломатом, в период переговоров в Риме привело к тому, что они должны были перенять его «особый политический стиль»[847]. С другой стороны, можно говорить и об обратном процессе: происходит романизация Италии, которая затронула и находящиеся тут греческие города[848].

Итак, война Пирра с римлянами была чрезвычайно важным историческим событием. Эллинистический мир увидел, что неизвестные доселе варвары из центральной Италии стали великим и могущественным в военном плане соседом, с которым отныне придется серьезно считаться[849]. Первым это понял Птолемей II Филадельф, который в конце 270-х гг. до н. э. поспешил установить с Римом дипломатические отношения.

Жизнь и деяния царя Пирра Эпирского — интереснейшая страница древней истории. Результаты его свершений носили поистине глобальный характер и имели огромное значение для судеб всего античного мира.