Под грифом правды. Исповедь военного контрразведчика. Люди. Факты. Спецоперации.

Во главе УМВД Горьковской области

Горьком я был принят довольно радушно. Вскоре на областной партийной конференции в 1950 году был избран членом обкома ВКП(б), а на пленуме обкома — кандидатом в члены бюро обкома. Затем был избран депутатом областного и городского Советов депутатов трудящихся, и в очень короткий промежуток времени как-то вписался в активную жизнь области. Правда, тогда период времени был трудный. Работали долго, до 4–5 часов утра. Прямо надо сказать, люди работали на износ. Но никто не сетовал на трудности, а каждый тянул свою лямку молча.

Мне Горький очень понравился своим расположением на двух великих реках и как крупный промышленный центр с большой прослойкой рабочего класса. Там я прошел школу партийнохозяйственной работы в областном масштабе, а также попробовал свои способности по руководству большим коллективом Управления. Тогда в нем насчитывалось несколько сот человек сотрудников.

Участвуя в повседневной деятельности бюро обкома партии, я занимался не только партийнополитическими вопросами, но и деятельностью различных предприятий, строительных организаций, учебных заведений, совхозов и колхозов.

Если раньше я черпал знания о сельском хозяйстве только из газет, то в Горьком пришлось вплотную столкнуться с реальной действительностью, которая во многом отличалась от моих представлений. Надо прямо сказать, что в 1950 году положение в сельском хозяйстве Горьковской области было тяжелым.

Уборка урожая и хлебозаготовки в тот год шли плохо. Была уже осень, а выполнение плана хлебозаготовок находилось под угрозой срыва.

Первый секретарь обкома партии Смирнов Дмитрий Григорьевич, обычно учитывая мою занятость по работе, не посылал ни в какие командировки. А тут, видимо, решил бросить все свои резервы на заготовку хлеба, так как из ЦК ВКП(б) шли строгие телеграммы с требованием принять все меры к безусловному выполнению плана заготовок. Как-то поздно ночью, после заседания бюро Обкома, он попросил меня задержаться и зайти к нему в кабинет.

Оставшись наедине, он мне прямо сказал, что план заготовки хлеба находится под угрозой срыва. «Я хочу просить тебя съездить в два особенно неблагополучных района. Надень свой полковничий мундир и потормоши там районное начальство, может быть, выколотишь кое-что». «Хорошо, — говорю, — завтра же выеду».

Урок по хлебозаготовке

Наутро вместе со своим секретарем капитаном Балалайкиным отправились на машине сначала в Княгининский район. Прибыли в одну из деревень, где располагалось правление колхоза «Светлый путь», остановились около правления, которое было наглухо закрыто. Тогда мы отправились пешком по деревне в направлении хозяйственного двора.

Что же предстало перед нашими глазами? Деревня будто вымерла. Покосившиеся дома с соломенными крышами выглядели угрюмо и неприветливо. Изредка попадались пожилые, плохо одетые женщины, вездесущие ребятишки и глубокие старики.

Пришли на колхозный хозяйственный двор. Здесь картина была еще более безотрадной. По всему двору валялись телеги, колеса, хомуты, дуги и др. имущество. Ни одной телеги, пригодной для поездки, ни одной упряжки, которую можно было бы одеть на лошадь. Да и лошадей не было видно.

Не было того деревенского оживления, веселого пения петухов, лая собак, которое осталось в моей памяти от посещения деревни Лишняги, где жила моя бабушка до войны.

Прямо скажу: тяжело было на душе. Да, война причинила много страданий нашему народу. В городе это как-то меньше ощущалось, а вот деревня производила тяжелое впечатление.

Эту картину забыть невозможно. Весь день мы разъезжали по колхозам района, говорили с руководством райкома партии и райисполкома, с председателями колхозов, рядовыми колхозниками и еле-еле наскребли 28 тонн зерна.

Измученные и голодные к вечеру мы приехали в районную гостиницу. Это была небольшая изба, в которой досками были сделаны перегородки и тем самым образовано несколько «номеров».

Заняв лучший из них, мы попросили заведующего гостиницей чем-нибудь покормить нас. На наш зов пришел небольшой мужичок, лысеющий блондинчик, чему-то улыбающийся и постоянно облизывающий языком губы.

На наш вопрос, что он мог бы предложить на ужин, заведующий ответил: «Товарищ полковник! Не хотели бы вы жареную курочку?». — «С большим удовольствием, — отвечаю я, — да, не забудьте, пожалуйста, хорошего чайку». «Все будет сделано», — сказал наш «благодетель» и отправился на свою половину.

Прошло не менее часа, уже стало темнеть, а о курочке ничего не слышно. Посылаю Балалайкина узнать, как дела с ужином. Но Балалайкин предпочел привести самого хозяина. И опять, облизываясь и постоянно извиняясь, он говорит нам: «Извините, товарищ полковник, курочка куда-то убежала, никак найти не можем. Может быть вы скушали бы жареного мяса с картошечкой?».

Взяв себя в руки, я спокойно отвечаю: «Сразу надо было бы предложить это. Давайте, да поскорее».

Облизываясь и отступая к двери спиной, он поспешил убраться восвояси. Мы, конечно, рассчитывали на то, что у него уже что-то есть, но все оказалось гораздо сложнее.

Минут через десять, когда наше терпение было уже на исходе, вновь появился с печальным выражением на лице и сообщил: «Товарищ полковник, мяса уже нет, осталась только одна картошка». Не сдерживая злости, я ему сказал: «Ради Бога, принесите, что у Вас есть».

И вот наш «благодетель» притащил в чугунке несколько картошин и грустно сказал: «Вот все, что осталось».

Так, пожевав картошку и запив ее чуть тепленьким чайком, мы успокоились, и легли спать.

На второй день почти также безуспешно мотались по другому району — Пушкинскому, но результатов особых не добились.

Вернувшись в Горький, я рассказал первому секретарю обкома партии товарищу Смирнову Д.Г. о своей поездке. Он от души посмеялся над тем, как нас накормил ужином «директор» гостиницы. А потом вдруг серьезно спросил: «Анатолий Михайлович, а почему Вы не принимали картошку вместо зерна?». Я удивился и сказал, что ездил на заготовку хлеба, а не картошки.

«А разве Вы не знаете, что существует эквивалентная сдача картофеля в 3-кратном объеме за зерно». «Нет, не знаю», — признался я.

«Да, — сказал Дмитрий Григорьевич, — плохо Вы освоили сельское хозяйство. Надо почаще Вас посылать в районы».

Но этому не суждено было сбыться по ряду причин. И главным образом потому, что дел в Управлении было очень много, и порой они были очень острыми и неотложными.

«Волынка» (бунт) в Буреполомском лагере

В состав Управления МВД области входило Управление исправительно-трудовых лагерей и колоний (УИТЛК), которое руководило деятельностью нескольких лагерей с численностью заключенных более 50 тысяч человек. Причем один из лагерей — Буреполомский, был особенно неспокойным, дававшим больше всего «ЧП», там содержались, в основном, особо опасные уголовники-рецидивисты, и охране было тяжело с ними справляться.

Я вместе с начальником УИТЛК (он же мой заместитель по лагерям) Сухиным решил поехать в этот лагерь и разобраться на месте в причинах такого положения.

Это была зима 1951 года, погода стояла морозная. От железнодорожной станции было 18 километров и мы по бездорожью добирались на вездеходе около трех часов. Прибыли прямо в кабинет начальника лагеря и стали заслушивать его доклад. Не успели отогреться с дороги, как вбежал дежурный офицер по лагерю и доложил, что в зоне заключенных «волынка».

Немедленно одевшись, отправились к воротам охраняемой зоны, и нашим глазам предстала такая картина. Большая группа заключенных, вооружившись самодельными средствами нападения — железными прутами, камнями, палками и другими предметами, напали на часовых, стоявших на вышках, закрыли в бараках внутреннюю администрацию лагеря и начали бесчинствовать, избивая более спокойную часть заключенных. Пришлось вызвать взвод вооруженной охраны и войти в зону, куда с оружием можно входить только в чрезвычайных случаях. Открыли ворота, и вооруженная охрана с автоматами наперевес вошла вместе с нами в зону.

Я приказал дать залп вверх, предупреждая, что в случае неповиновения будет применено оружие.

После залпа вверх в нас посыпался град камней и палок, толпа отступала, находясь от нас в десяти метрах. Малейшее промедление грозило тем, что они напали бы на нас и вооруженную охрану и завладели бы оружием со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Отдаю приказ: «Огонь по нападающим!». Грянул залп, несколько человек упало, и толпа бросилась в рассыпную, еще 2–3 залпа вверх и уже на площади никого не осталось, кроме убитых и раненых, все остальные разбежались по баракам (в этой зоне было 8 бараков). В семи бараках сразу же был восстановлен порядок, лагерная администрация освобождена и приступила к исполнению своих обязанностей.

Но один барак не «сдавался», забаррикадировав двери и окна, заключенные не подчинялись требованиям начальника лагеря. Главарь уголовников, вооружившись кинжалом и сев на печь, угрожал смертью каждому, кто попытается проявить повиновение.

Таким образом, все попытки убедить в неправильном поведении не приводили к желаемым результатам. Нужно было сломить сопротивление силой.

Начальник лагеря предложил «успокоить» разбушевавшегося с помощью холодной воды. Подогнав к бараку три пожарных автомашины, через разбитые стекла окон начали окатывать ледяной водой заключенных. Бунтовщики, не сдаваясь, запели известную песню русских моряков — «врагу не сдается наш гордый «Варяг», иссякла вода, а положение не изменилось. Изучив обстановку в бараке через щели в окнах, начальник лагеря попросил моего разрешения «снять» с печи главаря с помощью ракетницы. Я дал разрешение, и главарь закончил свою подлую деятельность через несколько минут.

После этого все находившиеся в бараке сдались. Открыли барак и начали погружать заключенных в машины, чтобы отправить их в карцер, то есть в камеры для провинившихся.

Когда вытаскивали их из барака, они были похожи на сусликов. Мокрые, посиневшие, жалкие. Казалось, что, по крайней мере, у половины из их на следующий день будет воспаление легких. Каково же было мое удивление, когда на следующий день начальник лагеря доложил мне, что из 32 человек, доставленных в карцер, только у троих была простуда.

В результате этой «волынки» четверо были убиты и семь человек ранены. Немедленно доложив о случившемся министру внутренних дел СССР Круглову С.Н., я попросил немедленно выслать на место комиссию, чтобы разобраться в этом деле и дать соответствующую оценку.

Через два дня прибыла компетентная комиссия из МВД СССР, тщательно разобралась и сделала вывод, что действия руководства УМВД были правомерны и обоснованы.

Вернулся в Горький только через 10 дней вместо трех запланированных и прямо к секретарю обкома партии товарищу Смирнову Д.Г… Рассказал ему подробно обо всем случившемся. Дослушав меня, он с улыбкой сказал: «У тебя в этом деле получается лучше, чем в сельском хозяйстве».

Личным примером

Я уже упоминал, что в тот период времени распорядок работы в органах был сильно «деформирован». Работали много, сотрудники почти не имели свободного времени, не имели возможности заниматься спортом, культурно отдыхать. А ведь прямота нашим зданием был прекрасный стадион «Динамо», который в зимний период превращался в каток, обслуживая жителей города, не имеющих отношения к этому обществу.

И вот тогда у меня зародилась мысль приобщить своих сотрудников к зимнему спорту. Конечно, официально об этом говорить было просто опасно. Могли бы посчитать подобные мысли крамольными. Поэтому решения принимались волевым порядком. Для начала я на общем собрании сотрудников заявил, что разрешаю, если найдутся желающие, два раза в неделю — во вторник и четверг, с 10 часов вечера до 12 часов ночи кататься на нашем катке. При этом директору стадиона дал команду — посторонним посетителям находиться на катке до 10 часов вечера.

Таким образом, стадион полностью предоставлялся в распоряжение сотрудников нашего Управления.

Через неделю пришел ко мне директор стадиона и доложил, что на каток в отведенные дни приходят 810 человек. Поэтому нужны какие-то дополнительные меры, либо все остается по-прежнему. Подумав, я решил, что на следующий вторник надо поднимать народ самому — нужен убедительный пример. О моем намерении выйти на каток очень многие узнали и ждали этого момента. И действительно, вместе с энтузиастами, приверженцами спорта, я вышел на тренировку на беговых коньках. Катался я довольно прилично, и это произвело на многих приятное впечатление, а главное, было заразительно. Если в этот день зрителей было во много крат больше, чем катающихся, то уже на следующий день все было наоборот. Пожалуй, не встали на коньки только по уважительным причинам: по болезни, недомоганию или закоренелые ненавистники спорта. Более того, пришло много жен, детей сотрудников и весь стадион огласился смехом, шутками, разговорами. С этого момента мероприятие приобрело право на существование. К спортивному отдыху был привлечен весь личный состав Управления и многие члены семей. Эти вечера были похожи на чудные праздники, играла музыка.

В раздевалке стадиона был организован буфет, шумели самовары, и после катания сам собою складывался общий ужин. Получалось все великолепно. Коллектив заметно сплотился, мне даже казалось, что многие «помолодели». И видимо не случайно, спустя много лет, мои коллеги с большим удовлетворением вспоминали об этом при встрече со мной. Так же с удовольствием вспоминаю и я об этом периоде своей жизни. Было несомненно трудно, ведь каждый день приходилось работать до 5 часов утра. И тем не менее, в летнюю пору, я любил после работы ходить домой пешком. Выйдешь, бывало, на улицу Свердлова и спускаешься к Волге, а лучи солнца уже купаются в ее темно-желтых волнах. Рабочий народ просыпается, готовясь к новому трудовому дню, а ты, как бы охранявший ночной покой тружеников, сдаешь им вахту. Такое чувство всегда меня охватывало при виде утреннего города.

Как ни тяжелы были дни трудовой недели, но они кончались и наступал день отдыха — воскресенье. Такие дни проводились обычно в «Зеленом городе», так назывался дачный поселок обкома партии, где за начальником Управления была закреплена одна дача. Этот «город» расположен в сосновом лесу на реке Кудьма, которая в тот период времени была кристально чистой. Река небольшая, но довольно коварная. Ее глубина менялась от 1 до 3–4 метров, много было заводей и омутов, в избытке водилась разнообразная рыба. Так что наловить на уху не составляло большого труда. Купание в Кудьме — приятнейшее удовольствие.