Под грифом правды. Исповедь военного контрразведчика. Люди. Факты. Спецоперации.

Краткая автобиография (из личных записей А. М. Гуськова)

Я, Гуськов Анатолий Михайлович, родился в 1914 году в Москве.

В 1935 году поступил в Московский нефтяной институт им. Губкина, окончив который работал на крекинг-заводе в гор. Бердянске Запорожской области инженером, начальником цеха, главным инженером завода.

В августе 1939 года по партийному набору был направлен в органы госбезопасности. Закончил Высшую школу НКВД СССР. После овладения литовским языком направлен на работу в Литву начальником уездного отдела НКВД.

С июня 1941 года по 9 мая 1945 года находился на фронте в составе действующей армии. Воевал на Брянском фронте в должности начальника особых отделов 269-й, затем 307-й стрелковых дивизий, 3-й бригады войск НКВД. Пришлось испытать горечь окружения в составе 13-й армии Брянского фронта, которое продолжалось 19 суток изнурительной борьбы за жизнь.

В связи с расформированием Брянского фронта и крупным наступлением немецких войск на Кавказ (враг рвался к нефтяным богатствам Грозного и Баку) был назначен начальником Особого отдела Грозненского оборонительного района Северо-Кавказского фронта, оборонительные операции на Северном Кавказе в ноябре 1942 года остановили наступление врага, нанеся ему значительные потери в живой силе и технике. Все попытки немецко-фашистских войск прорваться в Закавказье оказались безуспешными.

С 1944 по май 1945 года воевал на 3-м Белорусском фронте, занимая должность начальника Особого отдела Управления войск НКВД охраны тыла. Принимал активное участие в сражениях по разгрому Витебской, Оршанской, Могилевской и Бобруйской группировок врага, во взятии Минска, Вильнюса.

6 апреля 1945 года начался штурм Кенигсберга, продолжавшийся 3 дня. 8 апреля наша авиация совершила более 6 тысяч самолетовылетов. Весь город был в огне.

9 апреля немецкие войска в Кенигсбергской крепости капитулировали. Пала одна из главных цитаделей реакционного пруссачества.

Войну закончил в Кенингсберге, имея воинское звание подполковника. Был контужен, дважды ранен. Инвалид ВОВ 1-й группы.

После войны занимал ряд руководящих должностей.

С 1950 по 1951 год — начальник Горьковского областного управления, депутат Горьковского областного и городского советов депутатов трудящихся.

В декабре 1951 года меня выдвинули в аппарат ЦК КПСС, где работал зам. зав. административного отдела.

С 1953 по 1956 год — министр МВД, а затем председатель КГБ Азербайджанской ССР. Депутат Верховного Совета СССР с 1954 по 1958 г., член бюро ЦК КП Азербайджана.

С 1956 по 1963 годы — первый зам. начальника, начальник 3-го Главного управления (военная контрразведка) КГБ при СМ СССР.

В 1953–1970 годы — начальник ОО КГБ по МВО.

Почетный сотрудник госбезопасности, Почетный сотрудник контрразведки.

Награжден 8 орденами: двумя орденами Красного Знамени, двумя орденами Отечественной войны 1-й степени, четырьмя орденами Красной Звезда и 29 медалями за участие в боевых операциях на фронтах Великой Отечественной войны и за достигнутые результаты в работе.

В 1970 году ушел в запас по болезни.

Присвоение званий:

Лейтенант — приказ № 858 от 29.06.40 г.

Ст. лейтенант — приказ № 599 от 17.02.42 г.

Майор — приказ № 102 от 11.08.43 г.

Подполковник — приказ № 156 от 21.02.45 г.

Полковник — приказ № 823 от 10.07.50 г.

Генерал-майор — приказ № 58 от 14.01.56 г.

Мне посчастливилось встречаться, иметь служебные контакты и добрые взаимоотношения со многими выдающимися людьми.

Среди них:

— ВОРОШИЛОВ Клим Ефремович

— БУДЁННЫЙ Семен Михаилович

— ЖУКОВ Георгий Константинович

— ВАСИЛЕВСКИЙ Александр Михайлович (знакомы еще с 1945 года по 3-му Белорусскому фронту)

— МАЛИНОВСКИЙ Родион Яковлевич

— РОКОССОВСКИЙ Константин Константинович (встречался много раз как с зам. министра обороны)

— БИРЮЗОВ Сергей Семенович (Главнокомандующий войсками ПВО, встречался многократно)

— ЗАХАРОВ Матвей Васильевич (начальник Генштаба; встречался много раз)

— ГРЕЧКО Андрей Антонович (Главнокомандующий объедиенными вооруженными силами стран — участниц Варшавского договора)

— МОСКАЛЕНКО Кирилл Семенович (Главнокомандующий Ракетными войсками)

— КРЫЛОВ Николай Иванович (командующий МВО, тесный контакт)

— ЧУЙКОВ Василий Иванович (Главком Сухопутных войск)

— ВЕРШИНИН Константин Андреевич (Главный маршал авиации, большой друг)

— БРЕЖНЕВ Леонид Ильич (встречался много раз)

— УСТИНОВ Дмитрий Федорович (с 1959 по 1963 г.)

— СОКОЛОВ Сергей Леонидович (тесный контакт в бытность его начальником штаба МВО)

— БАТИЦКИЙ Павел Федорович (Главком ПВО)

— ГОРШКОВ Сергей Георгиевич (Главком ВМФ, адмирал флота)

— БАГРАМЯН Иван Христофорович (начальник тыла Вооруж Сил)

— БЕЛОБОРОДОВ Афанасий Павлантьевич (генерал-армии, командующий МВО, теснейший контакт в работе)

— БАТОВ Павел Иванович (генерал армии)

— РОТМИСТРОВ Павел Алексеевич (Главный маршал бронетанковых войск)

— ИСАКОВ Иван Степанович (адмирал флота Сов. Союза)

— ЕРЕМЕНКО Андрей Иванович (командующий Брянским фронтом, контакт с 1944 г.)

— ФЕДЮНИНСКИЙ Иван Иванович (зам. командующего Брянским фронтом, зам. командующего в ГСВГ, хороший друг)

— КОЖЕДУБ Иван Николаевич (генерал-полковник авиации, трижды Герой Советского Союза, старый друг) — ГАГАРИН Юрий Алексеевич — первый в мире космонавт, был приглашен мною 17 июня 1961 г. для встречи с сотрудниками Управления контрразведки. В дальнейшем встречи проводились неоднократно.

Жизненные эпизоды. Воспоминания супруги А.М.Гуськова

О себе много говорить я не привыкла, поэтому буду предельно краткой.

Москва — моя малая Родина. Я родилась 14 мая 1929 года в Останкино в рабочей семье. Отец — Коршунов Иван Степанович, 1904 года рождения, вернулся с фронта и ровно через год, в мае 1946-го, скоропостижно скончался. Буквально на следующий день в нашей семье появилось пополнение — послевоенная сестренка. Мама — Коршунова Клавдия Пантелеевна, 1905 года рождения. Она стойко перенесла и папину смерть, и то, что осталась одна с пятью детьми. Время тогда было тяжелое, карточная система. У меня была так называемая иждивенческая карточка, по которой в день полагалось 400 г хлеба и немного соли. Пришлось мне как старшей среди детей (а у меня было еще два брата и две сестры) срочно устраиваться на работу.

Поначалу взяли меня табельщицей на ВДНХ, а уже в сентябре месяце я поступила на вечерние курсы стенографии, закончив которые в 1949 году была направлена на работу в органы государственной безопасности, в спецотдел "Б" МГБ СССР. Позднее, 2 июля 1959 г., наш спецотдел вместе с рядом других спецподразделений вошел в состав Оперативно-технического управления КГБ при СМ СССР.

На Лубянке я проработала в общей сложности пятнадцать лет, получила звание старшего лейтенанта. Здесь же в 1958 году и произошла памятная встреча с Анатолием Михайловичем.

Потом я работала редактором в Агентстве печати "Новости" (АПН), а вышла на пенсию с должности старшего инженера НИИ "Дельфин". Вела большую общественную работу, была заместителем секретаря парткома (помню, на учете в нашей парторганизации состояло 240 коммунистов). С 1975 года и до ликвидации районной партийной организации в начале 90-х являлась членом комиссии по загранвыездам Гагаринского РК КПСС города Москвы. Ветеран труда.

С Анатолием Михайловичем нас соединила большая светлая любовь, которая с годами не блекнет и продолжается по сей день. Приведу несколько его поэтических обращений ко мне из нашего семейного архива.

Моя родная

Проходят чередою ночи, дни,

Одной мечтой заполнены они,

Мечтою о тебе, о нашем счастье.

Судьба моя в твоей всецело власти.

Когда звезды последней гаснет свет,

И солнце шлет нам утренний привет,

В тиши один тоскую я, не зная, -

Что делает сейчас моя родная?

Едва утихнет шумный, яркий день,

И спустится на землю ночи тень,

Сжимает сердце мне тоска ночная, —

Что делает сейчас моя родная?

Любимая, тобой душа полна,

Мечтою о тебе живет она.

Так будь же непреклонна пред судьбою,

Твой верный спутник — я всегда с тобою!" [1962 г.].

Тост на новый, 1997 год

Ах, как быстро годы мчатся,

Новый год пришел опять.

Я хочу тебе, родная,

В этот вечер пожелать:

Будь всегда со мной такой же милой,

Иногда ворчливой не всерьез,

Зная твой характер шаловливый,

Я по-прежнему люблю тебя до слез.

Будь всегда такой же молодою,

Несмотря на серебро твоих волос,

Чтобы вновь над нашей головою

Буйный ветер тучи не пронес;

Чтобы двадцать первое столетье

Ты встречала с внуком наравне

И, подняв бокал за долголетье,

Ты сказала б слово обо мне…".

Из последнего стихотворения видно, что уже в 1997 году Анатолий Михайлович из-за своей болезни не рассчитывал дожить до XXI века. Но судьба распорядилась иначе и подарила нам эту возможность — прожить вместе еще ряд незабываемых лет…

Если любишь человека, то живешь его жизнью, что я, собственно говоря, и делаю.

Анатолий Михайлович — замечательный человек, исключительный интеллектуал, интеллигент в высшем смысле этого слова, высокопорядочный и культурный. Он никогда не повышает голос, не унижает достоинства другого и при этом обладает железной логикой, терпеливо старается убедить своего собеседника, если тот в чем-то не прав. В молодости он так заразительно смеялся — до слез! А смех — это человеколюбие (Л.Толстой).

За 46 лет совместной жизни мы никогда не разлучались, за исключением времени его служебных командировок, отпуска всегда проводили вместе. Совершили путешествие на теплоходе "Тарас Шевченко" вокруг Европы, не раз катались по Волге — от Москвы до Астрахани и обратно. Объездили весь Кавказ и Крым, прибалтийские республики, отдыхали в Карловых Барах, Болгарии.

Анатолий Михайлович — очень внимательный муж, чуткий отец, любящий дедушка. У него прекрасные отношения с родственниками, его все любят и уважают, со всеми он находит общий язык. Одна из наших внучек, Лена, окончив институт, пошла по стопам дедушки и сегодня работает в военной контрразведке, имеет (как и я когда-то) офицерское звание — старший лейтенант. Сын закончил Ярославское высшее военное финансовое училище, также — офицер.

Как я уже говорила, мой муж — предельно скромный человек, о чем свидетельствует следующий факт. Являясь начальником военной контрразведки всей страны, он занимал трехкомнатную квартиру площадью 53 квадратных метра. Когда сын объявил, что женится, он не стал обращаться к своему руководству с просьбой о предоставлении сыну однокомнатной квартиры (как делали многие руководители, да и сейчас это практикуют), а разменял нашу квартиру на однокомнатную для сына (17 кв. м) и двухкомнатную для нас (34 кв. м), в ней мы живем по настоящее время.

Анатолий Михайлович никогда не приспосабливался к начальству, сам пробивал себе дорогу в жизни своими знаниями, умом, деловыми качествами, работоспособностью.

С самого начала работы во главе Третьего Главка КГБ у него сложились хорошие служебные отношения с его заместителями — Фадейкиным Иваном Анисимовичем и Остряковым Сергеем Захаровичем (с последним мы часто встречались даже в домашней обстановке). Сотрудники управления относились к Анатолию Михайловичу с большим уважением.

Хорошо помню, как в свое время наш дом посещало много друзей — сокурсники по институту, коллеги по работе. Были среди них и некоторые весьма именитые люди. Например, министр нефтеперерабатывающей промышленности Виктор Степанович Федоров с супругой — Викторией Николаевной, Осипьяны — Артем Яковлевич (в то время — начальник управления Комитета по внешнеэкономическим связям) с женой Идой Никитичной, Бетины — Иван Иосифович (генерал, тогда — начальник 5-го Управления КГБ) с женой Валентиной Сергеевной, генерал армии, командующий Московским военным округом Афанасий Павлантьевич Белобородов, заведующий отделом Партийного контроля ЦК Алексей Алексеевич Тужиков.

Среди тех, с кем мы дружили, было несколько семей, которые знали Анатолия Михайловича еще по тому периоду, когда он стоял во главе КГБ Азербайджанской ССР. Прежде всего, это — академик АН СССР Мусса Мирзоевич Алиев с женой Сана-ханум, Мамед Алиевич Али-Заде (генерал, министр МВД Азербайджана) и его жена Галина Салимовна, Гамбай

Алескерович Мамедов (прокурор республики Азербайджан) и его жена Муся-ханум и многие другие.

К сожалению, сейчас большинства из них уже нет в живых…

Как сказано в пенсионной книжке Анатолия Михайловича, он вышел в запас по выслуге лет в 56-летнем возрасте. Именно тогда он был полон творческих сил, энергии, был в расцвете своих физических возможностей. Иными словами, был абсолютно здоров, находился на пике профессиональной подготовки (не говоря уже об обладании ценнейшим опытом оперативно-чекистской работы и управления в системе органов ГБ), то есть мог принести государству большую пользу. Так что подлинные причины его увольнения никак не были связаны с "выслугой лет" или плохим состоянием здоровья. Они были в ином.

В настоящей книге воспоминаний Анатолия Михайловича упоминается, что он осудил действия Н.А.Шелепина, когда тот, находясь в Баку, передал 1-му секретарю ЦК Азербайджана Мустафаеву содержание его разговора с Семеновым. Анатолий Михайлович назвал это банальным наушничеством, которое не украшает ответственного работника ЦК ВЛКСМ. Эта несдержанность в выражениях и явилась потом крупным препятствием на пути мужа.

А события развивались так. В декабре 1958 года председателем КГБ при СМ СССР стал Н.А.Шелепин. При знакомстве его с руководящим составом Комитета, увидев А.М.Гуськова, он многозначительно заявил: "А с Вами мы знакомы". Придя домой, муж сказал мне, что "его песня спета". Но с другой стороны, Анатолий Михайлович знал, что документы на его утверждение в должности начальника 3-го Главного управления КГБ (военная контрразведка) находились в ЦК КПСС, и фактически там уже было принято положительное решение, на которое Шелепин повлиять не мог.

Тем не менее, как скоро выяснилось, новый председатель КГБ оказался человеком злопамятным. Он стал строить всевозможные козни. Организовал тщательную проверку главка по всем округам. И хотя результаты были в целом положительными, Шелепин распорядился ликвидировать главк, понизив его статус до уровня обычного управления.

Чтобы задеть самолюбие A.M.Гуськова (как начальника управления), Шелепин стал вызывать к себе на доклад начальников отделов непосредственно. Все это, конечно, мало способствовало созданию нормальной рабочей обстановки.

Или вот такой характерный случай, о котором мне рассказал муж. Как-то Шелепин вызвал Анатолия Михайловича в свой кабинет и в присутствии своих замов стал обвинять его в том, что он не ознакомил председателя с неким важным оперативным документом. На это Анатолий Михайлович доложил, что председатель с упомянутым документом ознакомлен, о чем свидетельствует его собственноручная резолюция. Документ в срочном порядке был доставлен в кабинет Шелепина. Подавая его, муж спросил: "Скажите, это — ваша подпись?". Ответ: "Что вы кричите?! Я вас не боюсь". — "Во-первых, я не кричу, а, во-вторых, я вас тоже не боюсь". Наступила молчаливая пауза. Надо думать, испытанный в тот день конфуз также не был забыт Шелепиным. Самолюбие, властолюбие и мстительность составляли постоянный набор качеств этого человека…

К началу 60-х у Анатолия Михайловича обозначился другой "враг" по службе. Речь идет о ставленнике Л.И.Брежнева генерале Г.К.Циневе. До того как возглавить 3-е Управление, Цинев в течение нескольких лет был в подчинении у Анатолия Михайловича, которому приходилось не раз делать ему замечания, касающиеся работы. Дело в том, что Цинев, будучи человеком военным, далеко не во всех оперативных вопросах разбирался грамотно.

Приведу один пример, который, как мне кажется, характеризует Цинева как человека. Как-то он с группой сотрудников Управления поехал в командировку. На вокзале, подходя к вагону, он случайно споткнулся и упал. Бывшие с ним товарищи от души рассмеялись. Вернувшись из командировки, Цинев зашел к Анатолию Михайловичу и, рассказав об этом случае, представил ему список, в котором были указаны фамилии тех, кто смеялся. Цинев просил каждого, поименованного в списке, строго наказать. Анатолий Михайлович ответил, что со стороны сотрудников было неэтично смеяться, но повода для их наказания он не видит. Цинев, закусив губу, вышел из кабинета…

Цинев, как и Шелепин, никогда ничего не забывал и всегда находил возможность свести личные счеты с неугодными ему людьми. Делать это ему было тем проще, что уже к началу 70-х он был первым заместителем председателя КГБ при СМ СССР…

Другой первый заместитель председателя Комитета — генерал С.К.Цвигун был также брежневским назначенцем, "глазами и ушами" генерального секретаря ЦК в КГБ. Все на Лубянке это хорошо знали.

Надо сказать, Анатолий Михайлович был в хороших отношениях с Леонидом Ильичем, часто с ним встречался по работе, неоднократно вместе с ним летал на самолете в различные командировки. Однако о своем знакомстве с Брежневым предпочитал не распространяться. Несомненно, что об этом, тем не менее, хорошо знал Цвигун, который "дорожил всем, что было дорого Леониду Ильичу"… и поэтому всегда общался с Анатолием Михайловичем с большим уважением. Помню, когда в 1966 году, мы посетили Баку и собирались возвращаться в Москву, Цвигун приехал на аэродром и, бурно обнимая и целуя Анатолия Михайловича, говорил о своем предстоящем назначении на должность заместителя председателя КГБ СССР (которое состоялось в мае 1967 года). Так оно и получилось в итоге. Правда, финал для Семена Кузьмича оказался трагическим. В 1982 году он застрелился на своей подмосковной даче…

Когда Анатолию Михайловичу предложили уйти в запас, он обратился к Ю.В.Андропову. Состоялся душевный, откровенный разговор. Муж спросил: "Юрий Владимирович, у Вас есть ко мне претензии?". Андропов ответил, что у него нет никаких претензий, но просил правильно понять его положение. Сказал, что ничего не может сделать, поскольку на отставке Анатолия Михайловича настаивают его заместители, а "поменять свое окружение он не в силах".

Свой уход из органов госбезопасности Анатолий Михайлович перенес стойко. Я ушла с работы и все время находилась с ним рядом. Сегодня он окружен любовью и заботой семьи. Его помнят и ценят на Лубянке. Новое руководство Федеральной службы безопасности России, Управления военной контрразведки ФСБ постоянно интересуется здоровьем Анатолия Михайловича, поздравляет со всеми государственными праздниками и ведомственными датами. Этот год у него юбилейный — в начале сентября ему исполняется 90 лет. Надеюсь, что к дню рождения эта книга станет для него самым достойным подарком.

Р.И.Гуськова

Петров Николай Федорович (генерал-майор)

Я работал в подчинении у A.M.Гуськова в течение нескольких лет и могу вполне объективно сказать, что, будучи начальником 3-го Главного управления КГБ, Анатолий Михайлович являлся в высшей степени авторитетным руководителем, пользовался большим уважением среди своих подчиненных за твердость духа, честность и принципиальность, чуткое и внимательное отношение к людям. Внешне он всегда был аккуратен, подтянут, собран, и в этом отношении являлся примером для всего коллектива Управления. Именно благодаря таким людям, как он, лучшие чекистские традиции в органах и подразделениях госбезопасности нашей страны, несмотря на большие исторические и политические перемены, не превратились в "пережиток прошлого", но привлекают и сегодня молодое поколение контрразведчиков, служат для них примером, действительно достойным подражания.

Климанов Николай Федорович (полковник)

Гуськов был руководителем высочайшего класса. Обычно он вызывал к себе на доклад по определенным делам не начальников, а непосредственных исполнителей, с ними обстоятельно беседовал и брал выполнение заданий на контроль. Просил, в случае возникновения сложностей, докладывать только ему, Это очень нравилось оперативным работникам. И я вспоминаю с гордостью, что многому научился у Анатолия Михайловича.

Хорошо помню случай, как Анатолий Михайлович руководил одной разработкой. Дело было так. В НИИ аэродромного обслуживания ВВС трудился начальником аэродромного отдела воздушной армии инженер-полковник Маевский Александр Евгениевич. В разговорах с сослуживцами он часто упоминал, что является близким знакомым Л.И.Брежнева, К.Е.Ворошилова, даже направлял им телеграммы. Меня как оперативного работника это насторожило. И я доложил о своих сомнениях руководителю нашего главка А.М.Гуськову. Он вызвал начальника следственного отдела Сачкова, начальника 3-го отдела (ВВС) Жутяева и дал им задание провести расследование. В результате проверки выяснилось, что настоящая фамилия Маевского — Мотолянский, зовут его Самуил Абрамович. Перед самой войной он работал в Туле, был арестован за махинации. В начале войны сбежал из тюрьмы, а потом, явившись в одну из воинских частей, назвался чужим именем, присвоил себе звание техника-лейтенанта и сказал, что отстал от своей части. Ему поверили, выдали все документы и отправили в аэродромную службу. Там он благополучно дослужился до звания инженер-полковника. Расследование это продолжалось долго — под личным контролем Анатолия Михайловича. По окончании все материалы — 32 тома — были переданы в Главную военную прокуратуру. Мотолянского судил военный трибунал. Дали 11 лет тюрьмы. Я за проявленную бдительность и успешно проведенную операцию получил грамоту от главка, следователь прокуратуры по особо важным делам Дорофеев был награжден орденом Красной Звезды.

В 1965–1967 годах я был начальником особого отдела истребительной авиационной дивизии, дислоцированной в Московском военном округе. В Кубинке намечался показ новой техники для нашего правительства и правительств стран социалистического лагеря. Я доложил Анатолию Михайловичу, что у нас есть данные о том, что иностранцы подъезжают на машинах непосредственно к аэродрому, включают прослушивающую аппаратуру и мониторят наш эфир. В ответ на эту информацию было дано указание установить строгий контроль за объектом. И действительно, мы обнаружили, что они нас прослушивают.

Руководство Управления направило письмо в МИД СССР с целью пресечь незаконную деятельность иностранных представителей. Таким образом, нам удалось обеспечить необходимые условия секретности мероприятия.

Настал день показа новой техники на земле и в воздухе, которым руководил маршал А.А.Гречко, так как тогдашний министр обороны Р.Я.Малиновский был болен. Вместе с румынским руководителем Николае Чаушеску приехала его охрана, которая пыталась проникнуть на полигон и снимать военную технику. Мы ее не пустили, оставив на проходной. За подготовку и организацию контрразведывательного обеспечения этого важного государственного мероприятия я получил благодарность от Управления и грамоту от председателя КГБ.

Тогда же, в 60-х годах произошла довольно курьезная история. Я курировал УОО КГБ по Дальневосточному военному округу. Анатолий Михайлович обратился ко мне с просьбой подобрать серьезную кандидатуру из опытных офицеров-контрразведчиков дальневосточников для последующего выдвижения на новую руководящую должность.

Я такого человека подобрал и вызвал его на доклад в Москву. Прямо с аэродрома он приехал на Лубянку, и мы вместе отправились к Анатолию Михайловичу. Он задает моему "протеже" вопросы, а тот… дремлет. Беседа была быстро окончена, кандидат вышел из кабинета, я же остался. A.M.Гуськов: "Ты кого ко мне привел, пьяницу?!". Я смущенно ответил, что он сразу с самолета, мол, сказывается большая разница во времени. А так, я этого офицера проверял, человек он толковый, и я отвечаю за это. Анатолий Михайлович рассмеялся.

Вскоре офицер был назначен начальником особого отдела армии в Белорусский военный округ. Вареник Григорий Васильевич(полковник)

До 1961 года мне пришлось работать в управлении кадров КГБ при СМ СССР и, как имеющему опыт работы во время войны в военной контрразведке "Смерш", мне было поручено осуществлять контроль за подбором и расстановкой руководящих кадров в 3-м главном управлении, начальником которого был A.M.Гуськов. Сам он очень внимательно и серьезно относился к своим кадрам. Особое внимание обращал на опыт чекистской работы в войсках, морально-политические и личные качества людей.

Затем с 1961 года я работал заместителем начальника, а с 1967 года начальником Особого отдела авиации Московского военного округа, в подчинении которого было шесть авиачастей. В эти годы A.M.Гуськов был начальником особого отдела КГБ по МВО. Имея большой опыт руководящей контрразведывательной работы в войсках, Анатолий Михайлович лично мне, в то время молодому руководителю, оказывал ценную помощь в деле руководства и осуществления оперативно-чекистских мероприятий. Помню, как он помогал мне в расследовании авиационных катастроф разведывательных и стратегических самолетов. Он чутко относился к подчиненным, вникал в их нужды, материальное положение и жилищные условия, оказывал необходимую поддержку и содействие. Как у командования округа, так и в самом коллективе особого отдела, A.M.Гуськов пользовался заслуженным авторитетом и уважением.

После того как Анатолий Михайлович ушел в запас, я с ним поддерживаю постоянные дружеские отношения и могу сказать совершенно искренно. Близко знать такого человека, как генерал-майор A.M.Гуськов, служить и дружить с ним — не просто жизненная удача, это большая честь.

Митин Михаил Васильевич (полковник)

Мое первое знакомство с А.М.Гуськовым состоялось при весьма любопытных обстоятельствах. Он только-только возглавил особый отдел КГБ по Московскому военному округу и сразу же внес в практику важное нововведение — созыв "кустовых" оперативных совещаний начальников и работников особых отделов сразу нескольких областей, подчиненных МВО. Регламент этих совещаний был плотно насыщен — проводились не только рабочие заседания, на которых заслушивались доклады и отчеты, но также семинары, учебные и практические занятия. До Анатолия Михайловича подобной практики не было.

В 1963 году одно из первых "кустовых" совещаний прошло в городе Горьком (где Анатолий Михайлович работал во главе У МВД еще в 1950-м). В нем приняли участие начальники особых отделов трех областей — Ивановской, Владимирской и Горьковской. Помню, большинство прибывших на совещание участников остановилось в городской гостинице, а я — у родственников. На следующий день, утром приезжаю в гостиницу, поднимаюсь на второй этаж и вижу — красивый, статный мужчина пытается вставить в розетку электробритву, а она не работает. Он слегка растерялся. Я подошел и говорю: "Давайте, я отремонтирую". Он отдал мне бритву. Рядом с гостиницей находилась ремонтная мастерская, где буквально за три минуты бритва была починена. Возвращаюсь обратно в гостиницу. Владелец бритвы меня спрашивает: "Сколько я Вам должен?". "Да, ничего", — говорю. Тогда он: "Скажите хоть, кто Вы такой, откуда будете". Я представился: "Начальник особого отдела Ковровской учебной дивизии".

Через некоторое время все участники совещания направились в конференцзал областного управления КГБ. Смотрю, в президиум направляется генерал, в котором, к своему удивлению, я узнал моего утреннего собеседника…

Представив членов президиума и объявив повестку совещания, рассчитанного на два дня, генерал предложил:

"Давайте, изменим тактику ведения нашего совещания. Начнем с выступлений начальников подразделений. Пусть они спокойно, не смущаясь, расскажут, как работали, какие были достигнуты положительные результаты, какие имеются недостатки". Благодаря этому новшеству новый начальник ОО КГБ МВО получил возможность знакомиться с работой подчиненных ему отделов, что называется, из первых рук (раньше сначала всегда выступали начальники ОО областей, после чего остальным приходилось на них ориентироваться, что-то изменяя, что-то умалчивая, из-за чего так или иначе страдала общая объективность представляемой информации).

Итак, в тот день пришла очередь выступать и мне. Я обстоятельно рассказал о том, что было сделано, и высказал одно критическое замечание. Дело в том, что в нашу учебную дивизию из округа в качестве курсантов на курсы младших командиров присылали солдат из дисциплинарных батальонов, осужденных за разные преступления (такие, к примеру, как дезертирство, аморальное поведение, воровство и т. д.) военными трибуналами. К тому моменту, по моим данным, из 11 тысяч человек рядового состава дивизии 1300 составляли дисбатники, обучавшиеся на сержантов. Нетрудно представить, чему мог научить солдат такой "сержант"! Я заметил, что происходящее — безнравственно, просто недопустимо. Генерал со мной согласился. "Не волнуйтесь, мы это учтем", — сказал он.

И действительно, больше таких "курсантов" в нашу дивизию не присылали.

Остановлюсь еще на одном памятном эпизоде.

Анатолий Михайлович проводил совещание, посвященное подготовке к Первомаю. Обсуждали, все ли сделано в плане мероприятий по обеспечению государственной безопасности во время празднеств. Об этом докладывали начальники подразделений, в том числе и я. Доложил. Анатолий Михайлович спрашивает: "И каков итоговый результат?". Я ответил, что результат "в сейфе", — изъято 20 единиц боевого оружия. "Что за оружие?". "Один полковник привез с Кубы американский автомат, несколько десятков гранат и патроны". — "Откуда и как вы об этом узнали?" — "Полковник, — объясняю я, — ходил в лес и там стрелял в "птичек" ради удовольствия. Местные жители обратили на него внимание, позвонили в милицию… Получив об этом полковнике необходимые данные, я пришел к нему прямо домой, представился. Тот для начала поинтересовался моими документами, а, узнав, кто я такой, спокойно, по моей просьбе, отдал мне автомат и боеприпасы".

Я уже собирался покинуть трибуну, а Анатолий Михайлович неожиданно останавливает меня и задает вопрос: "Михаил Васильевич, а скажите нам, как вы в такое трудное время умудряетесь обеспечить всех своих оперативных работников квартирами?". Говорю как на духу: "Очень просто: беру бутылку коньяку и иду к тому, кто решает эти вопросы. Коньяк, как известно, расширяет не только сосуды, но и связи!". В зале дружный хохот…

За 40 лет моей службы в органах государственной безопасности я не встречал более компетентного начальника, чем A.M.Гуськов. Во всех отношениях — замечательный человек. Я восхищен его умом, поведением, добротой. Во главу угла своей работы он ставил четкий контроль за выполнением указаний, которые давал сам. Это бесспорное достоинство руководителя такого ранга. В его приказах всегда отмечалось, кто несет ответственность за исполнение задания и в какой срок эти задания должны быть выполнены. Надо сказать, что и в постановке оперативных задач, и обсуждении сложных, требующих вдумчивого подхода вопросов, его неизменно отличал спокойный, рассудительный тон, что способствовало выработке правильных, взвешенных решений. Для Анатолия Михайловича были также характерны железная выдержка и культура в обращении с людьми, что выгодно отличало его от иных управленцев высокого звена. Он никогда не повышал голоса на подчиненных, не оскорблял их личного достоинства, а уж если и поругает, то по-отечески и без грубостей.

А какой он общительный человек, какой замечательный собеседник!.. Служить и работать с ним вместе было поучительно, приятно и почетно.

Я, пожилой ветеран госбезопасности, ничуть не сомневаюсь, что в его лице отечественная военная контрразведка имела преданного своему делу и долгу чекиста, выдающегося руководителя.

Алексеева Зинаида Павловна (стенографистка, инвалид ВОВ)

Сказать коротко об А.М.Гуськове, — как бы и ничего не сказать…

Я работала в органах госбезопасности с апреля 1941 года. В 18 лет добровольно ушла на фронт (сначала был Карельский). Потом, в 1944-м, меня вызвали в Москву в Главное управление контрразведки "Смерш" и оставили там работать. Уже после войны я вместе с мужем работала в У МВД Великолужской области. Через 10 лет это У МВД ликвидировали, мужа отправили на работу в Астрахань, а меня как москвичку по просьбе областного руководства — в 3-е главное управление. Прибыв в столицу, 24 дня подряд я ходила в главк на предмет устройства на работу. Наконец, на 25-й день кадровик мне объявил, что я потеряла трудовой стаж, так как по Трудовому кодексу был положен перерыв не более 21 дня, после чего попросил написать новое заявление о приеме на работу. Тогда я обратилась к A.M. Гуськову. Он был возмущен таким бесчеловечным отношением, восстановил мой 15-летний стаж работы в органах и принял на работу в Управление.

Еще один конкретный пример отношения Анатолия Михайловича к подчиненным. Я с семьей (8 человек) жила в одной комнате в коммуналке. Когда Анатолию Михайловичу доложили, в каких условиях я живу, он дал указание начальнику секретариата Градосельскому лично проверить мои жилищные условия. В итоге, проработав всего один год, я получила прекрасную комнату на 4 человека площадью в 29 кв. м в двухкомнатной квартире.

Думаю, приведенные примеры говорят сами за себя. Это добрейшей и благороднейшей души человек.

У Анатолия Михайловича я работала в приемной в качестве стенографистки. С профессиональной точки зрения, мне было приятно иметь с ним дело. Грамотная речь, строгая последовательность в изложении мыслей. Записывать диктуемые им тексты было одно удовольствие. Очень многое можно сказать о нем в человеческом плане. То, что он умница, это известно всем. Ведь он руководил всей военной контрразведкой Советского Союза. И, насколько мне известно, делал свое дело успешно. Был высоким начальником, генералом. Но чтобы когда-либо повысил на человека голос… Во всяком случае, я такого не припомню. Оперативный состав Управления относился к нему с большим уважением и очень его ценил. Внешне он всегда был аккуратен, подтянут, собран. Мы все брали с него пример и гордились тем, что работаем под его началом. Жаль только, что работать с ним вместе пришлось всего несколько лет.

Белых Николай Васильевич (вольнонаемный)

^.Гуськов был очень внимателен к своим подчиненным невзирая на занимаемые им должности. О нем можно говорить только хорошее. Добрый, отзывчивый человек. Он никогда не повышал голоса. Его уважали все сотрудники.

В особом отделе КГБ (ныне — ФСБ) по Московскому военному округу я тружусь с 1947 года и по настоящее время! До назначения Анатолия Михайловича руководителем этого отдела в 1963 году я работал квалифицированным рабочим в разных подразделениях. Зарплата была небольшая, и я подал заявление об уходе. Помню, вызвал меня A.M.Гуськов и спрашивает: "В чем у вас дело?". Я объяснил. "Подождите, — говорит, — что-нибудь придумаем". В штатном расписании отдела была должность вольнонаемного водителя для руководства. Анатолий Михайлович принял весьма неординарное решение отказаться от этой "привилегированной" штатной единицы, а вместо нее ввел должность механика телефонной станции — электромонтера, на которую зачислили меня. Заработная плата мне была заметно повышена. И вот с тех пор почти шестьдесят лет я не меняю места работы, стал старейшим сотрудником нашего отдела. И все это, можно сказать, с легкой руки Анатолия Михайловича…

Операция «БУМЕРАНГ»

Под кодовым названием "Бумеранг" рядом управлений КГБ, включая возглавляемое А.М.Гуськовым 3е управление, была успешно осуществлена контрразведывательная операция по выявлению и обезвреживанию деятельности американского шпиона — подполковника ГРУ П.С. Попова. Материал "Бумеранг из пятидесятых" подготовлен на основе рассекреченных архивных документов Почетным сотрудником госбезопасности, консультантом ЦОС ФСБ РФ, полковником запаса Федором Сергеевым (С.М. Федосеевым) при участии генерал-лейтенанта А.А.Здановича, ныне президента Общества изучения истории отечественных спецслужб. Журнал ФСБ РФ "Служба безопасности. Новости разведки и контрразведки" N9 5–6, 1993. С. 54–66.

16 октября 1959 года в Москве во время передачи шпионских сведений атташе посольства США в СССР Р. А. Лэнжелли был задержан подполковник интендантской службы Советской Армии П.Попов.

Вашингтон все эти годы дело Попова, по сути, замалчивал. Отрывочные комментарии американской печати ситуацию не проясняли. Между тем само периодическое появление этих комментариев свидетельствовало о том, что "дело Попова" — отнюдь не рядовая "шпионская история" и что рано или поздно оно всплывет на поверхность.

Наконец, в Штатах вышла в свет книга Монтгомери Хайда. Должная, по сути, расставить точки над "i", книга запутала дело окончательно.

По Хайду, Попова "сдал" советский разведчик Дж. Блейк, представлявший в те годы в Западном Берлине английскую спецслужбу МИ-6: Блейк, якобы, еще в 1955 году предупредил Москву о предателе подполковнике. На самом деле Блейк в те годы о Попове слыхом не слыхал.

Фантазия Хайда достигает ошеломляющих высот в эпилоге книги: "Попова постигла участь, в прошлом уготованная таким перебежчикам. Его жизнь окончилась трагически. Он был живым брошен в горящую топку на глазах своих коллег".

Попытаемся на основе документальных архивных материалов воссоздать эту во многих отношениях поучительную историю, очистив ее от домыслов и догадок.

Сначала несколько слов о практике вербовочной работы разведки США. Как явствует из архивных материалов советской контрразведки и еще недавно секретных американских документов, спецслужбы США, несмотря на активное использование получивших бурное развитие в 50 — 70-е годы технических средств, не только не ослабляли, а всемерно наращивали усилия на главном и наиболее трудном направлении работы — в агентурной, или иными словами "живой", разведке, вербуя все новых агентов на месте или засылая их извне. Тут все объясняется просто: "техническая" разведка, рисуя общую картину, неспособна передать настроения в обществе, спектр мнений, расстановку политических сил и другие важные детали, по которым можно прогнозировать развитие событий, раскрывая намерения и планы потенциального противника!.

Уже в начале 50-х годов Аллен Даллес, один из "отцов" ЦРУ, много лет стоявший во главе этого ведомства, так формулировал его задачи: "Тайный сбор информации (шпионаж) должен оставаться основным видом деятельности разведки". Это требование наложило свой отпечаток на тогдашнюю структуру ЦРУ: в его составе было образовано специальное подразделение, ставшее со временем ведущим: департамент тайных операций, в обязанность которому вменили планирование и осуществление разведывательных акций против Советского Союза. Возглавил этот департамент Гарри Розицки.

Свою профессиональную разведывательную деятельность Розицки начал еще в Центральной разведывательной группе (ЦРГ), предшественнице теперешнего ЦРУ, куда перешел в 1946 году из Отдела стратегических служб — так именовалась разведка США в годы второй мировой войны. В ЦРГ Розицки занимался налаживанием работы трех секторов: советской разведки, международного коммунизма и Советского Союза; третий сектор и стал ядром департамента по СССР.

Первые восемь лет объектом внимания Розицки был Советский Союз, а конкретно — его разведывательная деятельность в Вашингтоне и Мюнхене. В пятидесятых и начале шестидесятых годов этот серьезный профессионал руководил тайными операциями против СССР, проводимыми западноберлинской резидентурой ЦРУ, считавшейся его самым крупным представительством в мире. Розицки — это можно утверждать с полным основанием — направлял действия и сотрудников ЦРУ, занимавшихся обработкой и вербовкой Попова.

Документы, о которых мы теперь знаем (их путь от "совсекретности" к общедоступности долог и труден повсюду), свидетельствуют: разработанная с участием Розицки разведывательная стратегия имела своей главной целью обеспечение преимуществ США в "холодной войне" в противостоянии СССР, "внушавшему", как подчеркивалось в реляциях ЦРУ, "страх своей агрессивностью и могуществом" и располагавшему "самой компетентной и воинственной" секретной службой. В рамках этой стратегии ЦРУ приступило к подготовке и проведению крупномасштабных тайных операций против СССР.

Документы того времени подтверждают: поскольку насаждением в СССР густой агентурной сети, которая "плотно закрывала бы основные советские районы", преследовалась характерная для периода "холодной войны" цель "решить военную задачу в условиях мирного времени", распоряжения для ЦРУ относительно советских объектов разведки исходили тогда непосредственно из Пентагона. Само ЦРУ, возникшее в 1947 году как часть военного аппарата США, функционировало тогда как орудие министерства обороны.

Ответ на вопрос о том, как практически осуществлялось "засорение" тайной агентурой территории СССР, мы находим и в архивных материалах того времени, и в высказываниях самого шефа департамента тайных операций. "В течение пяти лет после осени 1949 года вплоть до смерти Сталина, признавал Розицки, агенты ЦРУ забрасывались в Россию по суше, морю и воздуху из Скандинавии, Западной Германии, Греции, Турции, Ирана и Японии. Они выполняли разведывательные задания на территории протяженностью от Мурманска до Сахалина. В их задачу входило удовлетворение первоочередных запросов по разведке из Пентагона, что не могло быть обеспечено другими средствами, менее дорогостоящими и опасными".

Будучи заброшены в районы расположения оборонных объектов и обосновавшись в нужном месте на стратегических перекрестках страны, эти агентурные группы, имея в своем составе радистов, должны были держать штаб-квартиру ЦРУ в курсе "советских военных приготовлений".

Как показало время, задача оказалась не по плечу департаменту тайных операций. Объяснялось это рядом причин. Главной из них Розицки и аналитики ЦРУ (надо заметить, что аналитическая служба этого ведомства еще со времен Шермана Кента остается одной из сильнейших в мире) считали ту, что ЦРУ не сумело подготовить зоны для выброски агентов с воздуха и "дружественные группы приема" агентов в приграничье Западной Украины и Прибалтики. Во-вторых, вопреки расчетам довольно трудным делом оказалась легализация агентов после их проникновения в страну. Им редко удавалось "вписаться" в советскую действительность, стать "законными жителями" тех мест, которые были определены им для оседания и действий. В-третьих, ЦРУ долгое время не могло наладить на должном уровне изготовление "документов прикрытия" с нашей бюрократией по "бумажной части" и по сию пору вряд ли кто может тягаться. Наконец, была еще причина, ставшая, по существу, роковой для департамента тайных операций: невысокая степень надежности засылаемых агентов, которых вербовали в основном среди так называемых перемещенных лиц, военных перебежчиков последних лет и в неоднородной эмигрантской среде.

Ясное дело, все эти манипуляции — классические схемы разведывательной работы — для нас особого секрета не составляли. Но дело тут, как говорится, не столько в условиях задачи, сколько в способностях тех, кто берется ее решать. Мы с этой задачей, в общем, справлялись неплохо. Более того, работая на опережение, перевербовывая агентов и от их имени навязывая сопернику оперативные радиоигры, советская контрразведка зачастую сводила на нет планы противника уже на начальном этапе их осуществления. Типичный тому пример — одна из разведывательных операций ЦРУ весной 1952 года, кадры для которой тщательно готовились по специальной программе в разведшколе США близ Западного Берлина.

Предполагалось, что после того как группа окажется на советской территории, каждый из агентов направится в назначенный ему пункт — один из промышленных городов Поволжья, обоснуется там и приступит к сбору интересовавших ЦРУ сведений об оборонных предприятиях и иных военных объектах. Собираемые сведения радист группы должен был передавать за кордон.

Выброска прошла нормально; группа, собравшись, направилась поездом в Москву, откуда, пополнив свой гардероб закупками советского ширпотреба, агентам предстояло разъехаться по "своим" районам. В первый же день своего появления в Москве все участники группы были арестованы.

Как это произошло?

В конце 40-х годов советской контрразведке удалось внедрить в партию возвращавшихся на родину немецких военнопленных своего агента. Потеряв в первые дни войны на территории, подвергшейся оккупации, родителей, он еще мальчишкой примкнул к местным партизанам и оказал отряду неоценимые услуги, выполняя задания в тылу противника. Втянувшись в разведывательную работу, этот человек изъявил готовность продолжить ее в новых условиях. Будучи заслан в ФРГ, агент попал в среду перемещенных лиц и, действуя согласно легенде, сумел привлечь к себе внимание американских вербовщиков, не раскусивших подвоха. С их "подачи" наш агент оказался сначала в числе слушателей американской разведшколы, а потом и в составе разведгруппы, переброшенной на территорию СССР.

Вернувшись таким необычным путем на Родину, агент условной открыткой дал знать об этом. Перед самым выездом группы в Москву оперативному работнику удалось вступить с агентом в "летучий" контакт — времени, впрочем, хватило, чтобы обговорить способ дальнейшей связи. В день прибытия в Москву агент, лучше других знакомый с местными условиями, отправился в поход по магазинам одежды: предстояло "приодеться по-местному". Отрыв от группы он использовал для второго контакта с оперативниками — здесь и был выработан во всех подробностях план захвата разведгруппы.

Все произошло, как задумали: направившуюся в ближайший магазин "Мосодежда" разведгруппу, включая и агента (чтобы не провалить его), взяли без выстрела.

Поскольку приведенный выше случай был не единственным, ЦРУ, ставшее в связи с этим мишенью для критики, опасаясь усиливающейся со стороны конгресса угрозы разобраться с причинами провалов, вынуждено было в 1953 году свернуть операции по заброске в Россию агентурных групп с радиопередатчиками накатанным воздушным путем и через сухопутные и морские границы.

Надо отдать должное Розицки, нашедшему в себе мужество признать ошибки в действиях возглавляемого им департамента тайных операций. Хотя разработанная им программа была "первой пробой", "потери, — писал Розицки, — оказались все же слишком велики, а затраты несоизмеримы с достигаемыми результатами".

Начинается поиск иных, новых путей для внедрения агентов в СССР — теперь уже в "высшие круги закрытого общества" и установления контактов с теми, кто посвящен в секреты атомного и ракетного оружия.[1]

"Схема" осталась прежней: поиск "нужных" людей — прямых носителей интересующей ЦРУ информации и тех, через кого можно на них "выйти", используя весь арсенал от века известных средств — от прямого подкупа до игры на личной уязвимости "подручного материала". Анализ особенности характеров и личная, до мельчайших подробностей, жизнь изучаемых "объектов" всегда составляли сердцевину этой специфической работы, которая теперь, в меняющихся обстоятельствах, просто приобретала другое качество.

Подполковник интендантской службы П.С.Попов в ноябре 1951 года был командирован Главным разведывательным управлением Генерального штаба Вооруженных Сил СССР, в кадрах которого он состоял, на постоянную работу в Вену. Официально Попова зачислили на офицерскую должность в советскую часть союзнической комиссии по Австрии. В круг его профессиональных обязанностей на первом этапе входило ведение разведки против Югославии.

Предшественник Попова передал ему на связь пятерых тайных агентов и в их числе некоего Фердинанда Блашица ("Ваша"), австрийского гражданина, хорвата по национальности, владельца одной частной фирмы. С марта 1952 по января 1953 года Попов имел с "Вашем" около десяти конспиративных встреч.

Все шло нормально. Но в феврале следующего года ГРУ оповестило своих венских представителей о том, что к нему поступили компрометирующие сведения относительно "Ваша". Суть их сводилась к тому, что в то время, как многие работавшие вместе с ним в Австрии в годы войны участники подпольных групп движения Сопротивления проваливались, "Ваш" каждый раз выходил сухим из воды. Возникали подозрения: не связан ли он с гитлеровцами? ГРУ предложило осторожно провести беседу с "Вашем" о его участии в Сопротивлении.

Беседа состоялась. Что-то в ней насторожило "Ваша" — он оборвал все контакты с Поповым. Лишь в ноябре Попов случайно встретил "Ваша" на улице в Вене, сделав попытку договориться о возобновлении сотрудничества. "Ваш", хотя и не сразу, согласился. Условились провести очередную встречу в начале декабря. "Ваш", по уговору, должен был "подхватить" Попова в условленном месте, подъехав на своем автомобиле.

Когда деловая часть разговора подходила к концу (Попов принял от "Ваша" подготовленное им агентурное донесение на хорватском языке — оно касалось американских военных перевозок из итальянских портов в ФРГ через Австрию), возле автомобиля неожиданно появились двое неизвестных в штатском. Распахнув дверцы с обеих сторон, незнакомцы плотно зажали Попова на заднем сиденье. Через сидевшего за рулем "Ваша", свободно владевшего немецким языком, они объявили Попову, что являются служащими австрийской полиции, и предложили ему проследовать с ними в ближайший полицейский участок советской зоны для установления его личности.

Когда автомашина миновала пределы 10-го района советского сектора Вены, Попов забеспокоился и потребовал объяснить, что, собственно, происходит, по какому праву он задержан и куда его везут. Один из неизвестных ответил, а "Ваш" перевел, что они направляются в Центральное полицейское управление Вены. "Ваш" в момент задержания был абсолютно хладнокровен, непрерывно подавая Попову знаки: ничего страшного, все будет в порядке.

По прибытии на место — это оказался участок американской военной полиции на Мариахильфен-штрассе — Попова провели в одну из комнат на первом этаже здания и обыскали, отобрав удостоверение личности, служебный пропуск, записную книжку и агентурное донесение "Ваша". Затем начался допрос: от Попова упорно добивались ответа, какую службу советской разведки он представляет в Вене, как давно с ней связан и с каким заданием прибыл в страну. Допрос продолжался с девяти вечера до трех часов утра, "давили" профессионально.

Похитители Попова в действительности оказались американцами; один из них свободно владел русским языком. Он прямо заявил, что слежка за Поповым велась непрерывно и им достоверно известно о его принадлежности к советской разведке; известны им и люди, с которыми Попов встречается в Вене и использует для получения интересующей Москву секретной стратегической информации, далее Попову рассказали о той "скверной истории", в которую он "дал втянуть себя": пойман в момент конспиративной встречи с поличным как шпион, пытавшийся выкрасть сведения, составляющие военную тайну Соединенных Штатов. В подобной ситуации ему грозит одно из двух: либо отправка в Штаты и там предание суду за шпионаж против американской армии, который по законам США карается смертной казнью, либо огласка в прессе: официальное сообщение о его добровольном бегстве из СССР. Наконец, его могут просто выдать советским властям как человека, попросившего политическое убежище. "Нужно ли говорить о том, на что вы в этом случае обрекаете свою семью и какая тяжелая участь ее ожидает?" — спросил в заключение американец и подвел черту: "При желании всего этого можно избежать. Нужно только быть откровеннее и сговорчивее. Все в вашей власти, и вы не можете этого не понимать".

Провокационная угроза возымела действие. Попов признался, что действительно является кадровым сотрудником советской военной разведки, направлен в Вену для работы в резидентуре ГРУ и в момент задержания проводил встречу со своим агентом. "Передо мной, — заявит потом Попов на следствии в Москве, — встала проблема: либо согласиться сотрудничать с американцами, либо отвергнуть их диктат и тогда, как я понимал, мне грозит быть тайно увезенным из Вены. Я смалодушничал и принял их вербовочное предложение".

Получив согласие растерянного подполковника, американцы предложили перенести продолжение разговора на ближайшие дни. Попов согласился. У него, если верить его словам, появилась надежда на то, что, оказавшись на свободе, он как-нибудь выпутается из злополучной истории, из которой, как ему казалось до этого, уже не было выхода.

Вернув Попову документы и текст агентурного донесения, американцы высадили его из машины поблизости от гостиницы и условились встретиться через неделю. По пути ему показали место встречи — кинотеатр "Оне паузе". Попов кивнул.

Понятно, что к моменту начала вербовочной акции венская резидентура ЦРУ располагала необходимой суммой сведений, позволивших составить достаточно полный и достоверный портрет Попова.

Наряду с "Вашем" определенную роль в изучении личности Попова сыграла жительница Вены, 24летняя сербка, уроженка Белграда Эмилия Коханек, работавшая референтом-переводчиком в комендатуре советских оккупационных войск в Австрии. Поначалу Попов поддерживал с ней оперативный контакт, необходимость которого обосновывал перед руководством возможностью использовать ее для наблюдения за местной югославской колонией; вскоре их отношения приняли интимный характер[2]. Их роман с первого дня находился в поле зрения австрийской полиции, на службе у которой в качестве тайного осведомителя под псевдонимом "Анни" состояла Коханек.

Сведения об этом дошли до венской резидентуры ЦРУ. Попова "взяли на карандаш". Американцы и стали определять в дальнейшем линию поведения Коханек, через нее для них открывалась дополнительная возможность для наблюдения за Поповым, которого они прежде держали на обычном учете.

Изучив материалы, полученные в процессе разработки Попова, американцы расценили его как "объект, вполне доступный для шантажа", и решили не упустить этой возможности.

В течение недели, как покажет потом Попов, он колебался, не зная, как поступить, на что решиться. С одной стороны, он боялся, что американцы могут привести в исполнение свои угрозы, и тогда любая публикация в прессе о его якобы добровольном переходе на Запад тяжело отразится на положении семьи. С другой стороны, от того, чтобы сообщить о случившемся командованию, его удерживало опасение, что за этим наверняка последует увольнение со всеми из него вытекающими последствиями.

Ведь, не потребовав при задержании немедленного вызова официального советского представителя и начав давать показания в его отсутствие, он тем самым грубо нарушил общепринятые в дипломатической практике правила поведения лиц, командируемых за границу. И вообще дела у Попова складывались хуже некуда: отсутствие практических результатов на порученном ему участке работы было причиной постоянных упреков в его адрес со стороны резидента. "В итоге я струсил, — скажет потом Попов на следствии, — и решил не уклоняться от повторной встречи с американцами".

В назначенное время Попов пришел на место встречи, к кинотеатру. Американцы уже ждали его; машина быстро доставила компанию в уже знакомую Попову казарму американской военной полиции. Попова пригласили к уставленному напитками и закусками столу. Вербовщики старались придать встрече непринужденный характер, "дружески" упрекали Попова в излишней предвзятости, в нежелании понять, что они, союзники, действуют здесь, в Вене, в обоюдных интересах. В какой-то момент один из американцев попытался вручить Попову "подарок" — солидную пачку денег. Попов протестующе выставил руку — щелкнул затвор фотоаппарата, вмонтированного в висевшую напротив картину. "Теперь шуметь уже поздно", — сказали Попову. Да он и сам это прекрасно понимал.

Начался деловой разговор. Тон задавали американцы. Отвечая на их вопросы, Попов покорно перечислял фамилии сослуживцев, рассказывал о характере выполняемой ими работы, сообщил об изменениях, которые произошли лично у него: в связи с нормализацией отношений между СССР и Югославией он включен в группу, ведущую разведку против ФРГ. Представленная Поповым оперативная информация сыграла решающую роль в закреплении вербовки, позволила "завязать на его шее тугой узел зависимости".

Рассиживаться за столом Попову не дали. Отвезли на машине к Венскому университету. "Следующая встреча через неделю. Мы пока кое-что проверим и уточним. Через неделю, если все будет хорошо, в вашей ситуации наступит полная ясность".

Когда спустя неделю Попов появился у кинотеатра "Оне паузе", автомашина американцев была уже на месте. Один из них сидел, как и в прошлый раз, за рулем, второй вел наблюдение со стороны. Рядом с Поповым на заднем сиденье оказался неизвестный ему человек, назвавшийся Гарри Гроссмэном[3]. На чистом русском языке он сказал, что давно хотел лично познакомиться с Поповым и выразить ему свои извинения за грубость и некорректность, допущенные его подчиненными, "которые превысили пределы предоставленных им полномочий".

Гроссман привез Попова на конспиративную квартиру, расположенную во французском секторе Вены, примерно в трех километрах от гостиницы, в которой квартировал Попов. Гроссман начал беседу с заверения в том, что готов дать слово не придавать значения случившемуся, сохранить все в тайне, если Попов со своей стороны твердо пообещает оказать ему кое- какое содействие в обмен на оказываемую помощь. Хитроумные увещевания Гроссмана, как заявит потом Попов на следствии, развеяли его колебания.

Как объяснил Гроссмэн, цель его разведывательной миссии состоит в том, чтобы способствовать предупреждению возможности перерастания теперешнего противостояния СССР — США в вооруженный конфликт. Для этого ему важно знать планы оперативного использования вооруженных сил СССР, а конкретно — состояние советских военных объектов в Восточной Германии и Австрии: их дислокация, сведения о передвижении воинских частей, их численность, техническая оснащенность, состояние военных аэродромов, — словом, все, что может свидетельствовать о военных приготовлениях СССР и его обороноспособности. Всего за время пребывания в Австрии (до середины 1955 года) Попов имел примерно восемь-девять встреч с Гроссмэном: пять в 1954 году, остальные в 1955 году. Встречались они на той же конспиративной квартире во французском секторе Вены, куда Попов обычно добирался самостоятельно. До июня 1954 года Гроссмэн ограничивался устными беседами, затем на каждую явку стал приходить с карточками с занесенным на них перечнем вопросов; в эти карточки он тщательно заносил ответы Попова. Разговоры периодически возвращались к сослуживцам Попова — Гроссмэн подробно расспрашивал о каждом, уверяя, что далек от мысли что-либо предпринимать против этих людей: главное для него — безопасность Попова.

Через Попова Гроссмэну стало известно о существовании в Бремене нелегальной резидентуры ГРУ в составе трех человек, имевших свою рацию.

Последняя встреча Гроссмэна с Поповым состоялась после возвращения последнего из отпуска в июне 1955 года. Поскольку Попову, в связи с подписанием мирного договора с Австрией и выводом из страны советских войск, предстояло переезжать на другое место службы, Гроссмэн дал ему подробные наставления относительно техники и порядка передачи в дальнейшем собираемых сведений, соблюдения правил конспирации и условий обеспечения личной безопасности. Он снабдил Попова листом бумаги для нанесения тайнописи и таблетками для ее проявления, шифровальными и дешифровальными блокнотами. По прибытии на новое место Попов должен был послать от имени "Макса" (такое имя он получил в ЦРУ) письмо на адрес проживающего в США некоего Павличука и сообщить о происшедших изменениях в его служебном положении.

Что стало с "Вашем", Попов не знал. Уничтожив после возвращения из американской военной полиции его агентурное донесение, Попов доложил начальству, что "Ваш" на встречу не явился и он исключает его из агентурной сети. Гроссмэн о "Ваше" тоже не заговаривал — только однажды как бы мимоходом поинтересовался у Попова, как он "оформил дело "Ваша", Попов рассказал. Гроссмэн согласно кивнул, и Попов понял, что тот расспрашивал его лишь для самопроверки. Весной 1955 года Попов встретил "Ваша" на одном из приемов в Доме офицеров Советской армии; оба сделали вид, что не знают друг друга.

В конце августа 1955 года Попов получил назначение в ГДР, в город Шверин. Узнав об этом от Коханек, состоявшей в переписке с Поповым, Гроссмэн в январе 1956 года делает попытку связаться с ним. Для этого он направляет в Шверин женщину-связника. Опознав Попова по внешним приметам, женщина подошла к нему на улице и произнесла с трудом заученную фразу (русским языком она не владела), служившую паролем: "Вы "Макс"? Вам привет из Берлина от Гроссмэна". Пароль не сработал: мотив обращения показался Попову неубедительным. Опасаясь провокации, он не рискнул раскрыть себя и сказал, что никакого Гроссмэна не знает. Женщина растерялась и поспешно отошла.

Спустя несколько дней та же женщина, обогнав Попова, когда он в обеденный перерыв направлялся домой, опустила в его почтовый ящик конверт — послание от Гроссмэна, предлагавшего Попову в назначенное время быть у фотовитрины Дома дружбы, где его будет ожидать связник. Гроссмэн просил собрать для него разведывательные сведения о ходе расформирования выведенных из Австрии советских войск и степени точности сообщаемых правительством СССР цифр о демобилизации военнослужащих.

В заключение письма Гроссмэн настаивал на желательности приезда Попова в Западный Берлин. Если же в связи с осложнениями на демаркационной линии или по иным уважительным причинам Попов не сможет прибыть на встречу, он должен будет отправить по указанному адресу письмо или открытку на имя Вернера Краббе, "надежного немца", преподавателя техникума, проживавшего в пригороде Восточного Берлина. Содержание письма должно быть дружеским, произвольным. Указание в нем на болезнь самого Попова будет означать, что с ним все в порядке, но в ближайшее время в Западный Берлин для встречи с Гроссмэном он явиться не сможет. Письмо следует подписать условной фамилией "Герхард Шмидт". Послание Гроссмэна было выдержано в тоне хотя и спокойном, но достаточно безапелляционном.

"После того как Гроссмэн установил мое присутствие в Шверине, — заявит Попов на следствии, — я понял, что отступать уже поздно, и стал беспрекословно выполнять все его распоряжения".

Встреча с человеком Гроссмэна, назвавшим себя Германом Радтке, состоялась в один из мартовских дней 1956 года. Радтке передал Попову открытый конверт с деньгами (восточные и западные немецкие марки), запечатанное письмо Гроссмэна, несколько листов чистой бумаги и пробирку с пилюлями — копирку для нанесения тайнописи и таблетки для ее проявления.

Попов встречался с Радтке несколько раз — в Шверине и Гюстрове, в ста километрах от Шверина. Явки в Гюстров были перенесены по требованию Гроссмэна: в этом городе проживали родственники Радтке и, следовательно, его периодическое появление там не могло возбудить подозрений. Связник ни разу не ушел от Попова с пустыми руками.

В июне 1957 года Попова перевели на работу в Восточный Берлин. Через некоторое время он посетил Западный Берлин и поблизости от театра Шиллера по телефону, который сообщил ему связник, позвонил Гроссмэну[4]. Очень скоро тот подъехал на своей машине к театру и оттуда привез Попова на конспиративную квартиру по Лютцензеештрассе, 3, где с этих пор проходили все их конспиративные встречи вплоть до отъезда Попова в ноябре 1958 года в СССР. Они встречались почти каждый месяц: в июле, сентябре, октябре и ноябре. На одной из явок осенью 1958 года присутствовал представитель ЦРУ, специально прибывший для этого из США. По тому как он, включившись в разговор, взял инициативу в свои руки, как ставил вопросы и формулировал задания, как при этом вел себя Гроссмэн, Попов понял, что этот человек — один из руководителей Гроссмэна и, видимо, немалого ранга. Его приезд в Берлин, по словам Гроссмэна, был вызван желанием поближе познакомиться с Поповым как источником важной информации в военной области и лишний раз дать понять, как высоко ценят его в штаб-квартире ЦРУ.

За время работы с Гроссмэном в ГДР Попов пополнил свой "черный список" новыми "подвигами" на ниве предательства. Выдал проходившего у него стажировку нелегала "Алешина", сообщив о том, что тот изучает радиодело и готовится обосноваться в одной из немецкоязычных стран. Оказал неоценимую услугу ЦРУ, провалив двух наших нелегалов — мужа и жену[5]. Раскрыл и другого нелегала — женщину, к сопровождению которой на Запад имел непосредственное отношение. Попов назвал Гроссмэну также адреса трех конспиративных квартир ГРУ: двух в Западном и одной — Восточном Берлине. Через Попова в руки американцев попала и другая важная оперативная информация: о структуре и деятельности зарубежных представительств ГРУ и некоторых его сослуживцах, занимавшихся вербовкой агентуры и выводом нелегалов за границу, о порядке оформления документов прикрытия для сотрудников, направляемых на нелегальную работу. Он сообщил, в частности, что двое его сослуживцев отмечены руководством ГРУ: первый за вербовку служащего паспортного отдела полиции ФРГ, второй за установление доверительных отношений с жителем Турции, перспективным в разведывательном плане. Проявив заметный интерес к этим сведениям, Гроссмэн просил Попова подумать над тем, не повредит ли ему, Попову, если они решатся "обезвредить" немца-паспортиста, начав кампанию против него как коммуниста-подпольщика[6].

В связи с предстоящим возвращением Попова на родину он был снабжен шифровальными блокнотами и новейшими средствами тайнописи[7]. Все это вместе с наставлениями о порядке и технике поддержания сношений с разведывательным центром США было заделано, по согласованию с Поповым, в тайники, искусно оборудованные в полой части спиннинговых катушек и охотничьем ноже (Попов был заядлым рыболовом и охотником); таким же тайником служил помазок для бритья.

Какое-то время после возвращения в СССР Попов продолжал работать на американскую разведку.

Пока не попал в поле зрения органов безопасности.

В январе 1958 года в Москву для работы в посольстве США в качестве атташе административнохозяйственного отдела прибыл владевший русским языком тридцатишестилетний американский гражданин Рассел Аугуст Лэнжелли. Свидетелям встречи на вокзале бросилась в глаза деталь — она-то, собственно, и послужила исходным моментом, с которого начала раскручиваться эта история: среди встречавших Лэнжелли посольских чиновников, вопреки обычно строго соблюдаемым субординации и "табели о рангах", оказался Римстэд, кадровый американский разведчик, занимавший пост первого секретаря.

Первые результаты установленного за Лэнжелли наблюдения, целью которого было выяснить его действительное положение в посольстве, давали мало оснований для подтверждения версии о его возможной причастности к разведке. Как можно было судить по отрывочным сведениям, этот преуспевающий дипломатический чиновник, старательно стремившийся вписаться в устоявшуюся жизнь посольства, заботливый отец троих детей и внимательный муж, вел — так казалось окружающим — весьма добропорядочный образ жизни. Во всяком случае Лэнжелли делал все, чтобы не дать повода заподозрить себя в чем-то неблаговидном.

Каждое утро, в одно и то же время, одним и тем же маршрутом он направлялся из дома № 118а по проспекту Мира, где ему была предоставлена квартира, в посольство; после работы, вечерами, совершал прогулки по городу, оживленно интересуясь его достопримечательностями; в хорошую погоду выезжал с семьей в живописные места Подмосковья. Как будто ничто не давало повода думать, что у Лэнжелли кроме обязанностей, возложенных на него как на атташе посольства, имеются какие-либо другие заботы. Но некоторое время спустя представление об этом человеке стало меняться.

На каком-то этапе Лэнжелли, видимо, решил, что ему уже удалось погасить интерес к себе со стороны органов безопасности и выйти из-под их постоянного наблюдения и контроля. Во всяком случае только этим можно объяснить наступившее заметное изменение в его поведении — он начал допускать действия, которые прямо или косвенно обличали его в принадлежности к разведке: подозрительно часто стал совершать ничем не оправданные прогулки по городу в часы, когда ему надлежало быть в посольстве при исполнении служебных обязанностей, — вещь дисциплинированному дипломатическому чиновнику не свойственная. Нередко во время прогулок его сопровождала жена, что можно было рассматривать как продуманное "прикрытие". Да и в самом посольстве он нечасто задерживался в своем кабинете в административно-хозяйственном отделе, проводя большую часть дня в том корпусе здания, где расположены кабинеты посла, советника, военных атташе и шифровальщиков. Не остались незамеченными и его частые общения с упомянутым выше Римстэдом. В общем, создавалось впечатление, что главным для Лэнжелли были отнюдь не хозяйственные дела.

Наконец, привлек внимание неожиданный выезд Лэнжелли в апреле 1958 года на несколько дней за пределы СССР. Если учесть, что это произошло всего лишь три месяца спустя после его появления в Москве, были основания считать, что Лэнжелли сорвали с места какие-то чрезвычайные обстоятельства. Дальше — больше. По возвращении Лэнжелли вступает в тесное общение с атташе посольства по экономическим вопросам Уинтерсом — прежде такой привязанности не отмечалось. Было замечено, что кроме носивших регулярный характер встреч в посольстве они вдвоем совершали прогулки по городу, посещали парки, скверы и даже детские площадки, наведывались в рестораны и бары, явно что-то высматривая. Во всяком случае, внешне эти вояжи по Москве выглядели именно так. Сумма неожиданных совпадений дала повод предположить, что и поездка Лэнжелли за границу и его внезапное сближение с Уинтерсом имеют под собой какую-то общую почву. Факты поневоле склоняли к тому, что в лице Лэнжелли органы безопасности получили еще одного "чистого" разведчика, административная должность которого в посольстве всего лишь прикрытие.

Логичность этого предположения сделалась очевидностью после того, как из документов, попавших в руки оперативных работников, им стало известно, что Уинтерс в свое время служил в военно-морской разведке США, изучал русский язык в разведывательной школе в Колорадо и прошел курс обучения в Русском институте Колумбийского университета. Среди этих документов было письмо Уинтерсу из Центральной разведывательной группы[8], свидетельствующее о том, что еще в 1947 году он оформлял свой перевод на работу в Центральную разведку.

Естественно, эта версия прошла не одну проверку, пока не были получены веские данные, серьезно поколебавшие первоначальные представления об атташе административно-хозяйственного отдела американского посольства.

Применив по данному делу комплекс оперативных мер, начиная с организации непрерывного наблюдения, оперативные работники скоро получили неопровержимые доказательства того, что Лэнжелли — кадровый американский разведчик и направлен в нашу страну для агентурной работы. В частности, удалось зафиксировать, как однажды, а именно 28 мая 1958 года, взяв с собой жену и детей, Лэнжелли на автомашине приехал к пристани "Крымский мост", откуда на речном трамвае вся семья направилась на Ленинские горы. Сойдя с катера, они поднялись по лестнице на гору, где Лэнжелли сфотографировал несколько раз стадион в Лужниках. Затем, усевшись на поляне в тени деревьев, разложили привезенный с собой провиант. Всем своим поведением Лэнжелли старался показать, будто всецело поглощен прогулкой, игрой с детьми и легким завтраком на свежем воздухе, а все остальное его ничуть не занимает. Когда, закончив пикник, они не спеша направились к деревянной лестнице, ведущей к Москве-реке, Лэнжелли, очевидно считая, что ему уже удалось выйти из-под наблюдения, улучив удобный момент, заложил под перила лестницы миниатюрный контейнер. Засечь это удалось не сразу. Собственно, закладка контейнера так бы и осталась незамеченной, если бы не ошибка самого

Лэнжелли. Рельеф местности, конечно же, не случайно выбранный для устройства пикника, не позволял сотрудникам службы наружного наблюдения постоянно держать Лэнжелли в поле зрения. Тем не менее, когда семья спускалась вниз к пристани, оперативники засекли, что Лэнжелли на ходу делает в блокноте какие-то заметки. Это навлекло подозрение — не причастен ли он к тайниковым операциям? — и послужило поводом для того, чтобы тщательно обследовать место пикника и прогулки. Интуиция не подвела — тайник в конце концов был обнаружен. В нем оказались секретные инструкции по шпионской работе, средства тайнописи и крупная сумма денег — все это предназначалось для действовавшего в нашей стране американского агента.

Стало ясно: либо Лэнжелли сам готовится выйти на контакт с агентом, либо своими действиями вызывает огонь на себя, отвлекая силы и внимание нашей контрразведки от настоящего сотрудника американской резидентуры, решающего ту же задачу.

Дальнейшие события приносили новые доказательства.

Днем 21 января 1959 года Лэнжелли дважды выезжал на автомашине из посольства для посещения магазинов. В одном из них даже купил цигейковую шапку. Но главной, если судить по его поведению, была все же другая цель — проверить, не висит ли кто "на хвосте".

В тот же день вечером Лэнжелли на автомашине, за рулем которой находилась его жена, выехал из посольства и обычным маршрутом проследовал к себе домой на проспект Мира. В пути он снова старался определить, ведут ли за ним наружное наблюдение: двигаясь на малой скорости, проезжал перекрестки в самый последний момент, когда светофор переключался на красный, явно стараясь оторваться от возможного сопровождения. На проспекте Мира, возле тогдашней станции метро "Ботанический сад", машина Лэнжелли попала в пробку. Он вышел стремительно направился в сторону метро. Жена повела машину дальше.

Спустившись на платформу, Лэнжелли последним сел в вагон поезда, но в тот момент, когда двери начали закрываться, выскочил на перрон. Походил по залу в ожидании следующего поезда. Доехал до станции "Проспект Мира". Выйдя из метро, посмотрел на часы и медленно двинулся к расположенной неподалеку автобусной остановке.

Ровно в восемь вечера с Лэнжелли поравнялся мужчина в форме офицера Советской Армии. Они прошли рядом, как бы случайно, несколько метров, в какое-то мгновение оказались совсем рядом — и здесь все и произошло: незаметно для окружающих, но только не для оперативников, Лэнжелли и подполковник обменялись какими-то предметами и разошлись. Подполковник вернулся на автобусную остановку, доехал до гостиницы "Останкино" и остался там ночевать. Проверкой по гостинице установили: Петр Степанович Попов, 1923 года рождения, подполковник интендантской службы, прибыл из Калинина. К тому времени о его связях с американскими разведчиками еще ничего не было известно. Вопреки утверждениям Хайда, автора книги о "Деле Попова", по сути рекламирующей ЦРУ (у нас такие книги называются "заказными"), Попов оказался в поле зрения органов безопасности только теперь.

Командированный в Калинин оперативный сотрудник выяснил, что Попов появился в этом городе несколько месяцев назад, прибыл из Германии, где служил в Группе советских войск. Из-за отсутствия собственной квартиры живет вместе с семьей у матери жены. На протяжении восьми лет состоял в кадрах ГРУ. С ноября 1951 года находился в служебной командировке сначала в Австрии, затем в ГДР, откуда в ноябре 1958 года отозван за "внеслужебную связь с австрийской гражданкой Коханек" и отчислен в распоряжение отдела кадров тыла Советской Армии.

Для оперативников, занимавшихся разработкой Попова, его контакт с Лэнжелли уже не казался случайным. Оставалось это доказать.

Чтобы не обнаружить интереса, проявляемого к Попову, не насторожить его и тем самым не повредить делу, пришлось отказаться от обычных в подобных случаях оперативных мер. Было решено не проводить негласного обыска, приносящего иногда быстрые и ощутимые результаты, — не было гарантии, что обыск для Попова, достаточно осведомленного о методах и технике ведения разведывательной и контрразведывательной работы, пройдет незамеченным. Но учитывая известные приемы работы американской разведки со своими агентами на территории СССР и, в частности, широко практикуемое использование почтовой переписки, было признано необходимым обеспечить досмотр входящей и исходящей корреспонденции Попова. Специальные контролеры получили образцы почерка Попова и его жены. Был усилен контроль за корреспонденцией, идущей из СССР по определенным заграничным адресам, которые, как было установлено, использовались ЦРУ в качестве "почтовых ящиков".

За Поповым установили круглосуточное наблюдение, ориентированное, помимо всего прочего, на то, чтобы фиксировать возможные попытки отправить корреспонденцию из других городов области и с проходящими через Калинин поездами. Контролировались его выезды в Москву. Считаясь с местными условиями, ограничивавшими возможности эффективного использования наружного наблюдения (не было гарантий, что Попову не удастся заметить слежку), пришлось, приспосабливаясь к обстановке, создавать специальные скрытые посты наблюдения — на железнодорожном вокзале, междугородной автобусной станции и автовокзале. Круглосуточно функционировал пост контроля за выходами Попова из дома, оборудованный средствами ночного видения.

Наружное наблюдение показало: Попов, выходя в город, ведет себя. спокойно, каких-либо мер для обнаружения за собой слежки не принимает и почти всегда уходит и возвращается домой одним и тем же маршрутом, по наиболее освещенным и многолюдным улицам.

В паре с наружным наблюдением в разработке Попова задействовали службу радиоконтрразведки: не исключалась вероятность того, что между Поповым и ЦРУ существует радиосвязь. Предположения контрразведчиков материализовались после того, как удалось зафиксировать, что радиоразведывательный центр США во Франкфурте-на-Майне с 3 января 1959 года начал регулярно проводить упрощенным методом односторонние передачи шифрованных сообщений своему агенту, находившемуся, судя по всему, на территории СССР. Передачи эти велись по субботам в 10 часов вечера и в 6 часов 30 минут утра в воскресенье[9].

21 января 1959 года было перехвачено письмо, направленное из Москвы обычным почтовым порядком в адрес Попова. При исследовании письма в лаборатории была обнаружена тайнопись. Попова извещали о высокой оценке, которую получила в штаб-квартире ЦРУ передаваемая им информация. Ставились новые задачи по сбору секретных сведений. Воспроизводился план шифрованных радиоперадач для него из радиоразведывательного центра во Франкфурте-на-Майне. Сообщался заграничный адрес, по которому ему следовало направлять в тайнописном виде шпионскую корреспонденцию. Письмо заканчивалось просьбой срочно уведомить, куда он получит очередное назначение. Письмо сфотографировали, доставили обычным порядком по адресу и опустили в почтовый ящик дома Поповых.

Наружное наблюдение зафиксировало: после встречи с Лэнжелли 21 января 1959 года Попов еще раз появлялся в Москве — был в отделе кадров тыла и в ГРУ, общался с несколькими бывшими сослуживцами. Кроме того, в ресторане в Калинине встречался с офицером, работающим на особо важном объекте ПВО страны, несколько раз заходил на квартиру другого знакомого офицера, служившего в одном из соединений Московского военного округа.

Поскольку добытые в отношении Попова материалы о его сотрудничестве с иностранной разведкой больше не вызывали сомнений, а развиваемая им активность в общении с потенциальными обладателями военных тайн несла в себе серьезную угрозу интересам государства, решено было при очередном посещении им Москвы задержать его, но так, чтобы факт задержания не получил огласки.

18 февраля 1959 года Попов был задержан. При личном обыске в момент задержания у него были обнаружены: записная книжка, в которой значились домашний телефон Лэнжелли, парольный сигнал для вызова на встречу и другие личные заметки, изобличающие Попова в связи с американской разведкой; шесть листов специальной копировальной бумаги, блокнот, в котором удалось выявить тайнописный текст подготовленного для передачи Лэнжелли очередного агентурного донесения:

"Отвечаю на Ваш номер один, полученный при передаче денег и в письме тайнописью. Ваши указания принимаю к руководству в работе. На очередную встречу вызову по телефону по Вашим условиям перед отъездом из Москвы. При невозможности встретиться напишу на Краббе. Радиограмму от 4 января не принял и пока принимать не могу в комнате с семьей. О возможности приема сообщу на Краббе. Пишите мне реже. Желательно, чтобы письма были короче и примерно такого содержания: Петр Семенович, здравствуйте. Возможно, Вы меня уже забыли, но я хочу напомнить о себе и нашем знакомстве в Москве. Получил назначение в…, но доволен этим. Сейчас уже работаю. Жена и дети занимаются по хозяйству. Все чувствуем себя хорошо. Хотелось бы узнать, как твои дела? Устроился ли с работой? Если есть время, напиши, буду очень рад. Пока, до свидания. С наилучшими пожеланиями к тебе и твоей семье. Дима. Такое письмо может получить и моя жена, которая остается пока в Калинине, и переслать мне. Относительно устройства с работой можно написать: Дорогой Петр Степанович, почему ты молчишь? Пишу уже второе письмо, а ответа не получил и на первое. А остальное, как в первом.

Копирка и таблетки у меня есть. Инструкцию по радио желательно иметь, но краткая из Берлина у меня есть. Желательно иметь адрес в Москве, но надежный[10]. При моем отъезде из Москвы я постараюсь все-таки два-три раза в году выезжать на личные встречи в Москву. Сердечно Вам благодарен за заботу о моей безопасности, для меня это жизненно важно. За деньги тоже спасибо. Сейчас я имею возможность встречаться с многочисленными знакомыми с целью получения информации и, кроме того, находящимся в резерве через два месяца выплачивают только оклад по званию — это треть всего оклада, переезд тоже требует дополнительных затрат, так что еще раз Вам большое спасибо.

Что стало с моей агентурой в Б. (Берлине. — Ред.), не знаю, но предполагаю, что с ней работают другие офицеры. Желательно моих людей не трогать. С человеком Баш можете поступать по своему усмотрению, меня это мало волнует".

Далее Попов информировал о должностных перестановках в ГРУ, состоянии противовоздушной обороны границ и наиболее важных промышленных районов Севера, о передислоцировании ряда соединений ПВО, большом аэродромном строительстве для истребительной авиации.

Таким образом, были получены вещественные доказательства, обличающие Попова в шпионаже; в результате теперь уже официального обыска по месту жительства Попова в Калинине в руки оперативных работников попало все остальное: инструкция по способам связи с разведывательным центром США, план радиопередач, шифровальные и дешифровальные блокноты и проявитель для тайнописи.

Свою связь с американской разведкой, агентом которой он являлся с конца 1953 года, Попов признал на первом же допросе. В процессе следствия удалось установить, что Попов помимо упомянутых выше нелегалов, мужа и жены, выдал еще четырех наших военных разведчиков. Назвал 17 агентов из числа иностранцев, служивших для Попова источником разведывательной информации. "Сдал" американцам несколько явок, используемых ГРУ. Раскрыл (в том числе по предъявленным ему фотографиям) более 80 офицеров военной разведки, использование которых за рубежом в результате этого стало невозможным или весьма затруднительным. Сообщил особенно тщательно охраняемые сведения об организации и деятельности ГРУ, системе отбора и подготовки военных разведчиков, содержание нескольких разведывательных директив, передаваемых центральным аппаратом ГРУ. Регулярно снабжал ЦРУ секретной информацией военно-стратегического и политического характера.

Если верить утверждениям Г. Розицки, Попов был в те годы "самым ценным источником" сведений о Советском Союзе по военной линии. Через него американцам стали известны сведения о порядке ведения боевых действий и оснащенности танковых, механизированных и пехотных дивизий. Попов информировал американцев о возросшем количестве самоходных переправочно-десантных машин и бронетранспортеров еще за полтора года до того, как ЦРУ стало известно об этом из других источников. Попов первым передал описание нескольких систем тактических ракет, сообщил о существовании советских подводных лодок, оснащенных ракетами, о формировании дивизии тяжелых танков, а также в подробностях описал тактику Советской Армии в условиях применения ядерного оружия. Довел до сведения американцев содержание ряда строго конфиденциальных и секретных документов высших органов страны.

В сложных для получения секретной информации условиях "подобные сообщения одного человека, — отмечали в своем заключении аналитики ЦРУ, — оказали прямое и значительное влияние на военную организацию США, ее доктрину и тактику и позволили Пентагону сберечь, по меньшей мере, 500 миллионов долларов в его научно-исследовательской программе".

Анализ сведений, которые Попов сообщил ЦРУ, показал: по роду службы он лично никак не мог располагать некоторыми из них. Указанные сведения Попов получал… от словоохотливых сослуживцев.

Итак, преступная деятельность Попова в процессе следствия была полностью доказана. Наступал самый трудный и наиболее ответственный этап работы по делу, получившему обозначение "Бумеранг". Предательство Попова могло положить начало целой цепи провалов наших разведчиков, последствия чего просчитать было невозможно, если учесть, что как сотрудник ГРУ Попов имел контакты с советскими нелегалами, которые проживали за границей по чужим паспортам под известными ему чужими именами.

Первым делом нужно было локализовать последствия предательства. Правда, существовала надежда, что американцы, делая свою игру, вряд ли сразу решатся на задержание или арест ставших известными им советских нелегалов. Но в практике ЦРУ случалось, когда они поступали и так.

Ясно было одно: даже при благоприятном стечении обстоятельств запас времени, остававшийся у ГРУ и КГБ для вызволения нелегалов, крайне ограничен. Это обстоятельство и диктовало тактику.

Руководители ГРУ в тесном контакте с КГБ прилагали огромные усилия для того, чтобы защитить наших людей, вывести их из-под удара контрразведки противника. Нужно было успеть подготовить вывод преданных Поповым нелегалов, а также осуществить отзыв проваленных им офицеров ГРУ, работающих под официальным прикрытием, но так, чтобы это не бросило тень на Попова. До поры до времени американцы ничего не должны были знать о его аресте.

По логике вещей, сам собой напрашивался вариант оперативной игры с ЦРУ с использованием Попова как своеобразной приманки. Американцы не должны были почувствовать сбоя. Более того, они должны были ощутить, как активность их агента все более нарастает. Все это должно было заставить разведку США в еще большей степени дорожить безопасностью Попова — в этом случае можно было бы надеяться, что американская контрразведка, опасаясь потери суперагента, не отважится на немедленный захват выданных им нелегалов. На внезапное и быстрое вызволение нелегалов рассчитывать было нельзя. Они наверняка уже находились под контролем контрразведки, и о любом, тем более поспешном, их отъезде стало бы сразу известно ЦРУ. Нужна была крайняя осмотрительность.

Кроме вызволения нелегалов, на что, естественно, были направлены основные усилия ГРУ и КГБ, оперативная игра могла способствовать решению и других важных с точки зрения контрразведки задач: раскрытию новых методов работы резидентуры ЦРУ со своими агентами на территории нашей страны, выявлению среди сотрудников американского дипломатического представительства в Москве еще неизвестных советским органам безопасности разведчиков. В случае удачи представлялось возможным выяснить конкретные разведывательные устремления США в отношении СССР на данный момент. Словом, игра стоила свеч.

Началу завязывания оперативной игры, определению путей и методов ее ведения предшествовал всесторонний анализ выработанных ЦРУ с участием его московской резидентуры условий связи с Поповым на советской территории. Надо было решить, какой способ избрать, на каком варианте остановиться.

Было известно, что перед тем, как Попов отправился в 1958 году из ГДР в очередной отпуск на родину, Гроссмэн предупредил его: в ближайшее время Попову предстоит встретиться со специально вызванным из СССР сотрудником ЦРУ "Даниилом". Лишь потом стало известно, что под этим именем выступал атташе посольства США Лэнжелли.

Знакомство Попова с "Даниилом" состоялось на очередной апрельской встрече, главной целью которой было знакомство Попова с системой связи, предложенной на случай, если он вдруг по каким-либо причинам не вернется обратно и будет лишен в дальнейшем возможности выезда за границу. Говорил Гроссмэн, "Даниил" участия в разговоре почти не принимал и был, очевидно, вызван больше для того, чтобы при встрече с Поповым в Москве они могли легко опознать друг друга. Гроссмэн был явно в ударе, демонстрируя "Даниилу" Попова, свой самый "крупный улов".

Пространно разъясняя важность личных контактов в разведке, он обосновывал преимущества этого способа связи наступившими и в СССР под влиянием благотворных перемен в мире позитивными изменениями в отношении властей к иностранцам. Вследствие этих изменений теперь, говорил он, изоляция дипломатических представительств в Москве стала менее жесткой, за сотрудниками посольства США не ведется глобальной слежки, как в прежние времена. Иностранным дипломатам предоставлена определенная свобода передвижения по территории страны, заметно ослаблен режим контроля за их действиями. В подобных условиях, которые вряд ли носят временный, конъюнктурный характер, подчеркивал Гроссмэн, американские разведчики могут выполнять свою миссию в СССР успешнее, а главное — с меньшим для себя риском. "Даниил", с которым Попову предстоит встречаться в Москве, продолжал он, является по своему положению малозаметным дипломатическим сотрудником, в разведывательном плане пока намеренно никак себя не проявляет и потому маловероятно, чтобы он мог попасть в поле зрения советской контрразведки. Причем личные встречи Попова с "Даниилом", объяснил Гроссмэн, планируются лишь на первое время; в последующем они обдумают более надежные в смысле безопасности способы связи — например, использование тайников. Гроссмэн счел нужным отметить, что "Даниил" много потрудился в Москве над подысканием безопасных мест для их будущих встреч и назвал некоторые из них: детская площадка в Сокольниках, общественный туалет на Пушкинской площади, музыкальный магазин на Петровке, несколько ресторанов[11]. Что касается сигнала вызова Попова на встречи, для этого, считал Гроссмэн, могли бы быть использованы граммофонные пластинки, проигрываемые в определенное время по радио.

Личные встречи Попова с Лэнжелли было решено проводить в ресторанах "Астория" и "Арагви", Центральном детском театре и у входа на станцию метро "Проспект Мира", запасной вариант — нотный магазин на Неглинке. Для вызова Лэнжелли на встречу Попов должен будет звонить ему из любого автомата после семи вечера. Если встречу предполагается провести в ресторане "Астория", Попов должен спросить: "Борис дома?". Ответная фраза Лэнжелли "Вы ошиблись, это американский дом" будет означать, что встреча состоится в восемь вечера в первую же среду. Для вызова на встречу в "Арагви" надо произнести фразу: "Федор дома?" Точно такой же, как и в первом случае, ответ Лэнжелли будет означать, что встреча состоится в восемь вечера в первое воскресенье. Если по телефону ответит женский голос, Попов должен, не вступая в разговор, повесить трубку. Завершая апрельскую встречу, Гроссмэн вручил Попову шифрблокноты и средства тайнописи. Ему он также сообщил и два уже упоминавшихся заграничных адреса, куда ему предстояло направлять по почте исполненные тайнописью шпионские донесения: в ГДР — на имя Крабба и в США — на имя Павличука. Кроме того, Попову было передано расписание передач радиоразведывательного центра[12], которые он должен был принимать и расшифровывать с помощью шифрблокнота.

Перед самым отъездом Попова из Германии — в ноябре 1958 года — он получил указание Гроссмэна: в Москве до 20 декабря дать знать о себе "Даниилу". Было оговорено, что если к этому времени от Попова не будет никаких известий, то с целью прояснения ситуации на его калининский адрес будет послано письмо. Боясь, что оно случайно может попасть в руки жены и вызвать у нее недоумение, Попов, опережая события, вызвал Лэнжелли на встречу по телефону в один из последних дней декабря. Встреча должна была состояться в театре Юного зрителя. Попов, однако, на эту встречу не вышел, опасаясь, что она может быть зафиксирована КГБ, и решил воспользоваться запасным вариантом — рестораном "Арагви". 4 января 1959 года в восемь вечера эта "моментальная" встреча состоялась в туалетной комнате ресторана. Произошел обмен материалами: Попов вручил Лэнжелли исполненное тайнописью сообщение о своем отчислении из ГРУ в Главное интендантское управление Штаба тыла Советской Армии, а также об изменениях, происшедших в руководстве ГРУ. Лэнжелли, в свою очередь, в коробке из-под спичек, имевшей двойное дно, передал Попову записку, обязывавшую его сообщить тайнописью по известному ему адресу Краббе о своем положении. Условились, что в очередной раз они встретятся возле станции метро "Проспект Мира", на остановке автобуса № 85 в восемь вечера. Попов хотел выяснить у Лэнжелли еще кое-какие вопросы личного характера, но тот поспешил уйти, сказав, что за ним возможна слежка.

На встрече 21 января Лэнжелли вручил Попову сверток с деньгами и заложенную в коробку спичек записку на русском языке, повторявшую просьбу сообщить в адрес Краббе о своем положении и перспективах дальнейшего сотрудничества — как они представляются Попову. В записке содержалось предупреждение, что за Лэнжелли, судя по всему, ведется усиленное наблюдение и поэтому на встречу с ним следует выходить не чаще одного раза в три-четыре месяца. Перед Поповым ставилась задача выяснить в ближайшее время, где именно строятся подводные лодки с атомным двигателем, а также собрать сведения о новых видах ракетного оружия и районах его складирования.

Объективно сложившаяся обстановка позволяла практически приступить к развертыванию операции "Бумеранг" с использованием в ней арестованного Попова. Незакрытым оставался один вопрос: как его использовать? Характер оперативной игры вольно или невольно подсказали действия самих американских разведчиков, тот порядок поддержания связи с Поповым, который они установили для него. Стало ясно, что практически осуществимы два пути поддержания контактов с американской разведкой в ходе предстоящей оперативной игры: либо посредством периодических "моментальных" личных встреч Попова с Лэнжелли в Москве, либо с помощью двусторонней почтовой переписки с использованием средств тайнописи и шифров.

Второй путь был отвергнут; с точки зрения достижения поставленной цели, он сулил мало надежды на успех, не обеспечивая необходимой оперативности: посылка закодированных писем "почтовым ящикам" ЦРУ в США и ФРГ требовала много времени, что затягивало оперативную игру. Кроме того, логично было предположить, что американцы, лишенные возможности лично видеть Попова, на каком-то этапе могут заключить, что он не на свободе, действует под диктовку; придя к такому заключению, они вполне могут, опередив ГРУ и КГБ, принять жесткие меры в отношении наших нелегалов.

Учитывая это обстоятельство, а также принимая во внимание покаянное поведение Попова на следствии, оперативные работники остановились на втором варианте, то есть на личных встречах Попова и Лэнжелли. Тем более, что в этом случае открывалась еще и возможность захватить американского разведчика с поличным.

Для объяснения причин длительного отсутствия Попова в Москве (американцы не могли этого не заметить) придумали следующую легенду: Попов переведен на службу в Алапаевск— с Урала часто не поездишь.

Планом оперативной игры предусматривалось проведение нескольких встреч Попова с Лэнжелли на протяжении примерно шести-семи месяцев. Этого времени, как считали в ГРУ, было достаточно, чтобы успеть вывезти раскрытых Поповым нелегалов в страны, где они были бы в безопасности.

Самой трудной оказалась организация первой встречи. Прежде всего, важно было, чтобы подготовленная Поповым для передачи Лэнжелли информация не только не разочаровала американцев в своем агенте на новом этапе сотрудничества с ним, после отъезда в Алапаевск, а, наоборот, укрепила бы их во мнении, что многообещающие возможности, которыми Попов располагает благодаря своим связям в военной среде, растут и он по-прежнему надежен и еще более инициативен. Для этого содержащийся в информации фактический материал перемежали с ложными сведениями, тщательно "подогнанными" и вместе с тем малодоступными для проверки. Материал, прошедший тройную фильтрацию, был подготовлен с участием специалистов Генерального Штаба и Министерства иностранных дел СССР. Он должен был греть души американских разведчиков, поскольку касался вопросов, которые, как было достоверно известно, ЦРУ держало в центре внимания, проявляя к ним повышенный интерес.

Во-вторых, поскольку по условиям оперативной игры Попову предстояло лично встречаться с Лэнжелли, режим его содержания как арестанта сделали предельно мягким — на его облике не должно было отразиться пребывание в тюрьме. Пришлось прибегнуть к помощи косметолога и даже организовать Попову загородный отдых.

В день встречи 18 марта 1959 года Попова доставили на квартиру поблизости от ресторана "Астория". Оттуда он под негласной охраной отправился к месту встречи, назначенной на восемь вечера. Внешне он держался спокойно и уверенно. Такое его состояние, объяснил Попов впоследствии, подкреплялось сознанием того, что ему дан реальный шанс упредить опасные последствия совершенного им предательства.

Сама встреча произошла в тамбуре входа в ресторан "Астория", имевшего двойные двери и по левую руку между ними — маленькую нишу, где находился телефон. Собственно, это не было встречей в строгом смысле слова: сойдясь, Попов и Лэнжелли ничем не показали, что знакомы между собой. Обменявшись на ходу какими-то предметами, они разошлись. Если бы во время этого мгновенного контакта обмену материалами помешали бы вдруг какие-либо внешние обстоятельства, согласно оговоренным условиям связи Попов должен был пройти в ресторан, сделать официанту заказ и ровно через 30 минут повторить попытку контакта в коридоре, ведущем из зала в туалетную комнату[13].

Наружное наблюдение за Лэнжелли в этот день зафиксировало: в 7.30 вечера он в сопровождении жены выехал на своей машине из дома, не проявляя никакого беспокойства, и к 8 часам подъехал к "Астории". Вышел из автомобиля. Подал руку жене. Как зафиксировал объектив скрытой камеры, нежно обнимая жену, Лэнжелли тем временем осторожно извлек из кармана ее жакета какой-то предмет, а именно небольшую коробочку — через несколько минут после того, как за Лэнжелли закроется входная дверь, коробочка окажется в руках Попова, уже ожидавшего у телефона-автомата и делавшего вид, что он разговаривает с абонентом.

Действуя таким образом, Лэнжелли был уверен, что если даже за ним и ведется слежка, ему, тем не менее, удастся незаметно осуществить моментальный контакт с Поповым: сотрудники, наблюдавшие за дипломатом, практически не имели возможности появиться в тамбуре одновременно с ним.

В переданной Лэнжелли информации Попов уведомлял, что получил назначение на должность заместителя командира батальона части, дислоцирующейся в Алапаевске.

К месту службы он выедет один, без семьи, которая временно останется в Калинине. Эта деталь вводилась намеренно — для того, чтобы Попов мог оправдать свои периодические наезды в Москву.

Легенда о пребывании Попова в Алапаевске, с одной стороны, позволяла сократить число встреч с Лэнжелли, что лишало его инициативы, а с другой — облегчала возможность дезинформации ЦРУ, поскольку проверить саму легенду и определить степень достоверности сообщаемых Поповым сведений было затруднительно — Свердловская область была, как известно, закрыта для иностранцев.

Лэнжелли, в свою очередь, передал Попову блокнот, в котором было изложено задание, обязывающее его приступить к сбору сведений о намерениях советского руководства по берлинскому вопросу и признаках возможной подготовки в связи с этим Вооруженных Сил СССР к военным действиям. ЦРУ интересовали также данные о производстве межконтинентальных баллистических снарядов и местонахождении стартовых площадок для их запуска. В переданных материалах сообщался новый адрес в Западной Германии, по которому Попову предстояло направлять информацию. Лэнжелли вручил ему также очередное вознаграждение — 20 тысяч рублей.

Вторая встреча состоялась 23 июля 1959 года в той же "Астории". Попов передал блокнот с тайнописным донесением, в котором содержалась "информация" по интересовавшим ЦРУ военным и внешнеполитическим вопросам. Лэнжелли вручил Попову пакет с 15 тысячами рублей и в спичечной коробке очередное задание по сбору разведывательных сведений. В тексте задания говорилось: "Можно отвечать на вопросы по номерам, т. е. в ответе ссылаться на номер вопроса и давать информацию минимальным количеством слов. Нам полезно знать, от кого или как вы получили сведения, например, от человека определенной специальности, из проходивших через ваши руки документов и т. п.

РАЗДЕЛ № 1:0 вашей части: 1.1. Наименование части. 1–2 Номер войсковой части. 1.3. Подчинение (непосредственное или высшее) части. 1.4. Штатный состав части по воинским званиям. 1.5. Назначение части (чем она занимается). 1.6. С какими другими частями (подразделениями) взаимодействует при выполнении своей задачи?

РАЗДЕЛ № 2:0 районах, предназначенных для пуска межконтинентальных баллистических снарядов, сообщите следующее: 2.1. Точное местонахождение района (расстояние и направление от ближайшего населенного пункта и т. п.). 2.2. Сколько имеется пусковых площадок (установок) в данном районе? 2.3.

Время начала и окончания строительства района? Если не завершено, то дайте плановую дату окончания. 2.4. Какое количество снарядов находится в настоящее время в районе? Сколько из них готово к пуску? 2.5. О войсковой части, ответственной за ведение строительства района или за применение снарядов: сообщите наименование и номер войсковой части, место дислокации, род войск, где проходила подготовку к настоящему назначению и когда она была закончена, непосредственное и высшее подчинение части, фамилия и звание ее командира. 2.6. Расположены пусковые площадки (установки) подземно или на поверхности? 2.7. Подходит ли железнодорожная ветка к району или в район? Если да, то какие элементы пускового оборудования помещаются в ж.-д. вагонах (например, топливо, жидкий кислород, радиолокационные средства, пульт управления и т. п.)? 2.8. О самих межконтинентальных снарядах, имеющихся в данном районе, сообщите данные, требуемые в разделе № 3".

На следующей встрече, в "Арагви", 18 сентября 1959 года, Лэнжелли вручил Попову конверт с 20 тысячами рублей и письмо, в котором сообщалось об изменениях в условиях связи:

"Первая встреча — звоните мне в любое время после 11 вечера до 8.30 утра. Лучшее время для звонка — между 7.30 и 8.30 утра. Вы спрашиваете: "Это комната товарища Павлова?" Я отвечаю: "Нет, это не гостиница "Украина". Это значит, что встреча состоится на следующий день после телефонного звонка в 8.45 утра на автобусной остановке на Кутузовском проспекте, напротив дома № 18. Я точно в это время перейду улицу, и мы оба войдем в первый подошедший автобус маршрута № 107, идущий в сторону центра. Я много раз проверял и твердо знаю, что слежки в автобусе за мной нет. На остановке не вступайте со мной в разговор. Материалы передавайте только в автобусе в удобный для меня и вас момент. После обмена материалами минут через десять первым выйду я, вам же следует ехать дальше. Запасная встреча — в тот же день в 8 вечера в туалетной комнате ресторана "Астория". Вторая запасная встреча — через день в коридоре нотного магазина. Там есть диван. Ровно в 7 часов вечера прячьте материал между сиденьем и правым подлокотником, сидя лицом к двери, затем идите к витрине. Я появлюсь в магазине в 7.05, и если от вас не последует сигнал опасности, извлеку ваш материал, заложу материал для вас и направлюсь в отдел продажи пластинок. Вы как можно скорее забирайте его и уходите".

Изменения в условиях связи были вызваны объективными причинами: семья Лэнжелли к этому времени переехала с проспекта Мира в новую квартиру в доме № 18а по Кутузовскому проспекту и, естественно, сменила номер домашнего телефона. Об этом дипломат сообщил Попову в исполненном тайнописью письме на его калининский адрес. Новый пароль для вызова Лэнжелли на встречу был избран с учетом того, что номер его теперешнего телефона ранее принадлежал гостинице "Украина".

Встречи Попова и Лэнжелли контролировались оперативной техникой и фиксировались скрытой фото-и киносъемкой. Это позволяло обеспечить абсолютную документальную точность. Как показало наружное наблюдение за Лэнжелли, на встречах, которые происходили в ресторанах, он появлялся в сопровождении Уинтерса, прикрывавшего его. Это окончательно прояснило подоплеку "дружбы" Лэнжелли с Уинтерсом: оба являлись сотрудниками одного ведомства — ЦРУ.

Мероприятия по выводу из-за границы выданных Поповым четырех нелегалов проводились в рамках операции "Бумеранг" начиная с февраля 1959 года и завершились успешно: к сентябрю удалось незаметно для противника вызволить всех. Угрозу их личной безопасности и безопасности связанных с ними по работе разведчиков удалось ликвидировать. Была произведена и замена тех находившихся за границей офицеров ГРУ, в отношении которых американская разведка получила от Попова соответствующую информацию.

Основные задачи, ради которых затевалась оперативная игра, были, таким образом, решены. Но возникли, как водится, новые обстоятельства. С исчезновением из поля зрения американцев Попова и наших нелегалов появилась проблема "поставки на Запад" необходимой дезинформации, призванной ввести в заблуждение ЦРУ. Истекал и срок следствия по делу Попова. Вот почему было признано целесообразным завершить оперативную игру в октябре 1959 года задержанием с поличным сотрудника ЦРУ Лэнжелли. Известно, какое "искреннее негодование" и "возмущение" обычно выражают иностранные дипломаты, когда попадаются на недозволенной деятельности. Были нужны неоспоримые доказательства. Вскоре их получили.

На последней встрече в сентябре 1959 года Попов в переданном им сообщении проинформировал Лэнжелли о том, что он якобы находится в отпуске в Калинине и намерен повидаться с некоторыми бывшими сослуживцами по ГРУ. Кроме того, ему, возможно, удастся встретиться с одним из своих знакомых — инженером НИИ, имеющим отношение к разработке ракетной техники (называлась конкретная фамилия; об этом человеке американцы знали от немецких специалистов, работавших в послевоенные годы в СССР). Такая "конкретизация" должна была форсировать интерес ЦРУ к предстоящей октябрьской встрече с Поповым при его возвращении из "отпуска" через Москву.

15 октября Лэнжелли был вызван Поповым на встречу, которая должна была состояться утром следующего дня в автобусе маршрута № 107.

Такой вариант встречи казался наиболее приемлемым: появлялась надежда, что Лэнжелли придет один: этим автобусным маршрутом он пользовался часто и чувствовал себя в безопасности.

16 октября 1959 года Попов был доставлен в район встречи на оперативной машине, замаскированной под такси. В 8.45 утра Лэнжелли, как обычно, вышел из дома и медленным шагом направился в сторону автобусной остановки на Кутузовском проспекте. Одновременно с ожидавшим его на остановке Поповым сел в достаточно заполненный пассажирами автобус. В пути следования до посольства Лэнжелли, проталкиваясь к выходу мимо Попова, скрытно обменялся с ним материалами. Для контроля за действиями Лэнжелли и Попова и обеспечения охраны последнего в автобусе среди пассажиров находились оперативники, севшие в него несколькими остановками раньше. Не доезжая двух остановок до американского посольства, Попов условным знаком дал знать оперативникам, что обмен материалами состоялся — задерживать дипломат без улик было бессмысленно.

При выходе из автобуса Лэнжелли и Попов были задержаны и доставлены в заранее подобранное близлежащее помещение. Составили, как положено, соответствующий акт. Чтобы у Лэнжелли было меньше ненужных вопросов, ему продемонстрировали кинофильм, скрытно отснятый в моменты его конспиративных встреч с Поповым. Желая избежать осмотра принадлежащих ему личных вещей, Лэнжелли сразу же указал, куда именно он спрятал полученные от Попова агентурные материалы[14].

"Комментарии излишни", — заметил Лэнжелли, посмотрев себя на экране.

Дальше все пошло, как говорится, своим законным путем.

МИД СССР заявил протест посольству США и потребовал, чтобы Лэнжелли покинул пределы Советского Союза, поскольку его действия несовместимы со статусом аккредитованного дипломатического сотрудника. 19 октября американец покинул СССР.

Военная коллегия Верховного Суда, рассмотрев на закрытом судебном заседании 6–7 января 1960 года дело Попова по обвинению в преступлении, предусмотренном статьей 1 Закона об уголовной ответственности за государственные преступления и найдя доказанной его виновность в измене Родине, приговорила Попова к исключительной мере наказания. Предательство останется предательством и в самые гуманные времена. Такова действительная история. Передергивания, раскаленная топка и прочие ужасы остаются на совести американского фантазера.

Трагедия на Байконуре 24 октября 1960 года

В данном разделе представлены официальные материалы Государственной комиссии (в состав которой входил А.М.Гуськов) по расследованию причин произошедшего на Байконуре 24.10.1960 г. взрыва ракеты Р-16 и последующей гибели людей, хранящиеся в архиве Президента Российской Федерации и впервые опубликованные в издании "Хроника основных событий истории Ракетных войск стратегического назначения" (Москва. ЦИПК РВСН. 1994), а также в юбилейном издании "Ракетный щит Отечества" (Москва, ЦИПК РВСН. 1999).

Путь первопроходцев всегда тернист и полон случайностсей, часто трагических, лишающих жизни их самих, приносящих горе и страдания их родным и близким.

В конце 50-х — начале 60-х годов решалась важнейшая государственная задача — разработка новой боевой межконтинентальной баллистической ракеты Р-16. Основные требования Министерства обороны сводились к следующему: высокая боевая готовность, способность доставлять к цели ядерные заряды большой мощности, возможность длительного пребывания на боевом дежурстве в заправленном состоянии, упрощение эксплуатации ракетного комплекса. Для разработки ракеты с использованием высококипящих компонентов топлива в Днепропетровске было создано особое КБ, которое возглавил М.К.Янгель. К созданию двигатели и систем ракеты, а также наземной и шахтной стартовых позиций привлекаются конструкторские бюро, возглавляемые В.П.Глушко, В. И.Кузнецовым, Б.М.Коноплевым, В.И.Капустиным, Е.Г.Рудяком.

Ракета Р-16 была разработана в двухступенчатом варианте с последовательным расположением ступеней и автономной системой управления. В качестве составляющих топлива были выбраны самовоспламеняющиеся при контакте между собой компоненты: горючее — несимметричный диметилгидразин (НДМГ), окислитель — азотная кислота АК-27И. Стартовый вес ракеты составлял около 148 тонн.

С переходом на высококипящие компоненты топлива потребовалось решение обширного круга проблем, связанных с повышением качества конструкционных материалов, изучением их стойкости в агрессивной среде, сохранением стабильности характеристик компонентов топлива при длительном их нахождении в баках ракет.

Параллельно с созданием ракеты на Байконуре осенью 1959 года началась интенсивная работа по строительству нового испытательного комплекса, состоящего из различных сооружений стартовой и технической позиции. Было также сформировано 2-е испытательное управление (для испытаний ракет на высококипящих окислителях) и 39-я отдельная инженерно-испытательная часть.

К октябрю 1960 года работы по строительству технической и стартовой позиций полигона, а также подготовка ракеты и наземного оборудования к пуску были завершены.

Пуск первой ракеты Р-16 был назначен на вечернее время 23 октября 1960 года. После заправки ракеты компонентами топлива в электрической схеме автоматики двигательной установки появилась неисправность, устранение которой решили произвести на заправленной ракете. Дальнейшее развитие событий показало ошибочность решения, принятого без глубокого анализа и учета возможных последствий.

Утром 24 октября работы по подготовке ракеты к пуску возобновились и велись без перерыва. В 18 часов 45 минут по 30-минутной готовности произошел преждевременный запуск двигателя второй ступени ракеты. Это привело к мощному пожару и взрыву ракеты. В это время на ярусах установщика находились расчеты, проводившие заключительные операции, на площадке возле ракеты были члены государственной комиссии, командование полигона, испытательного управления, отдельной испытательной части и др.

В результате взрыва вспыхнуло и разлилось 120 тонн ракетного топлива. Пожар бушевал в радиусе 100 метров от пускового стола. Страшная катастрофа унесла жизни 74 человек, 49 было ранено, из них 4 позже скончались в госпиталях. Среди погибших были главный маршал артиллерии М.И.Неделин, заместитель председателя Государственного комитета СССР по оборонной технике Л.А.Гришин, главный конструктор системы управления Б.М.Коноплев, заместители главных конструкторов Л.А.Берлин, В.Л.Концевой, Г.Ф.Фирсов, заместитель начальника отдела ГУРВО Н. А.Прокопов, заместитель начальника полигона А.И.Носов, начальники управлений Е.И.Осташев, Р.М.Григорьянц, ряд опытнейших офицеров-испытателей, представителей промышленности.

Погибли и выпускники Ростовского военного авиационно-инженерного училища (ВАИУ) старшие инженер-лейтенанты А.И.Стекольщиков, В. А.Мануленко и др.

Причины катастрофы изучались правительственной комиссией (в состав которой входил и генерал A.M.Гуськов). По результатам расследования был намечен ряд мер по обеспечению безопасности при отработке и испытаниях ракетной техники.

Катастрофа показала, что всякое проявление беспечности, нарушение технологической дисциплины, пренебрежение правилами и мерами безопасности при работе с новой могучей боевой техникой недопустимы.

Ниже публикуются следующие основные документы государственной комиссии по изучению причин этого происшествия: расследования причин катастрофы и принятия мер в воинской части 11284.

1. Сообщение Генерального конструктора ракеты Р-16 М.К. Янгеля в аппарат главнокомандующего ракетными войсками.

2. Выписка из протокола N308 заседания Президиума ЦК КПСС от 25 октября 1960 г. о назначении комиссии для расследования причин катастрофы и принятия мер в воинской части 11284.

3. Доклад комиссии и ЦК КПСС о рассмотрении на месте обстоятельства катастрофы при испытании ракеты Р-16.

4. Техническое заключение комиссии по выяснению причин катастрофы с изделием 8К64.

5. Доклад врио начальника НИИП-5 МО СССР (полигон Байконур) генерал-майора артиллерии Ефименко председателю Президиума Верховного Совета Союза ССР Л.И. Брежневу.

6. Список личного состава трагически погибших при исполнении служебных обязанностей.

7. Список представителей промышленности, погибших 24 октября 1960 г. при исполнении служебных обязанностей.

8. Список военнослужащих и представителей промышленности, раненных 24 октября 1960 года.

№ 1

СООБЩЕНИЕ

В 18.45 по местному времени за 30 минут до пуска изделия 8К-64 на заключительной операции к пуску произошел пожар, вызвавший разрушение баков с компонентом топлива. В результате случившегося имеются жертвы в количестве до ста или более человек. В том числе со смертельным исходом — несколько десятков человек. Главный маршал артиллерии Неделин находился на площадке для испытаний. Сейчас его разыскивают. Прошу срочной мед. помощи пострадавшим от ожогов огнем и азотной кислотой.

Янгель

"Пурга-3" Аппарат т. Неделина

АПРФ, ф. 3. Оп. 50. Д. 409. Л, 50. Рукопись

(Особая папка) СТРОГО СЕКРЕТНО № 11308/22

Тт. Брежневу, Козлову. Выписка из протокола № 308 заседания Президиума ЦК от 25 октября 1960 г. Вопрос Министерства обороны.

Утвердить Комиссию в составе тт. Брежнева, Гречко, Устинова, Руднева, Калмыкова, Сербина, Гуськова, Табакова и Тюлина для расследования причин катастрофы и принятия мер в воинской части 11284

СЕКРЕТАРЬ ЦК АПРФ. Ф. 3 Оп. 50. Д. 409. Л. 49. Подлинник № 3 (Особая папка) СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ЦК КПСС

В соответствии с поручением ЦК КПСС комиссии рассмотрены на месте обстоятельства катастрофы при испытании ракеты Р16, имевшей место 24 октября 1960 года в НИИП-5 Министерства обороны СССР. Выяснением причин катастрофы с участием ведущих специалистов установлено следующее: Ракета Р-16 с 26 сентября с. г. находилась на полигоне в монтажно-испытательном корпусе. В процессе технической подготовки ракеты выявлялись отдельные недостатки в аппаратуре системы управления и кабельной сети, которые устранялись силами специалистов промышленности и военнослужащих полигона. 21 октября ракета была вывезена на стартовую позицию, а 23 октября закончены предстартовые испытания, которые прошли без замечаний. В тот же день ракета была заправлена топливом и началась подготовка ее к пуску по утвержденной технологии.

В процессе подготовки при подаче команд на подрыв пиромембран магистралей окислителя второй ступени с пульта управления была выдана ложная команда, и фактически оказались подорванными пиропатроны магистрали горючего первой ступени. Кроме того, самопроизвольно подорвались пиропатроны отсечных клапанов газогенератора первого блока маршевого двигателя первой ступени, и вышел из строя главный распределитель бортовой кабельной сети. Это обстоятельство понудило комиссию приостановить дальнейшую подготовку ракеты к пуску до выяснения выявившихся дефектов. Утром 24 октября комиссией по пуску ракеты было принято решение продолжать подготовку ракеты к пуску, допустив при этом отступление от утвержденной технологии. Нарушение порядка подготовки изделия к пуску выразилось в том. что переустановка шаговых моторов системы управления второй ступени ракеты в исходное положение производилась при заполненной топливом пусковой системы двигателя и включенном бортовом электропитании. В результате этого произошел преждевременный запуск маршевого двигателя второй ступени, который своим факелом прожег днище бака окислителя первой ступени, а затем разрушился бак горючего второй ступени, что и привело к мощному пожару и полному разрушению ракеты на старте. (Техническое заключение по этому вопросу прилагается.)

Руководители испытаний проявили излишнюю уверенность в безопасности работы всего комплекса изделия, вследствие чего отдельные решения были приняты ими поспешно без должного анализа могущих быть последствий.

При подготовке ракеты к пуску также имели место серьезные недостатки в организации работы и режиме. На стартовой площадке при часовой готовности ракеты, кроме необходимых для работы 100 человек, присутствовало еще до 150 человек. При катастрофе погибло 74 человека военных и гражданских работников. Среди погибших председатель комиссии по испытанию Главный маршал артиллерии М.И. Неделин, главный конструктор системы управления Коноплев, заместители главного конструктора ракеты Концевой и Берлин, заместитель главного конструктора двигателя Фирсов, заместитель начальника полигона полковник Носов, начальники управлений полигона подполковники Осташев и Григорьянц. 53 человека получили разной степени ранения и ожоги. Пострадавшим немедленно была оказана медицинская помощь и организовано их лечение с привлечением крупных специалистов медицины.

Погибшие военнослужащие похоронены в братской моигле на территории полигона с отданием воинских почестей. Погибшие работники промышленности похоронены по месту жительства. Материалы о помощи и установлении пенсий семьям погибших будут представлены в Совет Министров СССР. Многочисленные беседы с непосредственными участниками испытания, очевидцами катастрофы и пострадавшими свидетельствуют о достойном и мужественном поведении людей, оказавшихся в крайне тяжелых условиях. Несмотря на серьезные последствия происшедшего события, личный состав полигона и работники промышленности способны и готовы устранить вскрытые недостатки и полностью выполнить задание по отработке ракеты Р-16.

В целях ликвидации последствий катастрофы и обеспечения выполнения задания по созданию ракеты Р-16 комиссией проведен разбор с ведущими специалистами промышленности и совещание с командным составом полигона и намечены следующие мероприятия:

— дополнительно проверить и провести стендовую отработку комплекса системы управления ракеты Р-16;

— пересмотреть и отработать порядок предстартовой подготовки и осуществления пуска ракет, ужесточить режим работы на стартовых площадках и усилить меры безопасности участников испытаний;

— повысить качество отработки и производства агрегатов и приборов в условиях КБ, институтах и на заводах;

— в течение 10–15 дней восстановить поврежденную стартовую площадку и закончить строительство и оборудование второго старта, имея в виду в ноябре месяце с.г. начать летные испытания ракеты Р-16;

— в связи с гибелью ряда ведущих специалистов принять меры к укреплению квалифицированными кадрами полигона и организации промышленности.

Проведение указанных мероприятий позволит выполнить намеченную программу по испытанию ракеты Р-16.

Приложения:

1. Техническое заключение. — 4 листа.

2. Список погибших и раненных — № 3386с-16 листов.

Л. Брежнев

A. Гречко Д.Устинов К.Руднев

B. Калмыков И.Сербии А. Гуськов Г.Табаков Г.Тюлин

АПРФ. Ф. 3 Оп. 50. Д. 409. Л. 51–54. Подлинник № 4 (Особая папка) СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ТЕХНИЧЕСКОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ комиссии по выяснению причин катастрофы с изделием 8К64 № ЛД1-ЗТ, происшедшей при подготовке его к пуску в в/части 11284 24 октября 1960 года.

Изделие 8К64 № ЛД1-ЗТ на стартовую позицию было вывезено 21 октября с. г. в 8 часов. Подготовка изделия к пуску производилась без существенных замечаний до 18 часов 23 октября, после чего была приостановлена, так как при проведении очередной операции — подрыва пиромембран магистралей окислителя II ступени были выявлены следующие ненормальности:

1. Вместо пиромембран магистрали окислителя II ступени оказались подорванными пиромембраны магистралей горючего I ступени.

2. Через несколько минут после подрыва указанных пиромембран самопроизвольно подорвались пиропатроны отсечных клапанов газогенератора I блока маршевого двигателя I ступени. В результате последующего выяснения причин возникновения указанных ненормальностей 24 октября было установлено, что неверное исполнение команды по подрыву пиромембран и самопроизвольное срабатывание пиропатронов газогенератора произошло из-за конструктивных и производственных дефектов пульта подрыва, разработанного ОКБ-692 ГКРЭ. Вследствие той же причины вышел из строя главный распределитель А-120 (бортовая кабельная сеть при этом не пострадала). По решению технического руководства испытаниями, отсечные клапаны газогенератора и прибор А-120 были заменены. Кроме того, было принято решение о подрыве разделительных мембран II ступени не с пульта подрыва, а по автономным цепям от отдельных источников тока. После этого работа по предстартовой подготовке изделия была продолжена. В процессе проведения дальнейших операций по подготовке изделия 24 октября 1960 года в 18 часов 45 минут местного времени на изделии в районе хвостового отсека II ступени возник пожар, приведший к разрушению изделия и агрегатов наземного оборудования, находившихся в это время на стартовой площадке в районе пускового стола. Пожар возник после объявления часовой готовности в процессе переустановки шаговых моторов системы управления в исходное положение. К этому моменту на борту изделия были прорваны разделительные мембраны магистралей окислителя и горючего маршевого и рулевого двигателей II ступени, проверена герметичность магистралей и по указанию технического руководства подключены задействованные на земле ампульные батареи I и II ступеней. Причиной возникновения пожара на изделии явилось преждевременное срабатывание электропневмоклапана ВО-8 наддува пусковых бачков, вызванное командой программного токораспределителя при перестановке в нулевое (исходное) положение шаговых моторов системы управления. Срабатывание ЭПК ВО-8, в свою очередь, привело к запуску маршевого двигателя II ступени. Следует отметить, что пожар на изделии мог бы не произойти, если бы в данном случае переустановка шаговых моторов системы управления в нулевое положение производилась до подключения бортовых батарей, как было предусмотрено технологическим планом. Факт срабатывания ЭПК ВО-8 и запуска маршевого двигателя II ступени комиссией был установлен путем анализа технической документации и однозначно подтвержден состоянием остатков материальной части изделия (см. акт осмотра остатков изделия).

Дополнительный анализ комплексной схемы системы управления показал, что схема не исключает возможности несвоевременного срабатывания ЭПК ВО-8 при проведении операций по подготовке изделия к пуску в тех случаях, когда может потребоваться перенастройка системы управления после прорыва мембраны и задействования батарей (например, при необходимости изменения направления стрельбы при длительных задержках и подготовке изделия к пуску при обесточивании схемы).

ВЫВОДЫ И ПРЕДЛОЖЕНИЯ

1. В процессе подготовки пуска изделия имел место ряд случаев, указывающих на наличие ненормальностей и дефектов в кабельной сети, бортовых батареях, пульте подрыва пиромембран и распределителе А-120 системы управления.

Руководство испытаниями не придало этому должного значения и для устранения указанных ненормальностей и дефектов без достаточной проработки и анализа последствий, допустило ряд отклонений от установленного порядка подготовки к пуску.

При проведении заключительных операций с заправленной ракетой на стартовой площадке было допущено не оправданное необходимостью присутствие большого количества людей, не занятых выполнением каких-либо операций.

2. Непосредственной причиной катастрофы явился недостаток комплексной схемы системы управления, допускающий несвоевременное срабатывание ЭПК ВО-8, управляющего запуском маршевого двигателя II ступени, при проведении предстартовой подготовки. Этот недостаток не был выявлен при проведении всех предшествующих испытаний. Пожар на изделии №ЛД1-ЗТ мог бы не произойти, если бы переустановка шаговых моторов системы управления в нулевое положение производилась до подключения бортовых батарей.

3. ОКБ-692 совместно с НИИ-944. ОКБ-586 и ВНИИЭМ доработать комплексную схему системы управления с целью обеспечения полной безопасности предстартовой подготовки изделия и надежности функционирования при подготовке и пуске.

4. ОКБ-586 и НИИ-944, ОКБ-692 внести в эксплуатационную техническую документацию изменения по результатам подготовки изделия № ЛД1-ЗТ на технической и стартовой позициях, а также по результатам доработки комплексной схемы.

Янгель

Будник

Глушко

Табаков

Иванов

Ишлинский

Третьяков

Кузнецов

Тюлин

Иосифьян

Медведев

Цециор

Дорошенко

Боков

Матренин

Воробьев

Фаворский

АПРФ. Ф. 3. Оп. 50. Д. 409. Л. 55–58. Подлинник.

№ 5

СЕКРЕТНО Экз. № 1

Председателю Президиума Верховного Совета Союза ССР Товарищу БРЕЖНЕВУ Л.И.

Гор. Москва 28 октября 1960 г.

№ 3386с

При этом представляю списки погибших и раненых при происшествии 24 октября 1960 года. Приложение. По тексту на 14 листах (Мб № 5726, 5727, 5728) — только адресату.

Врио начальника НИИП-5 МО СССР Генерал-майор артиллерии Ефименко27 АПРФ. Ф. 3. Оп. 50. Д. 409. Л. 59. Подлинник

Примечания:

Янгель Михаил Кузьмич (1911–1971). Главный конструктор ОКБ "Южное".

Малин Владимир Никифорович (1906–1982). В 1954–1965 гг. заведующий Общим отделом ЦК КПСС.

Брежнев Леонид Ильич (1906–1982). В мае 1960 — июле 1964 гг. Председатель Президиума Верховного Совета СССР.

Козлов Фрол Романович (1908–1965). В мае 1960 — ноябре 1964 секретарь ЦК КПСС.

Гречко Андрей Антонович (1903–1976). В 1957–1967 гг. первый заместитель министра обороны СССР, одновременно с июля 1960 г. Главнокомандующий Объединенными вооруженными силами государств — участников Варшавского Договора.

Устинов Дмитрий Федорович (1908–1984). В 1957–1963 гг. заместитель Председателя Совета Министров СССР.

Руднев Константин Николаевич (1911–1980). В 1958–1961 гг. и. председатель Государственного комитета Совета Министров СССР но оборонной технике — министр СССР.

Калмыков Валерий Дмитриевич (1908–1974). В 1957–1965 гг. председатель Государственного комитета по радиоэлектронике — министр СССР.

Сербин Иван Дмитриевич (1910–1981). С 1958 г. заведующий отделом оборонной промышленности ЦК КПСС.

Гуськов Анатолий Михайлович (род. 1914). В 1959–1963 гг. начальник Третьего главного управления КГБ при Совете Министров СССР.

Табаков Глеб Михайлович (1912–1993). В 1958–1963 гг. директор НПП-229 Государственного комитета Совета Министров СССР по оборонной технике, г. Загорск. Московской области.

Тюлин Георгий Александрович (1914–1990). В 1959–1961 гг. директор НИИ-88. г. Калининград, Московской области.

Будник Василий Сергеевич. Заместитель Главного конструктора ОКБ "Южное" по двигательным установкам.

Глушко Валентин Петрович (1908–1989). Главный конструктор по двигательным установкам.

Иванов Иван Иванович (род. 1918). Заместитель Главного конструктора по двигательным установкам ОКБ "Южное".

Ишлинский Александр Юлиевич (род. 1913). Академик АН СССР. Заместитель Генерального конструктора.

Третьяков Василий Никитич (1906–1993). В 1958–1962 гг. заместитель председателя Государственного комитета по судостроению СССР.

Кузнецов Виктор Иванович (1913–1991). Директор НИИ прикладной механики АН СССР, главный конструктор по системе управления.

Иосифьян Андроник Гевондович (род. 1905). Академик АН Армянской ССР. Директор института электромеханики Госкомитета по электротехнике.

Медведев Николай Сергеевич (1908–1967). В 1958–1965 гг. начальник отдеда № 2 — заместитель главного инженера 4 управления Государственного комитета по радиоэлектронике СССР.

Цециор Зиновии Моисеевич. Заместитель главного конструктора по системе управления.

Дорошенко Инна Абрамовна. Начальник лаборатории п/я 67. г. Харьков.

Боков Всеволод Андреевич (род. 1921). Начальник отдела анализа полигона.

Матренин Александр Сергеевич (род. 1924). Начальник отдела комплексных испытаний и пуска 2 научно-испытательного управления полигона.

Воробьев Юрий Иванович (1922–1993). Заместитель начальника 1 управления ГУРВО. Фаворский Виктор Вячеславович (род. 1924). Начальник отдела 1 управления ГУРВО

Ефименко Григорий Ерофеевич (1917–1983). В 1960–1961 гг. начальник штаба полигона.

СПИСОК

личного состава трагически погибших при исполнении служебных обязанностей № п/п Воинское звание / Занимаемая должность / Фамилия, имя. отчество / Год рождения / Партийность / Семейное положение и состав семьи

1. Главный маршал артиллерии, главнокомандующий Ракетными войсками НЕДЕЛИН Митрофан Иванович

2. Инженер-полковник, зам. начальника 4 управления ГУР- ВО ПРОКОПОВ Николай Афанасьевич, 1920, член КПСС, Женат: жена — ПРОКОПОВА Мария Яковлевна, дочь — Валентина, 1949 г.р., дочь — Лариса, 1955 г.р.

3. Инженер-полковник, зам. начальника части по НОИР НОСОВ Александр Иванович, 1913, член КПСС, Женат: жена — НОСОВА Ирина Алексеевна, сын — Виталий, 1944 г.р., сын — Юрий, 1947 г.р.

4. Инженер-подполковник, начальник 3-го отдела АЗОР- КИН Александр Григорьевич, 1919, член КПСС, Женат: жена — ЖУКОВА Любовь Ивановна, дочь — Татьяна, 1945 г.р., дочь — Тамара, 1947 г.р.

5. Инженер-подполковник, начальник 2 управления ЕРИЕ- ОРЬЯНЦ Рубен Мартиросович, 1920, член КПСС, Женат: жена — ЕРИЕОРЬЯНЦ Ольга Васильевна, сын — Арам, 1947 г.р.

6. Инженер-подполковник, начальник 23 отдела ЛЕОНОВ Василий Дмитриевич, 1922, член КПСС, Женат: жена — ЛЕОНОВА Вера Алексеевна, сын — Владимир, 1947 г.р., сын — Алексей, 1951 г.р.

7. Инженер-подполковник, начальник 1-го управления ОС- ТАШЕВ Евгений Ильич, 1924, член КПСС, Женат: жена — ОС- ТАШЕВА Клара Михайловна, сын — Владимир, 1953 г. р, сын — Леонид, 1954 г.р.

8. Инженер-подполковник, зам. начальника 24-го отдела СА- КУНОВ Андрей Васильевич, 1922, член КПСС, Женат: жена — САКУНОВА Анна Николаевна, сын — Игорь, 1949 г.р.

9. Подполковник, командир дивизиона ШМЕЛЕВ Сергей Иванович, 1924, член КПСС, Женат: жена — ШМЕЛЕВА Любовь Григорьевна, дочь — Нина, 1952 г.р., сын — Сергей, 1956 г.р.

10. Майор, начальник хим. службы в/ч 14332 МАХНО Владимир Владимирович, 1919, член КПСС, Женат: жена — МАХНО Екатерина Еригорьевна, сын — Валерий, 1949 г.р., дочь — Галина, 1954 г.р.

11. Инженер-майор, зам. командира дивизиона в/ч 14332 МАГ- НИТСКИИ Борис Николаевич, 1924, член КПСС, Женат: жена — МАГНИТСКАЯ Нина Степановна, дочь — Елена, 1953 г р.

12. Инженер-капитан, зам. командира в ч 14332 АГЕЙ Владимир Михайлович, 1927, член КПСС, Женат: жена — АГЕЙ Елена Дмитриевна, дочь — Наталья, 1958 г.р.

13. Инженер-капитан, начальник группы 22-го отдела ИНЬ- КОВ Геннадий Александрович, 1930, член КПСС, Женат: жена — ИНЬКОВА Алла Евгеньевна, сын — Александр, 1953 г.р., сын — Анатолий, 1958 г.р.

14. Капитан, начальник группы в ч 14332 РОДИОНОВ Павел Емедьяноипч, 1927, член КПСС, Женат: жена — РОДИОНОВА Тамара Ивановна, сын — Владимир, 1954 г.р.

15. Инженер-капитан, инженер 24-го отдела КАЛАБУШ- КИН Александр Кузьмич, 1927, член КПСС, Женат: жена - КАЛАБУШКИНА Тамара Георгиевна, дочь — Марина, 1953 г.р., дочь — Татьяна, 1959 г.р.

16. Инженер-капитан, начальник группы 21-го отдела КРИ- ВОШЕИН Виктор Михайлович, 1926, член КПСС, Женат: жена — КРИВОШЕИНА Зинаида Александровна, дочь — Татьяна, 1951 г.р., дочь — Ирина, 1954 г.р.

17. Капитан, зам. начальника группы в ч 14332 КОВТУ- НЕНКО Ивагі Никифорович, 1929, член КПСС, Холост: отец — КОВТУНЕНКО Никифор Филиппович, 1890 г.р… мать — Наталья Петровна, 1895 г.р.

18. Старший лейтенант, начальник расчета в/ч 14332 ГАРАСЬКО Николай Васильевич, 1934, член ВЛКСМ, Женат: жена — ГАРАСЬКО Зинаида Михайловна, дочь-Елена, 1957 г.р.

19. Старший лейтенант, начальник расчета в/ч 14332 ДИ- ДЕНКО Леонид Федорович, 1936, член ВЛКСМ, Холост: отец- ДИДЕНКО Федор Тихонович, 1888 г.р., мать — Анастасия Алексеевна, 1898 г.р.

20. Старший инженер-лейтенант, инженер 22-го отдела ГЛУШЕНКО Эдуард Трофимович, 1937, Кандидат в члены КПСС, Холост: Отец — ГЛУШЕНКО Трофим Андреевич, 1909 г.р… мать — Валентина Михайловна, 1917 г.р.

21. Старший инженер-лейтенант, старший инженер лаборатории 23-го отдела ЗАРАЙСКИЙ Игорь Иванович, 1937, член ВЛКСМ, Холост: отец — ЗАРАЙСКИЙ Иван Васильевич, 1906 г.р., мать — Вера Дмитриевна, 1910 г.р.

22. Старший инженер-лейтенант, начальник лаборатории 23-го отдела КНЯЗЕВ Александр Иванович, 1933, член КПСС, Женат: жена — КНЯЗЕВА Галина Ивановна, дочь — Ольга, 1956 г.р.

23. Старший инженер-лейтенат, инженф 22-го отдела КУЧИН Иван Павлович, 1932, член КПСС, Женат: жена — КУЧИНА Аля Музафаровна, дочь — Наталья, 1956 г.р., сын — Сергей, 1960 г.р.

24. Старший инженер-лейтенант, старший инженер 22-го отдела МАНУЛЕНКО Владимир Алексеевич, 1935, член ВЛКСМ, Разведен: сын — Алексей, 1955 г.р. проживаете матерью; мать- МАНУЛЕНКО Екатерина Васильевна, 1912 г.р.

25. Старший инженер-лейтенант, старший инженер 22-го отдела СТЕКОЛЬЩИКОВ Александр Иванович, 1933, член ВЛКСМ, Женат: жена — СТЕКОЛЫЦИКОВА Валентина Яковлевна.

26. Техник-лейтенант, старший техник 23-го отдела БРИ- ЦЫН Иван Гршорьевич, 1938, член ВЛКСМ, Холост: отец — БРИЦЫН Григорий Дмитриевич, 1906 г.р., мать — Александра Алексеевна, 1910 г.р.

27. Инженер-лейтенант, инженер 22-го отдела КУПРЕЕВ Марат Тимофеевич, 1937, член ВЛКСМ, Женат: жена — КУПРЕЕВ А Тамара Владимировна, сын Альберт, 1960 г.р.

28. Техник-лейтенант, начальник расчета в/ч 14332 КРЕ- ЧИК Анатолий Дмитиевич, 1939, член ВЛКСМ, Холост: мать КРЕЧИК Анна Ивановна, 1904 г.р.

29. Техник-лейтенант, старший техник расчета в/ч 14332 ЛЫСЕНКО Михаил Павлович, 1939, член ВЛКСМ, Холост: отец-ЛЫСЕНКО Павел Климентьевич, 1917 г.р.

30. Техник-лейтенант, старший техник расчета в/ч 14332 МИЛОГЛЯДОВ Виталий Ксенофонтович, 1939, член ВЛКСМ.Холост: дядя — ГРИЩЕНКО Григорий Демьянович, 1913 г.р.

31. Техник-лейтенант, старший техник расчета в/ч 14332 МОЧАЛИМ Петр Васильевич, 1936, член ВЛКСМ, Холост: мать — КИРСАНОВА Ольга Сергеевна, 1904 г.р.

32. Инженер-лейтенант, инженер 24-го отдела МИРОНЕН- КО Эдуард Федорович, 1938, член ВЛКСМ, Холост: отец — МИРОНЕНКО Федор Климентьевич, 1902 г.р., мать — ЖУКОВА Ольга Андреевна, 1905 г.р.

33. Техник-лейтенант, старший техник расчета в/ч 14332 НЕМЕНКОВ Валентин Семенович, 1938, член ВЛКСМ, Холост: отец- НЕМЕНКОВ Семен Павлович, 1905 г. р., мать — Феония Кондратьевна, 1906 г. р.

34. Инженер-лейтенант, Инженер 23-го отдела СИНЯВСКИЙ Валерии Михаилович, 1936, член ВЛКСМ, Холост: мать — СИНЯВСКАЯ Анна Ивановна, 1903 г. р.

35. Техник-лейтенант, Начальник пожарной команды в/ч 14332 СВИРИН Михаил Андреевич, 1938, член ВЛКСМ, Холост: отец — СВИРИН Андрей Яковлевич, 1917 г.р., мать- Анна Кузьминична, 1915 г.р.

36. Техник-лейтенант, старший техник расчета в/ч 14332 КАРАКУЛОВ Евгений Александрович, 1939, член ВЛКСМ, Холост: мать — НАЗАРОВА Елизавета Ивановна,1914 г.р.

37. Старший лейтенант, старший техник-бортового журнала в/ч 14332 НОВИКОВ Николай Константинович, 1933, Кандидат в члены КПСС, Женат: жена — НОВИКОВА Галина Николаевна, сын — Андрей, 1959 г. р.

38. Сержант, командир отделения ПОЛЕШКО Александр Игнатьевич, 1939, член ВЛКСМ, Холост: отец — ПОЛЕШКО Игнат Федорович, мать — Анна Ефремовна.

39. Ефрейтор, Электрик-приборист МАЛЫШЕВ Алексей Александрович, 1938, член ВЛКСМ, Холост: отец — МАЛЫШЕВ Александр Васильевич, мать — Любовь Павловна.

40. Сержант, командир отделения расчета УВАРОВ Анатолий Петрович, 1938, член ВЛКСМ, Холост: отец — УВАРОВ Петр, мать — УВАРОВА М.А.

41. Сержант, командир отделения шлемофонной связи ЮДИН Александр Васильевич, 1939, член ВЛКСМ, Холост: отец — ЮДИН Василий Васильевич, мать — Пелагея Федоровна

42. Сержант, командир отделения электрик КОЗЛОВ Евгений Петрович, 1939, член ВЛКСМ, Холост: отец — КОЗЛОВ Петр Васильевич, мать — Евгения Ивановна.

43. Сержант, командир отделения МИРОНОВ Никонор Николаевич, 1937, член ВЛКСМ, Холост: отец МИРОНОВ Николай Константинович, мать — ЗИМИНА Феоктиста Яковлевна

44. Рядовой, водитель ПУГАРЕВИЧ Валентин Иванович, 1940, Б/п, Холост: отец- ПУГАРЕВИЧ Иван Георгиевич, мать — ВОЛЫНЕЦ Анна Федоровна

45. Рядовой, электрик ГЕРАСЬКИН Василий Федорович, 1940, член ВЛКСМ, Холост: мать- ГЕРАСЬКИНА Ирина Кузьминична

46. Рядовой, наводчик БОРОВКОВ Виктор Ннконорович, 1939, член ВЛКСМ, Холост: отец — БОРОВКОВ Н.М., мать — БОРОВКОВА М. Ф.

47. Рядовой, водитель ШМАКОВ Георгий Васильевич, 1938, член ВЛКСМ, Женат: жена — БЫКОВА Любовь Евгеньевна, отец- ШМАКОВ Василий Евгеньевич, мать — БЕРЕЗОВСКАЯ А. Е.

48. Сержант, командир отделения старший механик установщика КРАЕВСКИЙ Владимир Георгиевич, 1939, член ВЛКСМ, Холост: отец — КРАЕВСКИЙ Георгий Николаевич, мать — Полина Матвеевна

49. Младший сержант, командир отделения старший механик стола КОРОЛЕВ Евгений Павлович, 1938, член ВЛКСМ,Холост: мать — КОРОЛЕВА Ефросинья Васильевна

50. Рядовой, механик стола МАКАРОВ Виктор Иванович, 1940, член ВЛКСМ, Холост: родителей нет

51. Рядовой, механик установщика СТУКОВ Геннадий Акимович, 1940, член ВЛКСМ Холост: мать — СТУКОВА Е. А.

52. Рядовой, электромеханик ХУДЯКОВ Владимир Дмитриевич, 1940, член ВЛКСМ, Холост: родителей нет

53. Рядовой, шофер-механик МАРКОВ Александр Леонидович, 1940, член ВЛКСМ, Холост: отец- МАРКОВ Леонид Семенович, мать — Валентина Трифоновна

54. Ефрейтор, шофер-механик ДОРЖЕЕВ Алексей Андреевич, 1938, член ВЛКСМ, Холост: отец — ДОРЖЕЕВ Петр Степанович, мать — Елизавета Алексеевна

55. Ряловой, старший механик обмывочной машины ЗАМСКИЙ Леонид Максович, 1940, член ВЛКСМ, Холост: отец — ЗАМСКИЙ Макс Лазаревич, мать — ШЛЕМОВИЧ Лидия Иосиповна

56. Рядовой, шофер-механик СИЗЫХ Василий Иванович, 1938, Б/п Холост: родителей нет

57. Рядовой, телефонист КОБЗАРЬ Владимир Иванович, 1939, член ВЛКСМ, Холост: мать — КОБЗАРЬ Татьяна Семеновна

Врио начальника войсковой части 11284 генерал-майор артиллерии Ефименко 28 октября 1960 г.

АПРФ. Ф. 3. Он. 50. Д. 409. Л. 69–74. Подлинник № 8

СЕКРЕТНО Экз. № I

СПИСОК

военнослужащих и представителей промышленности, раненных 24 октября 1960 года

№ п/п Воинское звание / Занимаемая должность / Фамилия, имя, отчество / Год рождения / Партийность / Степень ранения

1. Зам. председателя Государственного комитета Совета Министров по оборонной технике ГРИШИН Лев Архипович, 1920, член КПСС, ожог ІІ-ІІІ-IV степени лица, головы, шеи, левой половины грудной клетки, живота, ягодиц. Открытый перелом обеих костей правой и левой голени. Ампутация левой нижней конечности на уровне средней третьей голени.

2. Генерал-майор артиллерии, начальник войсковой части 11284 ГЕРЧИК Константин Васильевич, 1917, член КПСС, ожог ІІ-ІІІ степени липа, шеи, волосистой части головы, голеней, задней поверхности бедер, ягодиц, поясничной области, кистей рук.

3. Полковник, командир в/ч 14332 КАБАНОВ Анатолий Александрович, 1923, член КПСС, ожог II степени обеих кистей рук и затылочной области головы.

4. Подполковник, старший адъютант главкома Ракетными войсками САЛЛО Николай Михайлович, ожог II степени нижних конечностей, лица, головы, ожог Ν-!ν степени кистей/

5. Подполковник, Начальник 24-го отдела ТИТОВ Сергей Дмитриевич, 1924, член КПСС, ожог 1-й степени лица, обеих кистей, обоих бедер.

6. Подполковник, начальник 21-го отдела СТОЛБОВОЙ Борис Николаевич, 1920, член КПСС, ожог II степени ягодиц, левой голени, кистей рук.

7. Капитан, начальник группы в/ч 14332 СИМОНЯН Арам Мордеросович, 1929, член КПСС, ожог І-ІІ степени головы, лица, верхних и нижних конечностей, крайне тяжелое состояние.

8. Капитан, старший оперативный уполномоченный КГБ ШКУРАТОВ Николай Григорьевич, 1919, член КПСС, ожог I и II степени кистей рук и волосистой части головы.

9. Капитан, начальник группы в/ч 14332 АНАШ- КИН Василий Федорович, 1926, член КПСС, отравление газами.

10. Капитан, заместитель начальника группы в/ч 14332 ШИКУТЬ Георгий Иосифович, 1931, член КПСС, ожоги I и II степени лица, глаз, кистей.

11. Инженер-капитан, начальник группы 24-го отдела ПАВЛОВ Станислав Николаевич, 1931, 6/п, ожог I, II и III степени лица, головы, шеи, правой кисти, бедер и голени.

12. Майор, старший оперативный уполномоченный КГБ САЛЕЕВ Михаил Васильевич, 1921, член КПСС, ожог II степени правой кисти и затылочно-теменной области.

13. Капитан, помощник начальника штаба по режиму в/ч 14332 ЕРЕМЕНКО Иван Иванович, 1927, член КПСС, ожог II степени правых ушных раковин, затылочной области.

14. Инженер-капитан, инженер 24-го отдела ТАЛДЫКИН Виталии Сергеевич, 1930, Кандидат в члены КПСС, ожог II степени обеих кислей, обеих ушных раковин.

15. Капитан, начальник группы в/ч 14332 НАСТЕНКО Михаил Сергеевич, 1926, член КПСС, отравление газами, ушиб правого бедра.

16. Старший лейтенант, командир взвода связи в/ч 14332 MACJIOB Анатолий Васильевич, 1933, член ВЛКСМ, ожог І-ІІ степени шеи, лопаток, левой руки, левой ноги, правой стопы, правой кисти.

17. Старший лейтенант, начальник расчета в/ч 14332 ЕРМОЛАЕВ Мирон Кондратьевич, 1926, член КПСС, отравление газами.

18. Старший лейтенант ШЕСТАКОВ Феликс Андреевич, 1934, член КПСС, отравление газами.

19. Старший лейтенант, старший техник расчета в/ч 14332 СУЧКОВ Борис Алексеевич, 1931, б/п, ожог І-ІІ степени обеих кистей, отравление газами.

20. Старший лейтенант, старший техник расчета в/ч 14332 АЛЬБЕРТИН Анатолий Викторович, 1932, член КПСС, ожог І-ІІ степени головы, ягодиц, коленных суставов.

21. Старший лейтенант, начальник расчета АНАНИЧ Арнольд Михайлович, 1934, член КПСС, ожоги II степени ягодиц, левого бедра, левой голени.

22. Старший лейтенант, старший оператор в/ч 14332 КОЛЬЦОВ Станислав Иванович, 1932, б/п, ожоги II степени левого плеча, обеих голеней, спины, правой кисти.

23. Старший инженер-лейтенант, старший инженер 24-го отдела БОЙКО Владимир Иванович, 1931, член КПСС, ожог II степени правой кисти.

24. Лейтенант, старший техник по ведению технической документации 24-го отдела МИЗГИРЕВ Валентин Васильевич, 1933, член КПСС, ожог I и II степени обеих кистей, плеча, лица, шеи, груди, бедер.

25. Старший лейтенант, заместитель начальника группы ДУ САВКУ ЕВ Амин Мухарбекович, 1929, член КПСС, ожог I и II степени лица, ягодиц и голени; отравление газами.

26. Техник-лейтенант, старший техник в/ч 14332 ДЕР- КАЧ Геннадий Петрович, 1940, член КПСС, ожог I и II степени головы, шеи. обоих плеч, кистей, левой ноги, правою бедра.

27. Техник-лейтенант, старший техник в/ч 14332 ХРАМ- ЦОВ Владимир Михайлович, 1939, член ВЛКСМ, ожог I и II степени кожи спины, области затылка и обеих кистей.

28. Инженер-лейтенант, инженер 24-го отдела ПОПОВ Виталий Гаврилович, 1938, член ВЛКСМ, ожог I и II степени головы.

29. Лейтенант, секретарь комсомольской организации в/ ч 25653 ФРИДРИХСОН Георгий Карпович, 1936, кандидат в члены КПСС, ожог I и II степени правого бедра, правой голени, лица, шеи, ушных раковин, перелом костей левой стопы.

30. Лейтенант, начальник расчета в/ч 14332 БЕЛЕНКОВ Павел Устинович, 1936, член ВЛКСМ, ожоги I и II степени лица, головы, третьего пальца левой кисти.

31. Сержант, командир отделения — старший наводчик СИМ- КИВ Ярослав Стахович, 1938, член ВЛКСМ, ожог ІІ-ІІІ степени нижних конечностей, обеих кистей, лица и волосистой части головы.

32. Ефрейтор, старший механик ШУШАРИН Виктор Петрович, 1939, член ВЛКСМ, ожог І-ІІ-ІІІ степени правой кисти, левого предплечья, шеи, ягодиц, бедер, голени, верхней половины спины.

33. Рядовой, шофер-механик БУРЛУЦКИЙ Виктор Васильевич, 1939, член ВЛКСМ, отравление газами.

34. Ефрейтор, шофер-механик ЯМЩИКОВ Алексей Иванович, 1939, член ВЛКСМ, ожог I степени лица, левой кисти, правой кисти, разлитой бронхит, очаговая пневмония.

35. Ефрейтор, старший механик КАЗАРИНОВ Георгий Борисович, 1940, член ВЛКСМ. Ожог I и II степени ягодиц, нижних конечностей.

36. Рядовой, механик КОМАРОВ Владимир Маркович, 1939, член ВЛКСМ, ожоги I и II степени обеих кистей.

37. Ефрейтор, старший механик УСОВ Владимир Иванович, 1940, член ВЛКСМ, ожог II степени правой ушной раковины и теменной области.

38. Рядовой, механик заправки ЧЕТВЕРТАКОВ Юрий Кузьмич, 1939, член ВЛКСМ, ожог I и II степени живота, ягодиц, бедер.

39. Рядовой, шофер КОКОРНИКОВ Алексеи Степанович, 1939, член ВЛКСМ, ожог I и II степени ушных раковин.

40. Рядовой, механик ДМИТРИЕВ Владимир Семенович, 1940, член ВЛКСМ, ожог I и II степени кистей, ушных раковин.

41. Рядовой, шофер БАБЕНКОВ Анатолий Семенович, 1939, б/п, отравление газами.

42. Сержант, командир отделения-старший механик ТАРА- СЮК Василий Прокопович, 1939, член ВЛКСМ, ожог I степени кистей обеих рук, лба; отравление газами.

43. Служащий промышленности, инженер МЯГКОВ Николай Васильевич, ожоги І-ІІ степени головы и нижних конечностей.

44. Рядовой, механик ТРЕТЬЯКОВ Владимир Михайлович, 1939, член ВЛКСМ, ожог II степени пальцев правой кисти.

45. Служащий промышленности, инженер ВОЛОБУЕВ Николам Кириллович, ожог I и II степени лица, обеих кистей, правой голени, коленных суставов.

46. Служащий промышленности, инженер АСТАХОВ Александр Николаевич, ожог I и II степени лица, ягодиц и голеней.

47. Служащий промышленности, инженер ЛУАРСАБОВ Константин Александрович, ожог I и II степени пальцев обеих кистей, пяток.

48. Служащий промышленности, инженер ХОМЕНЯ Андрей Семенович, ожог I и II степени обеих кистей, лица, шеи, затылочно-теменной области.

49. Служащий промышленности, инженер КРАСНОВ Анатолий Константинович, ожог II степени правой кисти и правой половины лба.

Итого:

Военнослужащих — 42, представителей промышленности — 7.

Врио начальника войсковой части 11284 генерал-майор артиллерии Ефименко 28 октября 1960 г.

АПРФ. Ф. 3. Ом. 50. Д. 409. Л. 61 — 66. Подлинник

Глазами американцев

Как вспоминает Р.И.Гуськова, 1 мая 1960 г. Анатолий Михайлович находился среди почетных гостей на Красной площади в Москве. Вдруг ему передали срочное сообщение (это было известие о том, что самолет-разведчик ВВС США U-2 сбит советской ракетой под Свердловском), и он, по заданию правительства, срочно вылетел на Урал, где очень оперативно вместе с уральскими товарищами собрал необходимые данные о всех обстоятельствах этого инцидента, останки подбитого самолета, содержавшуюся в нем специальную аппаратуру и, захватив самого Пауэрса со всей его шпионской атрибутикой, вылетел в Москву. 5 мая Н.С.Хрущев сделал первое официальное заявление о сбитом над территорией СССР американском самолете (не упомянув о живом летчике), a 11 мая он посетил московский парк культуры им. А.М.Горького, где обломки сбитого U-2 были выставлены на "всеобщее обозрение".

(Норман Польмар, Томас Б. Ален. Энциклопедия шпионажа. М., "КРОН-ПРЕСС", 1999. С. 469–470) ПАУЭРС, Фрэнсис Гэри (1929–1977).

ПАУЭРС, Фрэнсис Гэри (1929–1977).

Пилот американского самолета-шпиона U -2, сбитого ракетой класса "земля — воздух" 1 мая 1960 года около Свердловска (СССР).

В 1950 году Пауэрс окончил колледж "Миллиган", штат Теннесси, и, поступив на службу в ВВС США, стал учиться на летчика-истребителя. В 1956 году он уже в чине капитана стал участником программы полетов на U-2, руководимой ЦРУ. Незадолго до этого пилоты Центрального разведывательного управления начали облеты территории Советского Союза, поднимаясь в воздух с авиабаз в Пакистане и Норвегии. Прикрытием летчиков U-2 служило НАСА (Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства), на которое они якобы работали.

После специальной подготовки в Неваде Пауэрса направили на базу U-2 в Инджирлик (Турция), откуда он затем несколько раз поднимался в воздух, совершая полеты вдоль советско-турецкой границы. В 1960 году его перевели в Пакистан, где поставили задачу впервые углубиться в воздушное пространство СССР. 1 мая того же года (в день одного из главных советских праздников) Пауэрс взлетел из Пешавара (Пакистан). Пролетев 3788 миль (6060 км), из которых 2919 миль (4670 км) над территорией Советского Союза, он должен был приземлиться в Будё (Норвегия).

Среди прочего ЦРУ надеялось получить снимки объектов, так или иначе связанных с развитием технологии межконтинентальных баллистических ракет. Облет СССР, состоявшийся 5 апреля, выявил строительство пускового комплекса в Тюра-Таме. Президент Эйзенхауэр распорядился совершить второй контрольный полет над тем же местом, но крайним сроком проведения операции назначил 1 мая, после чего полеты U-2 должны были на время прекратиться. Дело в том, что на 16 мая была запланирована парижская встреча Эйзенхауэра, премьер-министра Великобритании: Гарольда Макмиллана, французского президента Шарля де Голля и советского лидера Никиты Хрущева, а после этого должен был состояться беспрецедентный визит Эйзенхауэра в Москву. Американский президент не хотел допустить срыва этих мероприятий.

Позднее Пауэрс утверждал, что перед полетом его заверяли: на высоте в 68 ООО футов (20,4 км) U-2 не сможет достать ни советский истребитель, ни ракета. Однако над Свердловском он был сбит. Летчик катапультировался и благополучно опустился на землю, где его до приезда милиции задержали гражданские лица.

Когда все сроки вышли, a U-2 так и не прибыл в Норвегию, в ЦРУ заподозрили неладное. Результаты радиоперехватов подтвердили, что русские пытались перехватить над своей территорией какой-то самолет. Тогда, решив, что Пауэрс погиб, сотрудники Центрального разведывательного управления запустили в действие операцию ПРИКРЫТИЯ. ВВС США объявили, что запаздывает с прибытием и, возможно, пропал без вести американский самолет разведки погоды из НАСА, производивший изучение верхних слоев атмосферы и вылетевший с территории Турции.

5 мая Хрущев сделал весьма эмоциональное заявление, в котором сообщил, что над СССР был сбит самолет-шпион, и осудил "американские агрессивные круги", которые пытались этой провокацией сорвать встречу в верхах. В ответ представители Соединенных Штатов упрямо повторили версию о научно-исследовательском самолете НАСА, добавив, что летчик, возможно, потерял сознание из-за отказа кислородной системы в кабине и предоставленный самому себе самолет случайно, в режиме автопилота, нарушил воздушное пространство СССР.

6 мая Хрущев снова выступил с заявлением. На этот раз он сказал, что летчик "живехонек и не рыпается". И добавил, что умолчал об этом накануне намеренно, так как в противном случае американцы "сочинили бы еще какую-нибудь басню".

Тем временем в Вашингтоне Аллен У. Даллес подал в отставку с поста директора Центральной Разведки, но отставка не была принята. В конечном итоге Эйзенхауэр взял ответственность за все происшедшее на себя, заявив, что просто шел на "всевозможные меры для предупреждения внезапного нападения на Соединенные Штаты".

Хрущев приехал в Париж, но отказался принять участие в конференции, если Эйзенхауэр не принесет своих извинений. Визит американского президента в Москву был отменен.

А в Москве между тем готовился показательный судебный процесс над Пауэрсом. Из американских журналистов на нем был аккредитован репортер Си-би-эс Сэм Джафф. Перед отъездом в СССР он прошел инструктаж в ЦРУ. В книге Майкла Р. Бешлоса "Первомай: Эйзенхауэр, Хрущев и история с U-2" ("Mayday: Eisenhower, Khrushchev and the U-e Affair", 1986) говорится, что Джаффа в ЦРУ "снабдили материалами о советском шпионаже, чтобы Соединенным Штатам было чем ответить в том случае, если Хрущев осудит полет U-2. И сказали, что в своих репортажах ему следует называть Пауэрса не шпионом, а пилотом-разведчиком". В Москву Джафф отправился вместе с женой сбитого летчика Барбарой. По словам репортера, она сказала ему, что ненавидит Пауэрса, но будет его поддерживать ради соблюдения внешних приличий.

Вскоре состоялся открытый процесс. Пауэрса судили по обвинению в шпионаже и приговорили к десяти годам тюрьмы. 10 февраля 1962 года он был обменен на советского разведчика Рудольфа Абеля, находившегося в заключении в Соединенных Штатах.

Пауэрс был отмечен наградой Центрального разведывательного управления, удостоился личной похвалы от Даллеса и устроился летчиком-испытателем в корпорацию "Лок-хид". Втайне от него жалованье шло от ЦРУ. Когда он узнал об этом, то сразу уволился.

Позднее Пауэрс летал на вертолете в качестве наблюдателя за дорожным движением.

1 августа 1977 года во время очередного патрулирования дорог он разбился над Лос-Анджелесом.

Сам о себе: Фрэнсис Пауэрс "Операция "Оверфлайт" (Публикуется по изданию "Фрэнсис Пауэрс: "Все это было напрасно" в журнале ФСБ РФ "Служба безопасности. Новости разведки и контрразведки" № 3, 1993. С. 53 — 67).

Имя американца Фрэнсиса Пауэрса, пилота шпионского самолета "У-2", сбитого над Уралом, стало известно 30 с небольшим лет назад. Осужденный за свою шпионскую деятельность, Пауэрс отбывал наказание во владимирской тюрьме. Затем его, как известно, обменяли на советского разведчика Рудольфа Абеля. О себе, об истории того печально закончившегося полета, о своем видении России и мира Пауэрс написал книгу "Операция "Оверфлайт". Читателям нашей страны она до сих пор не известна.

СУД

Ослепленного вспышками ламп и телевизионных "юпитеров", меня под охраной провели на деревянную скамью подсудимых. И только тогда я смог оглядеться.

Это было не судебное присутствие, а огромный концертный зал. Вдоль стен возвышались белые колонны. Между ними с потолка спускалось более пятидесяти ярко горящих люстр.

Главные участники процесса, в том числе и я, находились в одном конце зала, на сцене. Мой защитник Гринев занял место за столом перед скамьей подсудимых. На противоположной стороне расположился государственный обвинитель Руденко. В центре сцены на возвышении сидели трое судей, все в военной форме. За ними на стене виднелся огромный государственный герб. Число зрителей, заполнивших остальную часть зала и несколько балконов, приближалось к тысяче. Гринев не предупредил меня. А ведь это было похоже на суд в Карнеги-холле.

Я боялся сцены, как школьник, и очень нервничал. Накануне мне выдали двубортный синий костюм в еле заметную полоску, который оказался на несколько размеров больше. Костюм плохо сидел на мне, и от этого ощущение неловкости усугублялось. Я напряженно вглядывался в зал, чтобы увидеть свою семью, но не смог разглядеть ее в такой массе людей.

Ко мне обратился судья-председательствующий. Судебное заседание, сказал он, будет вестись на русском языке с синхронным переводом на английский, французский, немецкий и испанский. Есть ли у меня какие-либо возражения против переводчиков? Я ответил отрицательно.

Заметив, что все сидят, я тоже сел на скамью. "Подсудимый, — сказал председательствующий, — вы обязаны стоять, когда суд обращается к вам".

Я еще переживал неловкость этого замечания, а судья уже задавал мне вопросы о моем имени, национальности, времени и месте рождения, семейном положении, роде занятий. Он также спросил, получил ли я копию обвинительного заключения. Затем представил четырех свидетелей. Я узнал их: это были люди, оказавшие мне помощь, когда я приземлился на поле. За ними пришла очередь примерно дюжины экспертов, которых я раньше ни разу не видел.

Председательствующий: — Подсудимый Пауэрс вы также имеете право дать отвод экспертам.

Я заколебался. Как я мог дать им отвод, не имея ни малейшего представления о том, кто эти люди, каковы их квалификация и показания? Сообщить мне об этом было обязанностью защитника. Но Гринев хранил молчание.

Подсудимый Пауэрс — У меня нет возражений.

Затем секретарь суда полностью зачитал обвинительный акт.

Председательствующий: — Подсудимый Пауэрс, вы слышали обвинительный акт. Понимаете ли вы, в чем вас обвиняют? Поняли ли вы это?

Подсудимый Пауэрс — Да.

Все шло слишком гладко. Это был не суд, а представление. Мне не хотелось в нем участвовать.

— Обвиняемый Пауэрс признаете ли вы себя виновным?

— Да, признаю.

После этого судья объявил двадцатиминутный перерыв. Когда меня уводили, я заметил Барбару, махавшую мне из ложи на другом конце зала, и в первый раз увидел здесь свою семью. До этого никто из моих родителей никогда не бывал за пределами США. Они выглядели такими одинокими, такими чужими в этой незнакомой стране, что у меня комок подступил к горлу. Я был благодарен за перерыв, мне не хотелось, чтобы столько людей видело мои слезы.

Во время перерыва переводчик рассказал, что на суде присутствует несколько сот иностранных журналистов. "Интерес настолько велик, — сказал он, — что целые толпы людей пришлось отправить назад. Работники телевидения снимают весь судебный процесс, чтобы затем показать его по советскому телевидению и в кинотеатрах". Что же касается помещения, где происходит суд, оно известно как Колонный зал.

Вернувшись на скамью подсудимых, я отметил еще одно различие в ведении судебного процесса в СССР и США. Первым лицом, свидетельствующим здесь против обвиняемого, оказывался сам обвиняемый.

Обвинитель Руденко задавал вопросы.

— Подсудимый Пауэрс когда вы получили задание нарушить воздушную границу СССР?

— Утром 1 мая.

Если здесь находился представитель ЦРУ — а я был уверен, что в этой огромной толпе обязательно должен присутствовать по крайней мере один такой человек, — он знал, что это ложь. Я надеялся, что, восприняв это как предупреждение, он внимательно выслушает мои ответы на последующие вопросы, особенно когда речь зайдет о высоте полета.

После дополнительных вопросов было установлено, что приказ о полете исходил от полковника Шелтона, что он был командиром подразделения "10–10" в Адане (Турция), что полет я начал в Пешаваре (Пакистан).

— Каким образом самолет "У-2" оказался на аэродроме в Пешаваре?

— Он прибыл на аэродром накануне вечером, 30 апреля.

— Его пилотировал другой летчик?

— Да.

— Но его прислали для того, чтобы вы летели в СССР?

Я понял, что это ловушка. На всех допросах я утверждал, что узнал о предстоящем полете лишь за два часа до вылета. Меня пытались заставить дать иные показания.

— Мне важно установить, что самолет, на котором летел подсудимый Пауэрс не имел опознавательных знаков. Почему на нем не было опознавательных знаков?

— Я не уверен, что их не было.

— Но вы только что сообщили суду, что не видели никаких опознавательных знаков.

— Я не искал их.

— Кроме того, вы заявили, что отсутствие опознавательных знаков имело целью скрыть национальную принадлежность этих самолетов.

— Повторите, пожалуйста, вопрос.

— В ходе предварительного следствия вы заявили, что отсутствие опознавательных знаков имело целью скрыть национальную принадлежность этих самолетов.

Руденко говорил неправду, и мы оба знали это.

— Я не помню.

Я понимал, что полет на самолете без опознавательных знаков является нарушением международного права, и не был уверен, что такое признание не ухудшит моего положения и не скомпрометирует США. Во время допросов я настаивал на том, что все "У-2" в Адане имели знаки, показывающие их национальную принадлежность. Это была правда, по крайней мере, отчасти. Подобные знаки имелись на хвосте самолетов. Перед каждым полетом-вторжением их удаляли. Но я не намеревался признаться в этом. Не было у меня и желания изменить свою версию теперь, хотя я не знал, какие части самолета сохранились. Поэтому я и оговаривался, что до полета знаков не заметил. Только увидев обломки самолета на выставке в Парке имени Горького, я представил, на каких частях машины знаки должны были бы остаться сравнительно неповрежденными.

Как и многие заявления, сделанные мной во время допросов, эта выдумка оказалась связанной с другой ложью.

Если бы я признал, что иногда на самолетах имелись опознавательные знаки, а иногда нет, меня могли бы спросить, сколько и когда я видел таких самолетов. Это, по крайней мере, дало бы ключ к ответу на вопрос относительно количества и времени перелетов границы.

Вполне возможно, что я видел в этих вопросах гораздо больше хитрости и коварства, чем их было на самом деле, но в тот момент каждый из них казался ловушкой.

Выяснив время взлета и пересечения советской границы, Руденко спросил о главном. Я ждал этого вопроса и боялся, что его не зададут.

— На какой высоте вы должны были лететь?

— На максимальной. Высота меняется в зависимости от запасов топлива. По мере сгорания топлива самолет набирает большую высоту.

— Какую?

— Максимальная высота составляет 68 тысяч футов.

Через несколько минут, выяснив все, что касалось моей маршрутной карты, запасных аэродромов, посадочной техники в Будё, скорости самолета и т. д., он вернулся к этому вопросу.

— На какой высоте проходил полет?

— Полет начался примерно на высоте 67 тысяч футов, а по мере сгорания топлива я поднялся до 68 тысяч.

Руденко стремился уточнить все до конца. Это доказало бы, что в СССР действительно имеются ракеты, способные достигать значительной высоты. Ради разнообразия мы пришли в этом вопросе к полному взаимопониманию.

— На вашем самолете имелась фототехника для ведения воздушной разведки. Какие указания вы получили?

— Я не получал никаких специальных инструкций по пользованию этим оборудованием. Я должен был включать или выключать эти приборы, когда нужно.

— С какой целью вы включали приборы?

— Мне показали, как это делать. На карте было отмечено, в какой момент включить аппаратуру.

— Подсудимый Пауэрс вы, очевидно, знаете, с какой целью вы должны были выключать и включать приборы?

— Я вполне мог догадаться, с какой целью включал и выключал приборы. Однако, чтобы быть точным, я должен сказать, что не знал этого.

— Подсудимый Пауэрc безусловно знал об этом оборудовании?

— Раньше не знал. Но сейчас, когда результаты налицо, я больше знаю о том, для чего предназначено это оборудование.

— Я думаю, подсудимый Пауэрc не сомневался с самого начала своего полета в том, что это был разведывательный самолет?

— Нет, не сомневался.

— На вашем самолете обнаружено оборудование для радиоразведки, а также магнитофонные записи сигналов различных советских радиолокационных станций. Так ли это?

— Мне говорили, что там были магнитофоны, но сам я не в курсе дела. Я не знаю, как выглядит большая часть всего оборудования, кроме тех устройств, которые я видел здесь.

— Но вы, подсудимый Пауэрс прошли достаточную подготовку, чтобы знать, что подобное оборудование предназначено для специальных разведывательных полетов.

— До этого я ничего не знал об оборудовании.

— Но вы были в достаточной степени информированы о том, что этот полет преследовал разведывательные цели?

— Я не видел других причин для такого полета. Прошу убрать софиты, мне слепит глаза. Председательствующий: — Прошу убрать свет…

Большая часть присутствующих не могла знать, что эта была старая словесная баталия, одна из тех, которые, подобно битвам гражданской войны, вспыхивают вновь и вновь. На допросах я настаивал на том, что никогда не видел специального оборудования, точно не знал, для чего оно предназначено, не был проинформирован, что цель моего полета — разведка, хотя на этот счет у меня и имелись подозрения. Утвердительный ответ на любой из этих вопросов породил бы такие вопросы, на которые мне не хотелось отвечать.

Короче говоря, я был не шпионом, а просто "воздушным жокеем", которому платили за полеты по определенному маршруту и который включал и выключал аппаратуру, как было указано на карте, не имея понятия о последствиях своих действий и не испытывая при этом любопытства.

Я считал, что на допросах мне удалось сделать свои ответы правдоподобными и даже убедительными. Однако сейчас, в отрыве от контекста, мои слова звучали чрезвычайно неубедительно. И все же, привыкнув к этой версии более чем за тысячу часов интенсивных допросов, я не собирался менять ее, чтобы представить Руденко точные факты. Я думал о том, как чувствуют себя мои родители. Как они, должно быть, смущены и испуганы, видя, как их единственного сына судят в Москве за его образ жизни, обвиняя в шпионаже. И Барбара со всеми ее проблемами и слабостями, о чем думает она? Больше всего на свете я хотел облегчить их положение. Но я ничего не мог.

Больше всего я беспокоился о том, какое впечатление произведет на них приговор. Чем дольше я находился на скамье подсудимых, тем безнадежнее казалось положение.

…Затем последовала попытка заставить меня подтвердить, что устройство для создания помех радиолокационным станциям перехвата предназначалось для отклонения удара зенитных ракет, а также ракет класса "воздух-воздух". Кроме того, от меня хотели добиться признания, что, отмечая на своей карте неуказанные аэродромы и записывая другие наблюдения, я сознательно и намеренно занимался шпионской деятельностью.

— С какой целью вы делали эти заметки?

— Мне было приказано заносить все, что отсутствовало на моей карте. Это "привычка пилота".

— Привычка, которая имеет своей целью шпионаж?

— Я занимался этим и над территорией США.

— Но я спрашиваю вас о полете над территорией СССР. Следовательно, это было вторжение с разведывательным заданием?

— Думаю, что да.

— Вы не отрицаете, что незаконно вторглись в воздушное пространство СССР?

— Нет, не отрицаю.

Говорить иначе, принимая во внимание доказательства, было бы смешно.

— Следовательно, это вторжение преследовало шпионские цели?

— Думаю, что так.

Не получив явного признания, Руденко избрал другой путь.

— Вы заявили здесь, а также во время предварительного следствия, что включали и выключали аппаратуру над определенными пунктами.

— Я делал так, как было указано на карте.

— Не зная, что представляет собой специальная аппаратура?

— Я никогда ее не видел.

— С такой же легкостью вы могли бы нажать кнопку и сбросить атомную бомбу?

— Могло быть и так. Но это не тот вид самолета, который сбрасывает подобные бомбы.

Прокурор Руденко был задет. Я это уловил. Он допрашивал меня более двух часов. И каждый раз приходилось вставать. Я очень устал и умственно, и физически. Усталость быстро переходила в депрессию. Я должен был заставлять себя не терять бдительность, внимательно выслушивать каждый вопрос и тщательно обдумывать каждый ответ, чтобы не допустить промаха. И снова:

— На какой высоте находился ваш самолет, когда его настигла ракета?

— Он находился на максимальной высоте, примерно 68 тысяч футов.

(Если и теперь Управление [имеется в виду ЦРУ — ред.] не получит сообщения, оно не получит его никогда!)

Затем Руденко перешел к блоку подрыва. Я был уверен, что он начнет утверждать, будто я не воспользовался этим устройством, опасаясь за свою жизнь, но он поступил иначе. Вместо этого он стал спрашивать об аварийно-спасательном снаряжении.

— С какой целью вам дали бесшумный пистолет на десять патронов?

— Для охоты.

— И с этой же целью вас снабдили 205 патронами?

— Да.

— Насколько я знаю, принято охотиться с охотничьими ружьями.

Чего он добивался, упоминая о пистолете? Какую бы цель он ни преследовал, я хотел опередить его.

— Кто дал вам булавку с ядом?

— Мне дал ее полковник Шелтон во время инструктажа в Пешаваре.

— С какой целью?

Мы вернулись к знакомой теме. Я прекрасно знал, что он имел в виду.

— На тот случай, если бы меня арестовали и пытали, а я не смог бы вынести пыток и предпочел умереть.

— Это означает, что ваше руководство отправляло вас в этот полет, не заботясь о вашей жизни?

— Мне, в общем-то, предоставлялось самому решать, использовать ли булавку.

Но вам дали булавку с ядом?

— Да.

— Они хотели, чтобы вы взорвали самолет, погибли сами и уничтожили все следы?

— Нет, мне не говорили, чтобы я покончил с собой.

— Но вам дали булавку, чтобы вы покончили с собой?

— В случае пыток.

— Вам говорили, что в СССР применяют пытки?

— Я не помню, чтобы так говорили, но я ждал этого.

— Вас пытали?

— Нет.

— Как к вам относились во время допросов?

— Ко мне относились очень хорошо.

По сравнению с тем, что я ожидал, это была действительно правда. Затем было доказано, что самолет "У-2", который мне показали в Парке имени Горького, — тот самый, на котором я летел из Пешавара, хотя, как я отметил, он несколько изменился. Потом Руденко возвратился к подробностям моего контракта с ЦРУ.

— Кто подписал контракт со стороны Центрального разведывательного управления?

Наконец-то!

— Я точно не помню, но, кажется, это был Коллинз. Он подписал контракт в моем присутствии, но там были и другие лица, которые также подписывали этот документ.

Коллинз не подписывал контракта, но это был единственный доступный мне способ ввернуть это имя.

Затем Руденко пытался заставить меня признать, что я, подписывая контракт, знал о предстоящем участии в перелетах-вторжениях. Ему это не удалось, и он перешел к Инджирлику и подразделению "1010". И опять была предпринята попытка рассматривать эту операцию как военную.

— Каковы были цели и задачи, поставленные перед подразделением, в котором служил подсудимый?

— В общих чертах, они сводились к сбору информации вдоль границ СССР. Кроме того, мы занимались метеоразведкой и определяли уровень радиоактивности.

— Кто непосредственно руководил подразделением " 10–10"?

— Непосредственное руководство подразделением "10–10" осуществлял военный, но я не знаю, кому он подчинялся.

— Но это был военный?

— Командир подразделения был военным. Но служащие подразделения были по большей части гражданскими лицами.

Руденко не принял во внимание этой оговорки. "Кто посещал базу?" — поинтересовался он. Я повторил имена, которые уже упоминал во время допроса.

— Итак, военными базами интересовался лично кардинал Спеллман?

— Я говорил, что он интересовался военнослужащими, а не базами.

— Кардинал Спеллман давал свое благословение тем, кто участвовал в шпионских операциях?

— Он был видным священнослужителем. Думаю, он не размышлял слишком много над тем, чем занимается тот или иной человек, а скорее, над тем, что он из себя представляет.

После целого ряда вопросов, в ходе которых было установлено, что, несмотря на наличие у меня удостоверения, указывающего на мою принадлежность к НАС А, я не имею к этой организации никакого отношения, председательствующий объявил перерыв "до дневного заседания".

Из зала меня провели в хорошо обставленную приемную. Здесь стояла кушетка, на которой я мог при желании отдохнуть. Меня ждал завтрак: свежие фрукты, которых я не видел с тех пор, как оказался в России, бананы и ломоть арбуза.

На стуле лежал журнал "Нью тайм". Он издавался в Москве на английском языке и был явной имитацией "Тайма". Я стал листать его в надежде отыскать какие-нибудь сообщения из внешнего мира, но один из охранников через переводчика велел мне отложить журнал.

— Почему? — спросил я.

— Потому, — сказал он, — что чтение за едой плохо отражается на пищеварении.

Его замечание впервые за день вызвало у меня улыбку. Но ненадолго. Моя подавленность усиливалась. Первое заседание суда началось в 10 часов утра и продолжалось около четырех часов. Большую часть этого времени я провел на ногах. Такого сильного душевного напряжения я не переживал ни разу с момента моего пленения. Были минуты, когда я готов был воскликнуть: я виновен! Приговорите меня к смертной казни и положите конец этому фарсу!

Я не ожидал, что суд превратится в представление. В некотором смысле мои ответы не имели никакого значения. Я присутствовал здесь просто как символ. И они хотели использовать этот символ, чтобы поставить Соединенные Штаты в затруднительное положение, судить мою страну от лица мировой общественности. Я не желал принимать в этом участия. Я хотел положить конец такому суду.

Такая возможность представилась, когда меня после завтрака вывели на улицу.

Сидя на скамейке и греясь на солнце в окружении охраны, я увидел перед собой безлюдную стоянку для автомашин, а дальше — свободную улицу. Впервые с момента моего задержания мне выпал случай бежать.

Чем дольше я сидел, тем привлекательней представлялась мне эта мысль. Прошло много лет с тех пор, как я в колледже занимался бегом, но, глядя на своих охранников, я понял, что смогу обогнать их.

В меня будут стрелять? Вероятно. Но это тоже выход, который положит конец суду. Возможно, учитывая пропагандистский характер судебного процесса, они начнут колебаться, опасаясь реакции своего начальства. А этого колебания, каким бы мимолетным оно ни оказалось, будет достаточно для меня, чтобы взять старт.

Я не знал, что предприму, когда достигну пустой улицы, но это было неважно. Важно то, что после более чем 100 дней заточения я получал шанс бежать.

Я напряг ноги и слегка подался вперед.

На мое плечо легла тяжелая рука охранника. Пора возвращаться.

В начале второго заседания, открывшегося в 4 часа дня, Руденко возобновил допрос. Теперь он сосредоточил свое внимание на моих разведывательных полетах вдоль границ.

Если бы меня судил американский суд, с американским адвокатом, такая манера ведения дела была бы немедленно опротестована как пристрастная, поскольку эти вопросы не имели никакого отношения к обвинению.

Однако Гринев ничего не сказал. Он не сделал ни одного возражения. Он также был символом, его присутствие лишь создавало видимость наличия у меня защитника. Что же касается его роли в моей защите, то он с успехом мог бы оставаться и дома.

Затем Руденко перешел на расспросы о том, что я делал раньше в Пешаваре, Гибелынтадте, Висбадене и Будё. Он пытался что-то выстроить из этого, но что, я не мог догадаться. Вдруг совершенно неожиданно он заявил, что в данный момент вопросов больше не имеет.

Наступила очередь Гринева.

Когда мои родители консультировались у него перед судом, с ними был Карл Макейфи, юрист, контора которого находилась над обувной мастерской моего отца в Нортоне, штат Виргиния. Макейфи привез с собой фотографии дома моих родителей в Паунде, чтобы показать нищету окружающего района, и этим неожиданно снискал расположение суда. Выдвинув эти фотографии в качестве вещественных доказательств, Гринев начал свое выступление с утверждения, что я вышел из рабочей семьи; что мои родители бедны, а мой отец не капиталист, он не использовал наемный труд в своей обувной мастерской, а делал всю работу сам; что деньги, предложенные мне ЦРУ, были суммой, какой я никогда не получал, и дали мне возможность расплатиться с долгами и жить в относительном достатке впервые за всю жизнь. Дальнейший его рассказ выявил, что я не занимался политикой, никогда не участвовал в выборах в США, знаю очень мало о Советском Союзе и притом только то, что пишут в американской прессе.

Я понимал, к чему он клонит. Это был не лучший способ вести мою защиту, но другого не существовало; нравился он мне или нет, я вынужден был его принять.

Во время наших коротких встреч, предшествовавших суду, я настоял на том, чтобы в мою защиту были включены некоторые моменты. Хотя Гринев, казалось, придавал им меньше значения, чем я, он, тем не менее, теперь перешел к ним.

— Был ли полет 1 мая вашим единственным полетом над территорией СССР?

— Да, это был единственный полет.

— Вас консультировали относительно программы шпионских полетов над Советским Союзом?

— Нет, мне ничего не известно о такой программе.

— Вас ознакомили со специальной аппаратурой на борту самолета?

— Нет, я никогда не видел специального оборудования — ни когда его ставили, ни когда снимали. Это никогда не делалось в моем присутствии. Я знал о специальном оборудовании лишь настолько, насколько было нужно, чтобы следовать указаниям на моей карте.

— Знали ли вы о результатах ваших разведывательных полетов?

— Мне никогда не сообщали о результатах моих заданий, и я не знал, как работает оборудование, за исключением того, что показывали сигнальные лампочки в моей кабине.

На допросах я говорил, что немного колебался, когда пришло время возобновить мой контракт с ЦРУ. Я не назвал причин, которые были полностью личными, а позволил своим следователям предположить, что мне эта работа казалась слишком нервной и изнурительной.

Теперь Гринев спросил меня: — Вы сожалеете, что возобновили контракт?

— Ну, причины трудно объяснить.

— Почему вы теперь сожалеете?

— Видите ли, положение, в котором я сейчас нахожусь, не слишком хорошее.

С тех пор, как я здесь, я не так много слышал о событиях, происходящих в мире. Но я понял, что прямым следствием моего полета явился срыв совещания в верхах и визита президента Эйзенхауэра. Это, как я полагаю, увеличило международную напряженность, и я искренне раскаиваюсь, что причастен в какой-то мере к этому.

Одно за другим Гринев воссоздавал смягчающие обстоятельства.

— Вы оказали сопротивление при задержании или думали о сопротивлении?

— Нет.

— Каково ваше нынешнее отношение к работе в ЦРУ и понимаете ли вы теперь опасность такого полета?

— Теперь я понял гораздо больше, чем прежде. Сначала я колебался, возобновлять ли мне контракт. Я не хотел его подписывать. Если бы я имел работу, то отказался бы его подписать, поскольку тогда я уже знал некоторые обстоятельства, связанные с моим полетом, не все, разумеется. Но, как видно из сказанного ранее, я глубоко раскаиваюсь, что причастен к нему.

Защитник Гринев: — У меня больше нет вопросов на сегодня.

Председательствующий: — Суд прерывает свою работу до 10 часов утра следующего дня, 18 августа.

Как хорошо сыгравшаяся команда, мой так называемый защитник и судья договорились, что этот вопрос станет последним. Теперь в газетах можно будет прочитать о первом дне судебного процесса: Пауэрс "ГЛУБОКО РАСКАИВАЕТСЯ".

Под конец первого дня суда я через Гринева передал несколько слов моей семье.

Я просил сказать Барбаре, что с нетерпением жду окончания процесса, так как после этого мы сможем увидеться с ней; поблагодарил родителей за носовые платки — подарок ко дню рождения; посмеялся над галстуком-бабочкой отца, увиденным на нем впервые; умолял мать не приходить на второй день суда, а остаться в гостинице и отдохнуть.

На следующее утро, когда конвой ввел меня в зал заседаний, я заметил, что моей матери нет. Ее отсутствие взволновало меня, хотя я сам просил ее об этом. Может, она действительно больна, но мне об этом не сказали? Однако на ее месте я увидел свою сестру Джессику. Я не знал, что она тоже приехала в Москву. Я понял, что, если сестра здесь, с мамой все в порядке. Иначе Джессика осталась бы с ней. Я понимал, что ее присутствие поможет моим родителям легче перенести испытание, она сумеет шуткой вывести их из удрученного состояния.

Эти переживания отвлекали, а мне сейчас необходимо было сконцентрировать мысли на собственной судьбе.

Заседание началось ровно в 10 часов утра. Полдюжины вопросов задал Гринев. Затем его сменил Руденко.

На этот раз было совершенно ясно, что он пытается установить.

— Когда 1 мая вы вылетели из Пешавара, над территорией каких стран вы пролетали?

— Над Пакистаном, недолго — не знаю, насколько я углубился; над Афганистаном и над Советским Союзом.

— Другими словами, вы нарушили воздушное пространство Афганистана?

— Если на это не было разрешения властей, тогда да.

— Афганские власти не давали вам такого разрешения?

— Лично мне они такого разрешения не давали.

— Ваше командование ничего насчет этого не говорило?

— Нет.

— Следовательно, вы нарушили суверенитет нейтрального государства Афганистан?

— Если наше подразделение не имело такого разрешения, тогда да.

— Но разве ваше подразделение получало когда-нибудь разрешение совершать полеты вдоль границ Советского Союза?

— Не имею понятия.

И ни одного возражения со стороны Гринева, хотя такое освещение моих показаний заслуживало осуждения.

Во время первых допросов я полагал, что упоминание о разведывательных полетах вдоль границ безопасно для меня. Считая, что в них нет ничего противозаконного, я даже делал на них упор, чтобы отвлечь внимание от придуманной мной истории о своем "единственном" перелете. Теперь я понял, что это была ошибка. Если государства, над которыми я летал, не давали разрешения на эти полеты, значит, мои действия были также незаконными. Таким образом, я отвечал не только за одно, впервые совершенное преступление, но оказывался виновным в ряде преступлений, совершенных ранее.

Последующий диалог выглядел достаточно нелепо и вызвал у наблюдателей смех. Но он важен для характеристики того, как Руденко вел дело.

— А разве ваше подразделение получало когда-нибудь разрешение совершать полеты над территорией Советского Союза?

— Полагаю, что нет.

— Вы полагаете. А не можете ли вы ответить нам более определенно?

— Будь такое разрешение получено, оно бы касалось высшего руководства, и я бы все равно о нем ничего не знал.

— Если бы такое разрешение было, вы бы наверняка не сидели сегодня на скамье подсудимых.

— Вот поэтому-то я и полагаю, что такого разрешения не было.

В очередной раз получив подтверждение, что я летел на высоте 68 тысяч футов, Руденко спросил: "Именно на этой высоте вас сбила советская ракета?"

— Именно на этой высоте я был чем-то сбит.

— Вы сказали, сбиты "чем-то"?

— Не имею представления о том, что это было. Я не видел этого.

— Но это случилось на названной высоте?

— Да.

Был зачитан доклад майора Воронова, который, как сказали, командовал расчетом, обслуживавшим ракетно-пусковую установку. Как явствовало из этого доклада, "когда самолет вошел в зону поражения на высоте более 20 тысяч метров, по нему была выпущена одна ракета, взрыв которой уничтожил цель".

Мы с Руденко поспорили по вопросу о моей радиосвязи: он утверждал, что я не воспользовался ею из-за страха быть обнаруженным, я же — что из-за ограниченности радиуса ее действия.

Затем взялись за мои маршрутные карты. Запасные курсы через Финляндию, Швецию и Норвегию привлекли особое внимание.

При упоминании Будё для меня наступил один из немногих приятных моментов — разговор о "черном флаге".

— Перед вашим вылетом 1 мая 1960 года полковник Шелтон дал вам сверток черной материи. Каково было ее назначение?

— Не знаю. Я уже находился в самолете, когда получил ее от полковника Шелтона. Он приказал передать мне этот кусок черной материи представителям подразделения "10–10", которые должны были встретить меня в Будё.

— В случае успешного перелета над Советским Союзом?

— Тогда он считал, что перелет будет успешным.

— Это был пункт вашего назначения и вас должны были встречать представители подразделения "1010"?

— Да.

— И вы должны были вручить им этот кусок черной материи, который дал вам Шелтон перед началом полета над территорией Советского Союза?

— Да.

— Другими словами, эта материя служила чем-то вроде пароля?

— Не имею понятия.

— А что вы сами думаете по этому поводу?

До сих пор я подавлял в себе искушение поставить Руденко в неловкое положение, зная, что это может обернуться против меня. Но он сам дал мне повод.

— Не думаю, чтобы мне нужен был пароль: сам самолет доказывал, кто я такой.

— Сам самолет и сам Пауэрс. Но зачем же тогда этот кусок материи?

— Не знаю. Я получил относительно него единственное указание.

Явно раздосадованный Руденко сказал: "Давайте оставим этот вопрос".

Этот, казалось бы, незначительный момент стал для меня поворотным пунктом.

Почувствовав, что в моих силах время от времени выводить Руденко из себя, я теперь мог не только обороняться.

Руденко стал выяснять вопрос о дубликатах карт.

Как я уже говорил ранее, на случай вынужденной посадки мне был дан комплект карт, по которым я мог добраться до границы СССР. Первоначально на них стояли грифы "секретно" и "ВВС США", но затем их предусмотрительно вырезали ножницами. Однако кто-то сунул мне в самолет второй такой же комплект с неуничтоженными грифами. Типичная служебная погрешность. Но Руденко не был способен понять это. Ему требовалось дать всему свое объяснение.

— Все абсолютно ясно, подсудимый Пауэрс. Эти две карты с вырезанными грифами имелись в вашем распоряжении и, как вы говорите, должны были помочь вам выбраться из Советского Союза, но две другие карты, которые вы должны были уничтожить по приказу ваших хозяев, находились в самолете.

Нелепость подобного объяснения, казалось, не приходила ему в голову. Получалось, что я взял с собой дополнительный комплект карт просто для того, чтобы их уничтожить.

Теперь мы подошли к вопросу о часах и золотых монетах.

— Все эти вещи предназначались для подкупа советских людей?

— Они должны были помочь мне любым путем выбраться из Советского Союза.

— Я спрашиваю, для подкупа?

— Если бы мне представилась такая возможность, я бы прибегнул к подкупу. Если бы я смог купить на эти деньги еду, я купил бы ее, так как мне пришлось бы проделать путь в 1400 миль. Другими словами, деньги и другие ценности предназначались для того, чтобы любым путем помочь мне.

— Но вы, разумеется, поняли, что деньгами нельзя купить советских людей. Первые же советские граждане, которых вы встретили, разоружили вас и передали властям.

— Я не пытался подкупить их.

У Руденко больше не было вопросов. Но мне еще предстояло давать показания. Теперь наступила очередь председательствующего. Так я набирался знаний о процедуре советского судебного разбирательства, без которых отлично мог бы обойтись.

Председательствующий Борисоглебский:

— Подсудимый Пауэрс, в чем состояла главная цель вашего полета 1 мая?

— Как мне сказали, я должен был лететь по определенному курсу и включать и выключать аппаратуру в соответствии с пометками на карте.

— Для чего?

— Я бы предположил, что это делалось с разведывательной целью.

В опубликованной стенограмме заседания второй вопрос Борисоглебского отсутствовал, а мой ответ был изменен следующим образом: "Как мне сказали, я должен был лететь по определенному курсу и включать и выключать аппаратуру в соответствии с пометками на карте. Разумно предположить, что это делалось с разведывательной целью".

— Вчера вы дали показания в суде о том, что полковника Шелтона особенно интересовали ракетнопусковые площадки.

— Да, он как-то показывал на карте одно место, где, возможно, находилась ракетно-пусковая площадка.

— Правильно ли будет сказать, что главной целью вашего полета 1 мая явилось обнаружение и нанесение на карту всех ракетно-пусковых площадок?

— Я могу сообщить только мое личное мнение по этому вопросу. Уверен, что специалисты, которые изучали мои фотопленки, знали, что именно интересовало людей, пославших меня. Но лично я считаю, что советские ракеты интересуют не только нас, но и весь мир. И я полагаю, что подобный полет мог иметь в виду их поиск, как мне кажется. Но я повторяю, что не знаю, а только выражаю свое собственное мнение.

Как я уже упоминал ранее, космодром Тюра-Там не являлся главной целью именно этого перелета над территорией СССР. Он оказался включенным в мою программу только потому, что я должен был пролетать поблизости от него. Однако во время допросов я делал упор именно на него, надеясь, что русские сконцентрируют свое внимание больше на этом, чем на главных целях моего полета.

— Подсудимый Пауэрс, вы сознавали, что, вторгаясь в воздушное пространство Советского Союза, покушаетесь на суверенитет СССР?

— Да.

— Почему же вы согласились?

— Мне приказали это сделать.

— Как вы теперь считаете, какую службу, хорошую или плохую, вы сослужили вашей стране?

— Я бы сказал, очень плохую службу.

— Не приходило ли вам на ум, что, нарушая границы Советского Союза, вы могли сорвать совещание в верхах?

— Когда я получал инструкции, всякие мысли о совещании в верхах были мне далеки. Я просто не думал об этом.

— А не приходило ли вам в голову, что такой полет мог вызвать военный конфликт?

— Об этом должны были думать те, кто меня посылал. Мое дело — выполнять приказы. Я считаю, что принимать подобные решения не моя обязанность.

— Но вы сожалеете, что совершили этот полет?

Гринев предупреждал меня, что такой вопрос будет задан.

Но я ждал его от самого Гринева или от Руденко, но никак не от председательствующего. Если раньше я еще мог сомневаться в том, что все они действуют как единая группа, то теперь с сомнениями было покончено.

— Да, очень.

Я не добавил, что сожалею лишь потому, что полет закончился неудачей.

К делу приступил другой заседатель, генерал-майор авиации Захаров. Как и следовало ожидать, его вопросы касались моей летной подготовки, подробностей задания, аппаратуры и т. д. За исключением вопросов об устройстве для создания помех радиолокационным станциям перехвата (мне удалось доказать, что это устройство предназначалось для ракет класса "воздух — воздух"), ни один из них не был трудным. Большинство последующих вопросов принадлежало генерал-майору артиллерии Воробьеву. Он пытался заставить меня признаться, что я знаком со специальным оборудованием, но это ему не удалось.

Интересно отметить, как были согласованы и распределены все вопросы. Что упускал Руденко, то вставлял Гринев или кто-нибудь из заседателей.

Наконец мне разрешили сесть. В общей сложности, считая предыдущий день, я простоял на ногах около шести часов.

Чувствуя себя очень неловко в костюмах и галстуках, явно нервничая перед такой большой аудиторией, четверо работников совхоза (позже они были награждены за проявленный героизм) сообщили подробности моего "задержания".

Они чего-то не договаривали в своих показаниях, но что именно, я понял лишь когда закончил говорить последний из них: никто из четверых не упомянул о втором парашюте, который мы видели.

Почему?

Раньше я думал, что парашют был каким-то образом связан с ракетой. Теперь у меня возникло подозрение, не сбили ли советские ракетчики вместе с "У-2" один из своих самолетов.

Когда меня спросили, есть ли у меня вопросы к свидетелям, я сказал: "Я хочу выразить благодарность за ту помощь, которую мне оказали в тот день все эти люди. Мне впервые представилась возможность поблагодарить их. И я рад поблагодарить их".

Поскольку "добровольная сдача в плен" считается смягчающим обстоятельством, мне хотелось ясно показать, что я не оказывал при задержании сопротивления и не питал к этим людям никаких враждебных чувств.

Теперь пришла очередь комиссии "свидетелей-экспертов", каждая группа которых занималась расследованием определенной части вещественных доказательств.

Первая группа, изучив различные документы, найденные при мне и в самолете, сделала вывод, что "пилот Фрэнсис Пауэрс служит в рядах военно-воздушных сил Соединенных Штатов Америки".

Гринев не возражал. Однако теперь я и не ждал от него возражений.

Вторая группа получила задание обследовать обломки самолета и установить, имелись ли на нем опознавательные знаки. Они пришли к выводу, что таких знаков нет и никогда не было.

Но я-то знал истинное положение. Получив возможность задать вопрос представителю группы, я спросил, могли ли опознавательные знаки быть нанесены на поверхность окраски самолета, а затем смыты. Председательствующий признал такую возможность, но тем не менее дал ясно понять, что он принял первоначальное свидетельство. Я решил, что настаивать бесполезно.

Другие свидетели после долгого изучения специального оборудования — фотокамер, проявленной пленки, радиоаппаратуры, магнитофонов и т. д. — сделали вывод, что оно использовалось для разведывательных целей и что задачей полета являлся шпионаж.

Затем наступил обеденный перерыв. На этот раз я остался в окружении охраны. Они явно чувствовали, что я готов удрать, и были полны решимости не дать мне такого шанса.

Когда в 4 часа 30 минут началось второе заседание, я понял, почему еще раньше Руденко задавал вопросы о пистолете.

Свидетель-эксперт, подполковник инженерных войск, заявил: "Пистолет предназначен для бесшумной стрельбы в людей при нападении и обороне".

Теперь меня пытались представить как потенциального убийцу, хотя мое оружие было только 22-го калибра.

Я сказал, что пистолет был дан мне только для охоты, с этой целью я его и взял.

Председательствующий: — Подсудимый Пауэрс, вы знаете, что на высоте 68 тысяч футов трудно охотиться на дичь?

— Да, знаю. Я должен был его использовать только в случае вынужденной посадки.

Другие эксперты изучали взрывной механизм. И здесь не обошлось без намеков.

"Были обнаружены элементы схемы дистанционного управления… Предохранитель может быть механически связан с любой частью самолета, которая отделяется, когда пилот покидает самолет: например, с системой катапультирования".

Короче говоря, подразумевалось, что если бы я воспользовался катапультой, то взорвался бы вместе с самолетом.

Поскольку элементы системы дистанционного управления отсутствовали (подозреваю, что, скорее всего, они просто не были представлены в качестве вещественного доказательства), у меня не было никакой возможности доказать обратное.

Когда дело дошло до обсуждения вопроса о булавке с ядом, было заявлено, что ее "нашли в том месте, где упал самолет, пилотируемый Пауэрсом". Очевидно, они не хотели признаться в том, что ее пропустили во время трех обысков, а обнаружили лишь после того, как я был доставлен в Свердловск.

Прекрасно зная, какое впечатление это произведет на аудиторию, они максимально использовали эту булавку в пропагандистских целях. Эксперт показал на суде: "Иглой, извлеченной из этой булавки, подопытной собаке был сделан подкожный укол в верхнюю часть левой задней ноги. Через минуту после укола собака повалилась на бок, при этом наблюдались резкие дыхательные движения грудной клетки, сопровождавшиеся хрипом, цианоз языка и видимой части слизистой оболочки. Через 90 секунд после укола дыхание полностью прекратилось. Три минуты спустя после укола сердце остановилось и наступила смерть".

Не удовлетворившись этой ужасной сценой, эксперт перешел к описанию аналогичных опытов с белой мышью и наконец сделал вывод: "Учитывая необычайно высокую токсичность и характер воздействия этого яда на животных, а также сравнительно большую его дозу на острие иглы, можно считать, что если человеку сделать укол такой иглой, отравление и смерть наступят так же быстро, как и у животных".

Так прошел еще день работы суда.

После окончания заседания Гринев провел со мной беседу. Ему не понравился ход суда. Почему, спрашивал он, я не сумел отмежеваться от реакционных милитаристов, которые планируют подобные полеты, хотя для этого у меня были большие возможности?

У меня был соблазн ответить, что и он не сумел отмежеваться от обвинения, но я просто выслушал его.

Завтра — последний день суда. После обвинительной речи Руденко и выступления защитника, сказал Гринев, мне представится последняя возможность обратиться к суду перед вынесением приговора. Если я хочу получить наказание мягче, чем смертный приговор, необходимо внести три изменения в мое последнее слово.

Заявления о том, что я сожалею о своих действиях, будет недостаточно. Я должен сказать, что "глубоко раскаиваюсь и сожалею".

Я должен заявить, что не испытываю никаких враждебных чувств к советскому правительству.

И в заключение я должен сказать, что "глубоко сожалею и лично отрекаюсь от агрессивных замыслов Соединенных Штатов, направленных на развязывание войны".

Я согласился на первую поправку, принял в несколько измененном виде вторую и полностью отверг третью.

Хорошо, я добавлю, что "глубоко раскаиваюсь и сожалею", хотя и против своей воли. Что же касается того, что я не испытываю враждебных чувств к советскому правительству, то я не могу с этим согласиться. Я бы желал сказать, что не испытываю враждебных чувств к русскому народу.

Однако поносить свою страну я не намерен. В каких бы выражениях это мне ни предлагалось. Я этого не скажу. Будь что будет, но это мое окончательное решение.

Мы разработали другой вариант, но у меня сложилось впечатление, что Гринев еще вернется к своим попыткам заставить меня поносить Соединенные Штаты.

Я оказался прав.

Первые же фразы, произнесенные Руденко, задали тон всему его выступлению: "Товарищи судьи! Я приступаю к обвинительной речи на данном судебном процессе с полным сознанием его огромного значения. Настоящий судебный процесс над американским летчиком-шпионом Пауэрсом разоблачает преступления, совершенные не только лично подсудимым Пауэрсом, но и до конца вскрывает преступные агрессивные действия правящих кругов США — истинных вдохновителей и организаторов чудовищных преступлений, направленных против мира и безопасности народов".

И далее: "Советские люди, строящие коммунистическое общество, заняты мирным созидательным трудом и ненавидят войну". Правящие круги Соединенных Штатов "упорно противодействуют мероприятиям по всеобщему разоружению и уничтожению ракетно-ядерного оружия".

"Пауэрс стал штатным летчиком-шпионом, готовым совершить любое преступление во имя интересов американской военщины, состоящей на службе монополистического капитала". "Вот она, звериная, человеконенавистническая мораль господина Даллеса и компании, ставящая ни во что, в угоду доллару, этому "желтому дьяволу", жизнь человека". "Если бы задания, полученные Пауэрсом, не были преступными, хозяева не снабдили бы его смертоносной булавкой".

В начале речи Руденко меня поразили два момента. Прежде всего слова о том, что в мае президент Эйзенхауэр дал заверения, что "шпионские полеты американских самолетов в воздушном пространстве Советского Союза будут прекращены".

Но Руденко немедленно осудил Эйзенхауэра за то, что тот нарушил свое обещание.

Действительно ли полеты над территорией СССР прекращены или нет?

И еще одно короткое, но взволновавшее меня сообщение. После изложения истории с самолетом "У-2" Руденко сказал: "Огромная волна возмущения прокатилась по всему миру, когда стало известно о новых коварных действиях руководящих деятелей США, пославших 1 июля 1960 года военный бомбардировщик-разведчик "РБ-47" в преступный провокационный полет в пределы Советского Союза".

Это объясняло, почему вскоре после 1 июля меня снова стали допрашивать о полетах "РБ-47". Ясно, что имел место еще один "инцидент", но насколько он былсерьезным? Руденко не сообщил никаких подробностей.

"Подсудимый Пауэрс, преступления которого так щедро оплачивала американская разведка, — не простой шпион, а особый и тщательно вымуштрованный преступник… Вот истинный облик подсудимого Пауэрса. И если бы его хозяева попытались разжечь новую мировую войну, именно пауэрсы, вскормленные и воспитанные ими в условиях так называемого свободного мира, были бы готовы первыми сбросить на мирную землю атомные и водородные бомбы, как это сделали подобные же пауэрсы, сбросившие первые атомные бомбы на мирных жителей беззащитных городов Хиросимы и Нагасаки".

Итак, меня обвиняли даже в этом. Я слушал, и мое сердце сжималось при мысли о том, что я, пусть частично, дал ему повод для подобных разглагольствований. Однако по мере того, как он продолжал (часы показывали, что он говорил уже больше двух часов), не только излагая дело, но и преувеличивая, утрируя, искажая факты, обличая "американских агрессоров", этих "новоиспеченных подражателей Гитлеру", я начал думать, не зашел ли он слишком далеко, доводя советскую пропаганду до такой крайности, что она может вызвать обратную реакцию.

В зале наступила тишина. Руденко заканчивал выступление:

"Час, когда преступник услышит приговор суда, близок.

Пусть ваш приговор послужит строгим предупреждением всем тем, кто проводит агрессивную политику, преступно попирает общепризнанные нормы международного права и суверенитет государств, провозглашает своей государственной политикой политику "холодной войны" и шпионажа. Пусть этот приговор явится также строгим предупреждением всем прочим пауэрсам, которые по указке своих хозяев попытались бы подорвать дело мира, покуситься на честь, достоинство и неприкосновенность великого Советского Союза.

Товарищи судьи! Поддерживая в полном объеме государственное обвинение по делу Пауэрса, в соответствии со статьей 2 Закона Союза ССР "Об уголовной ответственности за государственные преступления", я имею все основания просить суд применить в отношении подсудимого Пауэрса исключительную меру наказания…"

Я был прав. Они решили наказать меня в назидание другим.

"…Но, учитывая чистосердечное раскаяние подсудимого Пауэрса перед советским судом в совершенном преступлении, я не настаиваю на применении к нему смертной казни и прошу суд приговорить подсудимого Пауэрса к пятнадцати годам лишения свободы".

Моей первой реакцией было чувство безудержной радости. Будто бы я задыхался и вдруг смог глубоко вздохнуть. Меня не расстреляют!

Я взглянул на свою семью. В их ложе поднялась суматоха, но за осветительной аппаратурой и толпой репортеров я не видел, что там происходит. Выслушав приговор, мой отец вскочил и сердито прокричал: "Да предложи мне пятнадцать лет такой жизни — я бы лучше предпочел смерть!"

Комендант суда объявил тридцатиминутный перерыв.

После перерыва Гринев начал защитительную речь.

Вначале я подумал, что ослышался.

"Не буду скрывать от вас того исключительно трудного, небывало сложного положения, в котором находится в этом деле защитник. Ведь подсудимый Пауэрс обвиняется в тяжком преступлении — во вторжении в воздушное пространство Советского Союза с целью сбора шпионских сведений и производства аэрофотосъемки промышленных и оборонных объектов, а также сборе других данных разведывательного характера… Волею Конституции Советского Союза, которая обеспечивает каждому обвиняемому, независимо от тяжести совершенного преступления, право на защиту, наш гражданский и профессиональный долг — помочь в осуществлении права тем обвиняемым, которые пожелали этим правом воспользоваться".

Он оправдывался в том, что вынужден защищать меня!

Далее он заметил, что "у защиты нет спора ни по фактам вменяемых Пауэрсу обвинений, ни по той оценке преступления, которая дана ему государственным обвинителем".

Пауэрс виновен в том, в чем его обвиняют, подчеркнул он, и мне стало ясно, на чем он собирается строить свою защиту: "Я буду прав, если скажу, что дело Пауэрса имеет международное значение, поскольку на скамье подсудимых помимо Пауэрса, одного из исполнителей вероломного и агрессивного акта против Советского Союза, должны сидеть и незримо присутствовать здесь, на скамье подсудимых, его хозяева: Центральное разведывательное управление во главе с Алленом Даллесом и американская военщина, а вместе с ними и все те темные, агрессивные силы, которые стремятся к развязыванию новой мировой войны".

Пауэрс, заявил он, был лишь "мелкой сошкой"; пусть непосредственным исполнителем, но не основным виновником.

Я отказался поносить Соединенные Штаты. Гринев делал это за меня.

Я еле скрывал отвращение. Одно я решил твердо: когда суд завершится, я так или иначе дам понять, что не имею к этому никакого отношения.

Существуют также смягчающие вину обстоятельства, перечислял Гринев: бедность семьи Пауэрса; "массовая безработица в Соединенных Штатах Америки"; "Пауэрс, как и любой другой в Америке, воспитывался на поклонении "всесильному доллару"; "под влиянием этой морали Пауэрс жил в заблуждении, что деньги не пахнут…"

К смягчающим вину обстоятельствам он добавил следующее: Пауэрс еще молод, ему только что исполнился 31 год; когда он подписывал свой контракт с Центральным разведывательным управлением, он не знал истинной цели своего будущего задания; отравленный ложью американской прессы, он был дезинформирован о жизни в СССР.

На основании этих соображений Гринев просил суд смягчить приговор и "применить к Пауэрсу более мягкую меру наказания, чем та, которую требовал государственный обвинитель".

"Ваш приговор, — сказал он в заключение, — будет еще одним из многочисленных примеров гуманности советского суда и явится резкой противоположностью тому отношению к человеку, которое имеется у хозяев Пауэрса, — Центрального разведывательного управления, правящих реакционных сил Соединенных Штатов Америки, пославших его на верную смерть и желавших ему смерти".

Гринев окончил речь. Теперь оставались только мое последнее слово и приговор.

Председательствующий: — Подсудимый Пауэрс, вам предоставляется последнее слово.

Я встал лицом к судьям. Свет от телевизионных камер был настолько ярок, что я с трудом разбирал текст своего заявления. Однако я так часто перечитывал его, что помнил все слова. Часть из них я произносил против воли, но некоторые были глубоко мною прочувствованы. Я мог только надеяться, что, читая их, американцы сумеют отличить одно от другого.

"Вы сейчас прослушали все относящиеся к делу доказательства, и вам предстоит решить, каким будет мое наказание. Я сознаю, что совершил тяжкое преступление и заслужил за него наказание. Я прошу суд взвесить все доказательства и принять во внимание не только тот факт, что я совершил преступление, но также и обстоятельства, побудившие меня к этому. Я также прошу суд принять во внимание тот факт, что никакая секретная информация не достигла своего назначения. Все эти сведения оказались в руках советских властей. Я сознаю, что русские люди считают меня врагом. Я могу понять это.

Но я хотел бы подчеркнуть тот факт, что лично я не питаю и никогда не питал никакой вражды к русским людям. Я обращаюсь к суду с просьбой судить меня не как врага, а как человека, который не является личным врагом русских людей, человека, который никогда еще не представал перед судом ни по каким обвинениям и который глубоко осознал свою вину, сожалеет о ней и глубоко раскаивается. Благодарю вас.

Председательствующий: Суд удаляется на совещание для вынесения приговора.

Было 12 часов 50 минут. Меня сразу же повели обедать, но я не мог есть. Мысль о том, что после оглашения приговора я увижусь со своей семьей, придавала мне силы смотреть в будущее. Но гнев на Гринева не покидал меня. Он подавлял то чувство облегчения, которое я должен был бы испытывать, узнав, что не умру.

Гринев всеми силами старался сделать из моего процесса политическое дело. Гринев свободно допускал то, чего не смог доказать Руденко. Гринев пренебрегал моими показаниями, но не смог вытянуть из меня так называемое признание о том, что мне было приказано убить себя. Игнорируя это, Гринев заявил, что я получил такой приказ, как если бы это был установленный факт.

Он пошел еще дальше, прозрачно намекая на то, будто ЦРУ знало, что меня собьют и надеялось таким образом подготовить почву для срыва совещания в верхах. В качестве доказательств он приводил заявления, каких я никогда не делал, вырывая фразы из контекста допросов, что придавало сказанному мной совершенно иной смысл. Так, однажды я заметил, что, когда я вернусь в Соединенные Штаты, меня, возможно, и там будут судить за разглашение подробностей моего контракта с ЦРУ. На самом деле я так не думал и сказал это для того, чтобы придать больше правдоподобия своим колебаниям при ответах. При этом я добавил: "Но это меня мало волнует, ибо похоже на то, что я не вернусь домой". Под этим подразумевалась моя уверенность в том, что меня расстреляют.

Гринев преподнес это так, словно я намеревался остаться в Советском Союзе.

Но хуже всего было то, что, выступая от моего лица, Гринев представил дело таким образом, что он нападает на Соединенные Штаты с моего ведома и что я согласен с этими нападками.

Однако теперь я получу возможность говорить. Я увижусь со своей семьей, и мои близкие сообщат прессе, что я полностью отмежевываюсь от моего "защитника" и от его обвинений.

Не следует ли мне пойти еще дальше и попытаться передать им устно мое сообщение для Управления?

Я надеялся, что нас оставят одних, но все-таки сомневался в этом. Я сумел вставить в свои показания на процессе значительную часть тех сведений, которые хотел бы передать Управлению. Как бы тщательно я ни подбирал слова, такое сообщение поставило бы мою семью под угрозу. Я решил этого не делать.

Мое возмущение Гриневым имело один положительный результат: оно помогло мне скоротать время. В 5 часов 30 минут вечера, четыре часа 40 минут спустя после, того, как судьи удалились на совещание, меня снова пригласили в зал суда.

Пока я стоял, ухватившись за деревянные перила, расположенные по обе стороны скамьи подсудимых, председательствующий зачитывал приговор. Это был длинный, очень длинный документ, и я даже заподозрил, что он был написан заранее, а не за те несколько часов, пока судьи совещались. Тот факт, что его распространили уже напечатанным среди корреспондентов немедленно после закрытия заседания суда, пожалуй, подтверждает это. Снова были перечислены обвинения, из чего стало очевидно, что судьи не только полностью согласны с заключениями обвинителя, включая показания "экспертов", но в ряде случаев пошли еще дальше Руденко. Например, они заявили, будто "последующие события подтвердили, что агрессивное вторжение самолета-разведчика "У-2" в воздушное пространство Союза ССР 1 мая было преднамеренно подготовлено реакционными кругами Соединенных Штатов Америки, чтобы сорвать парижское совещание в верхах, не допустить смягчения международной напряженности, оживить одряхлевшую и ненавистную всем народам политику "холодной войны".

Я был виновен не только в шпионаже, но и во всем этом.

Так вместе со мной на скамье подсудимых оказались Соединенные Штаты Америки.

Судья заканчивал свою речь. Это чувствовалось по его тону и передавалось аудитории. Все замерли.

"Заслушав все свидетельские показания и изучив все вещественные доказательства, — сказал судья, — Военная коллегия Верховного Суда Союза ССР считает установленным, что подсудимый Пауэрс в течение длительного времени являлся активным секретным агентом Центрального разведывательного управления США, непосредственно выполнявшим шпионские задания этого управления против Советского Союза, а 1 мая 1960 года с ведома правительства Соединенных Штатов Америки на специально снаряженном военном разведывательном самолете "У-2" вторгся в воздушное пространство Союза ССР и с помощью особой радиотехнической и фотографической аппаратуры собрал сведения стратегического значения, составляющие государственную и военную тайну Советского государства, чем совершил тяжкое преступление, предусмотренное статьей 2 Закона Союза ССР "Об уголовной ответственности за государственные преступления".

Фоторепортеры придвинулись ближе. Я был полон решимости не выдать своих чувств, каким бы ни оказался приговор. Но мои пальцы еще крепче сжали поручни барьера.

"Вместе с тем, — продолжал судья, — оценивая все обстоятельства данного дела, по внутреннему убеждению в их взаимосвязи, учитывая чистосердечное признание Пауэрсом своей виновности и его искреннее раскаяние в содеянном, исходя из принципов социалистического гуманизма, руководствуясь статьями 319 и 320 УПК РСФСР, Военная коллегия Верховного Суда Союза ССР приговорила: Пауэрса Фрэнсиса Гарри на основании статьи 2 Закона Союза ССР "Об уголовной ответственности за государственные преступления" лишить свободы на десять лет…"

Я не слышал остального. Я искал глазами своих близких, но в смятении не мог разглядеть их. Присутствующие в зале стоя аплодировали. Потому ли, что приговор им показался достаточно суровым или, наоборот, гуманным? Не знаю.

Лишь когда меня вывели из зала суда, я вдруг осознал всю тяжесть приговора.

Десять долгих лет!

В комнате, куда меня ввели, уже находились мои мать, отец, сестра Джессика, Барбара и ее мать. Я не мог справиться с собой. Увидев их, я не выдержал и зарыдал. Все они тоже плакали.

Мои надежды на встречу наедине оказались слишком оптимистичными. Кроме четырех охранников, двух переводчиков и врача в первые несколько минут здесь присутствовало полдюжины советских фоторепортеров.

Посередине комнаты стоял накрытый стол: бутерброды, икра, свежие фрукты, содовая вода, чай. Никто из нас не притронулся к еде. Мы только смотрели друг на друга. Три с половиной месяца мы ждали этого момента, боялись, что он может не наступить, и все же обдумывали слова, которые скажем при встрече. Теперь же, когда наступила эта минута, мы забыли обо всем. То продолжительное молчание, то вдруг все начинали говорить разом. Я и не знал, что так сильно соскучился по южному говору, пока не услышал их всех пятерых.

Большей частью это был обычный, ничего не значащий домашний разговор, но я уже давно так не разговаривал. Семейные новости. Приветы от сестер, племянниц и племянников. Рассказ о том, как наша собака Эк привыкает к Милледжвилу. Обсуждения: продавать ли машину? арендовать или покупать дом? переправлять ли мебель из Турции?

С того момента, как Руденко заявил, что не будет требовать смертной казни, я ожидал максимального срока 15 лет.

Теперь я узнал конец моего приговора, который я не расслышал в зале суда: десять лет с отбыванием первых трех лет в тюрьме. Это означало, объяснил переводчик, что после трехлетнего тюремного заключения меня могут направить в какой-нибудь исправительно-трудовой лагерь, расположенный в глубине России. По особому разрешению моя жена могла бы поселиться неподалеку и навещать меня "время от времени". Один американский юрист сказал моему отцу, что я имею право просить о переводе в трудовой лагерь после того, как отсижу в тюрьме полсрока. Срок отбытия наказания засчитывался с момента моего задержания, следовательно, я уже отсидел больше трех с половиной месяцев. Конечно, были испробованы и другие возможности облегчить мою участь. Мои родственники обращались и к Л. И. Брежневу, и к Н. С. Хрущеву, пытались встретиться с последним, но он в то время отдыхал на Черном море.

Мы как драгоценность лелеяли малейшую надежду, которую давал нам текст приговора. Но слова "десять лет" нависли дамокловым мечом.

Мы пытались строить планы, но слишком многое оставалось еще не ясным. Барбара хотела остаться в Москве и устроиться на работу в американское посольство.

Я был против: не было никакой уверенности, что ей разрешат свидания со мной; кроме того, скоро меня должны перевести в тюрьму, постоянное место моего заключения, расположенную за пределами Москвы, но когда и куда, мне не сказали.

Я узнал еще кое-какие новости. 1 июля где-то над Баренцевым морем русские сбили "РБ-47". Советский Союз заявил, что самолет нарушил границу; Соединенные Штаты утверждали, что граница не нарушалась. Пилот был убит; двое других оставшихся в живых членов экипажа, капитаны Фримэн В. Олмстед и Джон Р.Маккоун, были задержаны русскими.

Я не знал ни одного из этих людей, но понимал, каково им было обоим.

Мама дала мне Новый завет. Один из охранников забрал его. "Книгу нужно осмотреть", — объяснил переводчик. Барбара принесла дневник, о чем я просил ее в одном из своих писем. Его тоже взяли. Интересно, чего опасались мои охранники: то ли они думали, что в вещах спрятаны письма, то ли считали, что члены моей собственной семьи намереваются подсунуть мне отраву?

Заметив, что я без часов, отец предложил мне свои. "Нет, — сказал я. — Видимо, мне не разрешат их носить, а, если и разрешат, я все буду смотреть и смотреть на время".

Мою маму взволновало, что я похудел. Меня же беспокоило ее здоровье. Все говорило о том, что они невероятно измотаны, особенно Барбара. Ее лицо опухло, будто она беспрерывно плакала или — мне не хотелось об этом думать — сильно пила.

Трения между Барбарой и моими родителями были очевидны, хотя их причина оставалась для меня загадкой. Я решил, что если мне разрешат их снова повидать (а переводчик сказал, что это возможно), я постараюсь устроить так, чтобы они пришли ко мне поодиночке.

Переводчик предупредил нас, что положенный нам час почти истек.

Я сказал родным, что у меня есть сообщение для прессы. Обвинения Гринева в адрес Соединенных Штатов — неожиданный удар для меня. Я ничего не знал о тех аргументах, которые он использовал, пока не услышал их в суде. Я полностью отмежевываюсь от этих заявлений и от него самого. Что же касается его слов о том, что я могу остаться в Советском Союзе, то я с радостью уеду из России тотчас же, как мне позволят это сделать. Я американец и я горжусь этим.

Наш час истек. Охранники увели меня.

Вечером мне вернули Новый завет и дневник, который я вел уже пять лет. Эти вещи мне понадобятся, пока я буду отсиживать свой срок.

Я боялся, что, начав писать, дам волю зажатым в кулак чувствам. Моя первая запись получилась нарочито краткой:

"19 августа 1960 года. Последний день суда. Десять лет. Виделся один час с женой и родителями".

Вторые похороны Сталина

Вниманию читателей предлагается фрагмент из книги воспоминаний генерал-полковника Н.С. Захарова "Сквозь годы" (Тула, изд. "Гриф и К", 2003); ее автор был первым заместителем председателя КГБ при СМ СССР, начальником 9-го Управления КГБ (охрана правительства) в тот же период, когда АМ.Гуськов возглавлял 3-е управление КГБ при СМ СССР. Описываемое автором событие, очевидцем которого он был лично, не имело непосредственного отношения к служебной деятельности А.М. Тем не менее, это было знаковое событие и для того времени, и для сегодняшнего дня, ибо касалось памяти человека, с именем которого связывают триумф и трагедию нашей страны, нашего народа, отечественных органов государственной безопасности…

ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ СЪЕЗД КПСС проходил в Кремле с 17 по 31 октября 1961 года в только что отстроенном Дворце Съездов. Я был избран делегатом от Московской партийной организации и имел право решающего голоса. Казалось, страна оправилась от шока, вызванного разоблачениями преступлений сталинизма. В целом, критике культа личности внимание уделялось, но активность ораторов была уже не такой яркой, как несколько лет назад. Да и на ряде следственных материалов, касающихся расследования преступлений тех лет, вновь появился гриф "секретно". Даже в высоких общественных кругах боязнь неожиданно оказаться за решеткой притупилась, но не исчезла. Стране необходимо было преодолеть страх возвращения к прошлому.

Вопрос о перезахоронении Сталина поднимался неоднократно Видимо, поэтому на съезде и готовилось решение о выносе саркофага Сталина из Мавзолея и перезахоронении его тела у Кремлевской стены. Как полное и окончательное прощание с "отцом народов" и его эпохой.

Мы с комендантом Кремля генерал-лейтенантом Андреем Яковлевичем Ведениным о готовящемся решении узнали раньше принятого на съезде постановления. В начале работы последнего дня партийного форума нас пригласил в комнату президиума Н.С. Хрущев и сказал: "Прошу иметь в виду, что сегодня, вероятно, состоится решение съезда партии о перезахоронении Сталина".

"Место обозначено. Комендант Мавзолея знает, где рыть могилу, — добавил Никита Сергеевич. — Решением Политбюро ЦК КПСС создана комиссия из пяти человек во главе со Шверником: Мжаванадзе — секретарь ЦК компартии Грузии; Джавахишвили — председатель Совета Министров Грузии; Шелепин — министр; Демичев — секретарь Московского обкома партии и Дыгай — председатель Моссовета. Дальнейшие инструкции вы получите от товарища Шверника. Обратитесь к нему. Необходимо, чтобы перезахоронение прошло без шума, работу надо закончить сегодня вечером".

Далее нас собрал Шверник и подсказал, как тайно организовать перезахоронение. Поскольку 7 ноября предстоял парад на Красной площади, то под предлогом репетиции парада ее следовало оцепить, чтобы туда никто не проник.

После совещания со Шверником необходимо было отдать поручения по выполнению секретного распоряжения. Общий контроль за ходом работ был поручен моему заместителю — генералу Чекалову. Командиру отдельного полка специального назначения комендатуры Московского Кремля Коневу было приказано в столярной мастерской сделать из хорошей сухой древесины гроб по размерам, которые имеются у коменданта Мавзолея Машкова.

Гроб сделали в тот же день. Древесину обтянули черным и красным крепом, так что выглядел он очень неплохо и даже богато. От комендатуры Кремля к 18 часам было выделено шесть солдат для рытья могилы и восемь офицеров для того, чтобы выносить саркофаг из Мавзолея в лабораторию, а уж потом гроб с телом установить в могилу. Ввиду особой деликатности поручения я попросил генерала А.Я. Веденина подобрать людей надежных, проверенных и ранее хорошо себя зарекомендовавших. Веденин, в прошлом командир стрелковой дивизии, был старый служака и прекрасно знал, как ему подобрать людей. Всех отобранных тщательно проинструктировали и предупредили о неразглашении поручаемой им работы. Нашлось дело и для начальника хозяйственного отдела 9-го Управления полковника Тарасова. Для маскировки ему было поручено закрыть фанерой правую и левую стороны за Мавзолеем, чтобы место работы не просматривалось со стороны.

В то же время в мастерской Арсенала художник Савинов изготовил широкую белую ленту с буквами "ЛЕНИН". Ею надо было закрыть на Мавзолее надпись "Ленин-Сталин", пока не сделали постоянную надпись из мрамора.

Председателю Моссовета Дыгаю было поручено подготовить десять бетонных плит. Одиннадцатая плита была мраморной с лаконичной надписью "СТАЛИН ИОСИФ ВИССАРИОНОВИЧ 1879–1953", ею должны были закрыть могилу.

В 18.00 проходы на Красную площадь были закрыты, после чего солдаты принялись рыть могилу…

Я присутствовал в зале съезда, когда в конце рабочего заседания на трибуну поднялся 1-й секретарь Ленинградского обкома партии Спиридонов и после краткого выступления внес предложение о выносе тела Сталина из Мавзолея. Председательствовал Н.С. Хрущев: "Вопрос серьезный, его надо проголосовать. Нет возражений?" "Нет", — раздаются голоса. "Тогда я ставлю на голосование. Кто за предложение, внесенное товарищем Спиридоновым, прошу поднять руки. Хорошо, — произнес Хрущев. — Кто против? Нет! Кто воздержался? Тоже нет. Предложение принято единогласно". В зале съезда установилась тишина, как будто делегаты ждали еще чего-то. Хрущев оборвал затянувшуюся паузу и, сказав несколько слов о перезахоронении, объявил работу съезда законченной.

Но единодушие делегатов было кажущимся. Сразу после голосования член комиссии Мжаванадзе сел в самолет и поспешно улетел в Грузию. Поэтому участия в перезахоронении он не принимал.

А на Красной площади активно шли приготовления. Подвезли бетонные плиты, которыми обложили яму, а затем обшили ее изнутри фанерой. Работа была выполнена очень аккуратно.

Шверник меня предупредил, что комиссия приедет к 21.00. Шелепин и Демичев приезжали заранее и интересовались ходом работ. Чувствовалось нетерпение и желание поскорее закончить эту неприятную процедуру.

Когда все члены комиссии, кроме Мжаванадзе, в 21 час прибыли в Мавзолей, Сталин в форме генералиссимуса еще лежал на постаменте в саркофаге. Восемь офицеров взяли саркофаг и понесли его вниз, в подвал под Мавзолеем, где размещается лаборатория. Кроме членов комиссии здесь же находились научные сотрудники, которые до этого наблюдали за состоянием бальзамирования Сталина. Но в этой ситуации их знания и опыт были уже бесполезны. С саркофага сняли стекло, и офицеры аккуратно переложили тело Сталина в гроб.

Помню, заметил, что даже на бальзамированном лице Сталина все равно прорисовывались оспинки…

Никто не приказывал Сталина раздевать. Не только мундир генералиссимуса, но и вообще никакой одежды на нем не трогали. Единственное, Шверник приказал снять с мундира Золотую Звезду Героя Социалистического Труда (другую свою награду — Звезду Героя Советского Союза Сталин никогда не носил, поэтому в саркофаге ее не было). Еще председатель комиссии распорядился заменить золотые пуговицы мундира на латунные. Все это выполнил комендант Мавзолея Машков. Снятую награду и пуговицы он передал в специальную охранную комнату, где хранились награды всех захороненных у Кремлевской стены.

Но вот драматическая ситуация начала приближаться к развязке. Когда гроб с телом Сталина накрывали крышкой, Шверник и Джавахишвили зарыдали. Потом гроб подняли, и все двинулись к выходу. Расчувствовавшегося Шверника поддерживал телохранитель, за ним шел Джавахишвили. Плакали только двое.

В обитую фанерой могилу офицеры осторожно опустили гроб. Кто-то бросил пядь земли, как полагается, по-христиански. Могилу зарыли. Сверху положили ту самую плиту из белого мрамора. Потом она еще долго накрывала могилу, пока не поставили бюст.

Захоронив Сталина, мы со всей комиссией вернулись в Кремль, где Шверник дал подписать акт о перезахоронении Сталина. Потом я вместе с офицерами и научными работниками лаборатории вернулся в Мавзолей. Нужно было еще поставить саркофаг Ленина на центральное место, туда, где он стоял до траурных событий марта 1953 года, когда по соседству был установлен саркофаг Сталина.

Тем временем у Кремлевской стены демонтировали маскировочный экран из фанеры, ограждавший Мавзолей по сторонам, произвели уборку. К утру было такое ощущение, что ночью ничего не произошло, а Сталин всегда покоился у Кремлевской стены.

Для делегатов съезда в тот вечер давали оперу.

В 1817 году император Александр I решил убрать в Кремле храм потому, что находился он прямо на Ивановской площади и мешал проведению военного парада в честь пребывания в Москве прусского короля Фридриха Вильгельма III. После обращения к преосвященному Августину, митрополиту московскому, и неоднократных отказов в просьбе, все же было дано распоряжение: приступить к ломке собора по наступлению ночи, а к утру не только сломать, но и очистить и выровнять место. Как полагал митрополит: "Я знаю Москву: начни ломать обыкновенным образом, толков не оберешься. Надо удивить неожиданностью, и все замолчат". Голстунский собор, действительно, исчез в одну ночь. Много лет спустя в одну ночь был захоронен символ эпохи, тело Сталина было предано земле.

Как знать, понадобится ли этот опыт в третий раз?!

Встреча с «Янгом» в Арбатском переулке

Поскольку основное содержание шпионской деятельности О. Пеньковского составляли сбор и передача противнику военных секретов страны "особой важности", пресечением этой деятельности (а также нейтрализацией причиненного ею ущерба) занимался и Третий главк КГБ при СМ СССР, который в тот период возглавлялся А.М. Гуськовым. Материал об агенте "Янге" ("Йоге", "Герое") приводится по совместному изданию ФСБ РФ и Московского городского объединения архивов "ЛУБЯНКА 2. Из истории отечественной контрразведки " (М., 1999. С. 272 — 283).

Ниточка знаменитого шпионского дела, имевшего громкий резонанс в СССР и за рубежом в 60-х годах, попала в руки контррразведчиков морозным январским днем 1962 года. Было ли это счастливой случайностью для людей с Лубянки? Нет. Весь предшествующий ход событий показывал, что разоблачение иностранного агента было лишь делом времени.

Еще осенью шестьдесят первого года наружная разведка зафиксировала, что супруга второго секретаря английского посольства Анна Чизхолм с завидным постоянством и регулярно посещает в одно и то же время магазины на Арбате. Для наблюдения за ее действиями и вообще за четой Чизхолмов у сотрудников КГБ были достаточно веские основания, так как они были известны советской спецслужбе во время пребывании в Западном Берлине.

В 1954–1956 годах Родрик Чизхолм являлся сотрудником резидентуры СПС и «засветил» себя перед советской военной контрразведкой активной работой среди советских граждан, особенно военнослужащих. Имелись данные, что помощь в разведработе ему оказывает жена — Анна Чизхолм.

В июне 1955 года Р. Чизхолма срочно отозвали из Западного Берлина, скорее всего по причине провала его коллеги по английской разведке.

Обоснованно считая, что Р. Чизхолм направлен в СССР для ведения разведывательной работы с позиций посольской резидентуры, контрразведка КГБ начала его активное изучение.

Сразу же стали поступать данные, свидетельствующие о его стремлении к установлению и расширению контактов с советскими гражданами, их подробных расспросах и политической обработке. Наружное наблюдение за Чизхолмом и его супругой фиксировало действия, похожие на проведение разведывательных операций, а также неоднократные попытки выявить слежку и уйти от нее.

30 декабря 1961 года оперативный сотрудник, осуществлявший наблюдение за Анной Чизхолм, отметил, что в 16.10 она вошла в подъезд дома по Малому Сухаревскому переулку. Спустя 20–30 секунд Чизхолм вышла из подъезда и направилась в сторону Цветного бульвара. Но интуиция подсказала сотруднику, что необходимо все же задержаться. И он не ошибся.

С промежутком еще в 30 секунд из того же подъезда вышел неизвестный мужчина, остановился и в течение нескольких минут смотрел в сторону уходившей Чизхолм, а затем вновь вошел в подъезд.

В 16.35 он вышел из подъезда и, профессионально проверяясь от возможной слежки, направился в сторону Цветного бульвара. Перейдя бульвар, он вошел в проходной двор, где оторвался от наблюдения. В тот же день по описанию сотрудника был составлен словесный портрет неизвестного и передан в бригады наружного наблюдения.

19 января 1962 года Анна Чизхолм, заходя, как обычно, в магазин на Арбате, дошла до Арбатского переулка и, посмотрев на часы, в 13.00 вошла в подъезд дома № 4. Вслед за ней в подъезд вошел мужчина, по приметам похожий на неизвестного, оторвавшегося от наружного наблюдения 30 декабря.

С интервалом в 30–40 секунд из подъезда вышла сначала Чизхолм, а затем — неизвестный, который направился в сторону Арбата.

Путешествуя около получаса по улицам города и усиленно проверяясь на предмет возможной слежки, мужчина пришел на улицу Горького (ныне — Тверская) в здание Госкомитета СМ СССР по координации научно-исследовательских работ (ГК по КНИР).

После окончания рабочего дня он вышел из здания Госкомитета, общественным транспортом приехал на набережную Максима Горького и вошел в жилой дом № 36.

Неизвестный оказался 43-летним полковником Главного разведывательного управления Генерального штаба Советской Армии Олегом Владимировичем Пеньковским.

Перед контрразведкой встала задача разобраться, появляется ли Пеньковский в местах, где бывает Анна Чизхолм, случайно и, если нет, какой характер носят его контакты с англичанкой?

Параллельно с наблюдением за Анной Чизхолм велось и изучение личности Пеньковского, анализировалась его деятельность в аппарате ГРУ и ГК по КНИР.

Составить психологический портрет проверяемого чекистам помогли люди, его знавшие, которые отмечали, что он человек умный, обладает организаторскими способностями, но в то же время тщеславен и честолюбив. Многие его поступки диктовались стремлением быть замеченным начальством, найти высокопоставленного покровителя и сделать карьеру. Добиваясь поставленной цели, он мог заискивать и лгать. В его биографии оказалось немало неприглядных фактов.

Карьере Пеньковского отчасти способствовала его женитьба на дочери известного генерала. Хотя тесть, наблюдая не очень благополучную семейную жизнь дочери и понимая порочность натуры зятя, не предпринимал реальных усилий к его продвижению по служебной лестнице, сам же Пеньковский широко афишировал свои родственные узы, прежде всего, для решения меркантильных вопросов.

Друзья и коллеги подчеркивали, что Пеньковский бывает болтлив, двуличен, может солгать даже по незначительному поводу, способен быстро заводить знакомства и сближаться с людьми. Его окружение было очень пестрым: от маршала до продавца магазина, а увлечения сводились к посещению ресторанов и любовным похождениям. Так, на манер бывших московских кутил и купчиков он пил шампанское из туфельки одной из своих «подружек».

В процессе изучения также было установлено, что Пеньковский проявляет постоянный интерес к информации, в том числе и закрытой, которая не требовалась ему по роду исполняемых служебных обязанностей. Не остался незамеченным и тот факт, что, работая с секретной литературой в отдельном помещении, он закрывается на замок.

В конце марта Пеньковский в числе других сотрудников ГК по КНИР получил приглашение на прием в английское посольство. Так как на этом мероприятии находились супруги Чизхолм, не исключалась возможность кратковременного контакта между ними.

Не случайно сразу после приема в посольстве Чизхолм прекратила регулярные поездки в район Арбата.

Вся полученная информация не давала еще оснований утверждать, что Пеньковский поддерживает с англичанами преступную связь, и требовала более тщательной проверки. Помимо осуществления оперативных действий были приняты меры, затрудняющие доступ подозреваемого к секретным материалам, сужен круг сотрудников ГК по КНИР, посещающих официальные приемы в иностранных представительствах. Пеньковский под благовидным предлогом был лишен поездок за границу.

Квартиру Пеньковского оборудовали техникой слухового контроля, а с противоположного берега Москвы-реки велось визуальное наблюдение с применением специальной телескопической кинофототехники и приборов ночного видения. Результаты не заставили себя долго ждать. Эффект был потрясающим.

В один из вечеров слуховой контроль зафиксировал работу в квартире транзисторного приемника, передававшего сигналы при помощи азбуки Морзе. Пост визуального наблюдения сообщал одновременно, что Пеньковский, сидя за столом рядом с транзистором, что-то быстро записывает. Анализ сигналов азбуки Морзе и данных радиоперехвата позволил сделать вывод, что они принадлежат франкфуртскому радиоцентру американской разведки и проводятся для неизвестного агента с октября 1961 года в промежутке с О до 0.30 часов. В зависимости от времени года изменяется их частота. Пост визуального контроля докладывал также, что в один из приходов домой в обеденное время Пеньковский производил на подоконнике манипуляции, напоминающие фотографирование. Как было установлено, в этот день он посещал специальную библиотеку ГРУ и брал секретные сборники. Получив в очередной раз сообщение, что Пеньковский направляется из ГРУ на такси домой, по прибытии его на квартиру удалось сфотографировать все его действия по пересъемке материалов, полученных в библиотеке.

Сомнений в сотрудничестве Пеньковского с иностранной разведкой практически не оставалось. Контрразведчики одновременно отрабатывали версию, что, прекратив встречаться с А. Чизхолм в городе, он, по всей видимости, мог контактировать с ней на официальных приемах или передавать информацию через тайник. Изучалась другая версия: или существует еще один неизвестный канал связи, или же английская разведка, практиковавшая личные встречи с Пеньковским, в ближайшее время все же постарается установить с ним контакт. Важно было своевременно зафиксировать очередной ее ход.

Из контактов Пеньковского рассматривалась связь с английской разведкой через коммерсанта Грэвилла Винна, с которым он встречался по служебным делам. В конце концов, была получена информация, что в начале июня Винн собирается быть в Москве. Узнав о приезде Винна в Москву, контрразведка приготовилась к «встрече» по всем правилам необходимых в таких случаях оперативных мероприятий.

В столице СССР Винн под контролем контрразведки провел несколько конспиративных встреч с Пеньковским в ресторанах и в гостинице «Украина». На одной из них Пеньковский высказал недоумение, почему вместо иностранной валюты, которая могла ему понадобиться в случае бегства за границу, прислали советские рубли. Он выражал обеспокоенность своей судьбой, а Винн успокаивал его, ссылаясь на помощь «друзей» из английского посольства. Из содержания бесед было ясно, что через три-четыре недели в английском посольстве произойдет смена дипломатов и приедет новый человек, который продолжит работу с Пеньковским.

Контрразведчикам предстояло точно установить место хранения шпионского снаряжения, инструктивных писем, шифровальных блокнотов и попытаться провести задержание Пеньковского с поличным во время операции по связи.

Утром 6 июля Пеньковский приехал для проводов Винна в аэропорт. Подошел к нему не сразу, а только тогда, когда внимательно осмотрелся и убедился, что англичанин прибыл без «сопровождения». Винну бросился в глаза жалкий вид и угнетенное состояние Пеньковского. Когда сели на скамейку к зале ожидания. Винн поинтересовался, что все-таки вчера случилось. Пеньковский ответил, что, как ему показалось, он видел слежку за Винном.

Далее он рассказал, что в ГК по КНИР один из ответственных сотрудников выразил недоумение по поводу частых приездов Винна в Союз, которые не имеют никаких практических результатов. Пеньковский в связи с этим просил Винна пока воздержаться от командировок в Москву. Разговор между ними вновь зашел о том, чем занимался Пеньковский, сотрудничая с английской разведкой. Он рассуждал о своей роли и выражал уверенность, что действует в интересах сближения позиций Запада и СССР. Несколько раз он возвращался к теме перехода на нелегальное положение и бегства из страны.

Проводив Вннна, Пеньковский, как он полагал, сделал довольно хитрым ход: вышел на известного ему сотрудника КГБ и сообщил, что обнаружил за коммерсантом слежку. При этом обиженным тоном выразил недоумение, почему его не поставили в известность и не попросили о помощи, если англичанин действительно представляет оперативный интерес дли органов безопасности. Сотрудник ответил, что ему об этом ничего не известно. При этом он высказал предположение, что КГБ, возможно, установил наблюдение за Винном как за подозрительным иностранцем. Доверительный тон и дружеское расположение сотрудника КГБ, как казалось, несколько успокоили Пеньковского.

И все-таки он находился в нервозном состоянии, поэтому чекисты не исключали, что он может перейти на нелегальное положение. Были приняты меры, которые сводили осуществление такого замысла к минимуму.

Поскольку в середине июня супруги Чизхолм выехали из Советского Союза, контакты с агентом Пеньковским, как показали дальнейшие события, стали поддерживаться новыми разведчиками американцем Роднеем Карлсоном и англичанином Гервейем Кауэллом, работавшими под «крышами» своих посольств в Москве.

С Карлсоном Пеньковский познакомился еще в нюне на одном из приемов в американским посольстве. Их контакт был зафиксирован, но контрразведка не соотнесла его впрямую со шпионской деятельностью Пеньковского, так как до сих пор были выявлены его преступные связи только с англичанами.

Для того чтобы снизить настороженность, Пеньковскому не воспрепятствовали присутствовать на приеме в американском посольстве, устроенном по случаю пребывания в СССР делегации табачных фирм США. Учитывая, что англичан на приеме не было, "присмотр" за Пеньковским не был плотным. Как потом установили, именно тогда он смог конспиративно обменяться с Карлсоном разведывательными материалами. Произошло это в туалетной комнате. Среди переданных Пеньковскому материалов находилось инструктивное письмо, в котором говорилось, что в случае отъезда Карлсона из Союза в контакт с ним вступит жена Г'. Кауэлла Памелла. При встрече он получил паспорт на имя Бутова для перехода на нелегальное положение, если ситуация будет угрожающей.

Побывав на нескольких приемах и проводя успешно операции по связи с американцами, Пеньковский отчасти успокоился и продолжал сбор разведывательных материалов.

В конце июля — начале августа служба слухового контроля зафиксировала прием Пеньковским односторонних радиопередач разведцентра. Пост визуального контроля докладывал несколько раз, что он выдвигал ящик письменного стола и доставал какие-то предметы из глубины проема.

Через несколько дней с помощью специальной наружной фотокамеры было установлено, что в тайнике, оборудованном в письменном столе, Пеньковский хранит фотоаппараты "Минокс", шифровальные блокноты, записи радиосигналов и другие шпионские атрибуты. Было принято решение максимально затруднить его связи с иностранной разведкой. Осуществлению плана неожиданно помогла болезнь Пенъковского.

В августе своим знакомым и сослуживцам он стал жаловаться на недомогание, вызванное обострившимся кожным заболеванием. В поликлинике, куда он обратился за медицинской помощью, ему было настоятельно рекомендовано пройти специальный курс обследования и лечения. Пеньковский воспользовался врачебным советом и лег в госпиталь, где находился под постоянным наблюдением.

С учетом того, что практически все обстоятельства, связанные со шпионской деятельностью Пеньковского, были выявлены, а его переход на нелегальное положение стал реальностью (после выхода из госпиталя он поставил свою подпись в соответствущей графе фиктивного паспорта на имя Бутова), 22 октября 1962 года руководство КГБ приняло окончательное решение о его негласном задержании.

Конспиративность ареста была обеспечена с помощью сотрудника КГБ, которого хорошо знал Пеньковский. «Случайно» встретившись у входа в Госкомитет, оба остановились у проезжей части, рядом с автомобилем, дверь которого открылась, и из него окликнули Пеньковского. Он наклонился, чтобы рассмотреть обращавшегося… и моментально оказался в машине, уже увозившей его в здание на Лубянке.

Сослуживцам Пеньковского сказали, что он повторно лег на обследование в госпиталь. Его родственники, по просьбе КГБ, должны были отвечать так же.

Сразу после задержания на квартире Пеньковского был проведен обыск и изъято все, что имело отношение к его сотрудничеству с иностранными разведками.

С первых же минут пребывания в КГБ Пеньковский начал давать показания следователю о своей шпионской деятельности. Он написал покаянное письмо на имя руководства Комитета госбезопасности, прося о возможности искупить вину и оказать помощь в разоблачении работавших с ним сотрудников английской и американской разведок.

На основе полученной от Пеньковского информации были разработаны планы захвата с поличным в ходе тайниковой операции американских разведчиков, действовавших под прикрытием посольской резидентуры, а также ареста связника СИС Г. Винна.

На одном из допросов Пеньковский показал, что в Москве, в подъезде дома № 5/6 по Пушкинской улице американской разведкой подобрано место для тайника: контейнер в виде спичечной коробки, обернутый зеленой бумагой под цвет стен подъезда, который прикрепляется к отопительной батарее при помощи проволочки. Тайник предполагалось использовать для экстренной связи. Сигналами вызова разведчиков к тайнику служила метка в виде черного круга, которую нужно было поставить на осветительном столбе № 35 напротив дома № 18 но Кутузовскому проспекту, со стороны проезжей части, и звонки по двум номерам телефонов.

Для проведения операции по захвату с поличным были осуществлены необходимые подготовительные мероприятия. Место тайника оборудовали сигнализацией, которая срабатывала при изъятии контейнера и подавала сигнал группе захвата. В соседнем подъезде, в помещении обувного магазина, установили фотовизуальную технику, которая позволяла произвести съемку разведчика при входе в подъезд, при приближении к тайнику и при изъятии контейнера. На Кутузовском проспекте, у дома № 18, были оборудованы закрытые посты для наблюдения за «снятием» метки. Одновременно по дипломатическим каналам, а также на уровне руководителей органов госбезопасности и прокуратур СССР и ВНР была достигнута договоренность о задержании на территории Венгрии Г. Винна.

В Москве события развивались со стремительной быстротой.

Хроника выглядела так:

2 ноября в 5.10 сотрудник КГБ, загримированный под Пеньковского, поставил метку на столбе № 35 у дома № 18 по Кутузовскому проспекту.

В 5.20 был заложен тайник в доме № 5/6 по Пушкинской улице.

В 8.50 сотрудником КГБ был дважды набран помер телефона, установленного в квартире помощника военно-воздушного атташе при американском посольстве Дэвисона, и дважды трубка клалась на рычаг. Таким же образом были произведены звонки в квартиру офицера безопасности посольства США Монтгомери.

После этого технической службой КГБ были зафиксированы несколько условных разговоров между Монтгомери и Дэвисоном.

В 9.20 пост наружного наблюдения у дома № 18 отметил, что мимо столба медленно проехал на своем автомашине помощник военно-воздушного атташе Девисон. Поставив машину, он дважды прошел мимо столба, после чего уехал в посольство.

В 15.15 один из постов наружного наблюдения зафиксировал прибытие на автомашине в проезд Художественного театра секретаря посольства США Джермена и секретаря-архивиста Джэкоба. Джермен вошел в магазин «Политическая книга», а Джэкоб, повернув за угол, направился к подъезду дома № 5/6 по Пушкинской улице. Группа захвата, располагавшаяся в автофургоне, приготовилась к задержанию…

В подъезде все действия Джэкоба были зафиксированы на фотопленку и задокументированы в присутствии понятых. После задержания его доставили в отделение милиции, где был составлен акт, и в присутствии сотрудника МИД СССР передали советнику посольства США Дэвису.

О проведенной операции было сообщено оперативной группе, выехавшей в Венгрию. Второго ноября венгерские власти задержали Винна в Будапеште, где он находился с передвижной выставкой, и в соответствии с соглашением о правовой помощи выдали советской стороне.

Буквально с первого же допроса Винн признал себя виновным в совершении преступления, предусмотренного ст. 65 УК РСФСР "Шпионаж", и начал давать показания.

В ходе следствия но делу Пеньковского были установлены причины его предательства, детали вербовки и работы на иностранные разведки. Выяснилось, что после отвода кандидатуры Пеньковского в качестве военного атташе в Индии в октябре I960 года он принял окончательное решение обратиться к американской разведке с предложением своих услуг.

Тогда же Пеньковский подготовил на пишущей машинке письмо правительству США, в котором высказал желание оказывать помощь американской разведке и просил заинтересованных лиц выйти с ним на связь. «Можете не сомневаться, что я отдам все силы, знания и жизнь, выполняя свой новый долг», — писал он в своем послании, переданном в посольство США в Москве через встреченных на улице американских туристов.

Очевидно, в разведке США, проанализировав письмо, не восприняли его всерьез, подозревая в нем "руку КГБ". Поэтому на связь с ним никто не вышел.

В ноябре 1960 года Пеньковский был направлен на работу в ГК по КНИР. Перед ним открылась перспектива установления официальных контактов с иностранцами. И он с удвоенной энергией стал искать выход на одну из западных разведок.

Такой случай вскоре представился. В декабре Пеньковский знакомится с английским коммерсантом Грэвиллом Винном, который прибыл в Москву в составе делегации из 12 человек для посещения предприятий и чтения лекций. Пеньковский, работавший с делегацией, стал присматриваться и изучать Винна, продумывая вопрос об установлении через него связи с английской разведкой.

В начале апреля 1961 года Винн вновь прибыл в Москву для обсуждения в Министерстве внешней торговли и Торговой палате вопроса о продаже Советскому Союзу оборудования.

Во время встречи в номере гостиницы Пеньковский сообщил ему, что является офицером ГРУ, рассказал свою биографию и попросил передать в английское посольство его письмо с предложением о сотрудничестве. Далее он сказал, что с аналогичным письмом в конце 1960 года обращался к американцам, но оно осталось без ответа. Вместе с письмом Пеньковский просил передать от него пакет влиятельным людям в Англии.

Выслушав просьбу, Винн обещал подумать и постараться помочь. На этом они и расстались. Через день Винн, предварительно посоветовавшись с английским послом, вновь встретился с Пеньковским в ресторане и дал согласие выполнить его просьбу о передаче письма. Затем он задал несколько уточняющих вопросов о работе и информационных возможностях Пеньковского. Тот ответил, что располагает доступом к секретным сведениям и уже готовит для передачи англичанам сообщения о советских ракетах, о секретном военном уставе и по другим, представляющим разведывательный интерес, проблемах.

Винн выслушал и попросил изложить все сказанное письменно. Затем Пеньковский передал Внну письмо для английской разведки и показал ему пропуск в Генштаб, на котором он сфотографирован в военной форме.

В тот же вечер дома Пеньковский, выполняя просьбу Винна, напечатал свою автобиографию, а также письменно изложил свои возможности по сбору разведывательной информации. Утром, перед отлетом Винна из Москвы, он вручил ему отпечатанный текст.

Так начиналась шпионская карьера англо-американского агента «Янга». Протекала она весьма бурно. Пеньковский торопился изо всех сил зарекомендовать себя перед новыми «друзьями».

"Я не считаю себя просто одним из ваших агентов, — говорил он на одной из первых конспиративных встреч с представителями западных разведок во время его служебной командировки в апреле 1961 года в Лондон. — Нет, я ваш гражданин, ваш солдат. Я перешел к вам не для того, чтобы заниматься мелочами… Поверьте. Я считаю, что обладаю настолько необычными и особыми возможностями для разведработы, имея доступ к секретной информации, что смогу доказать это борьбой на переднем крае своей Королеве и Президенту".

Присутствовавшие на встрече сотрудники СПС и ЦРУ отмечали, что Пеньковский говорил очень эмоционально. Его распирало самолюбование, бахвальство и стремление убедить в своей незаменимости. При этом, оценивая свои возможности на случай воины, Пеньковский прямо заявлял собеседникам: "Готов принять любое задание: взорву в Москве, что смогу. Выполню любое поручение".

Но от него ждали не таких подвигов. Главным оружием «Янга» стал миниатюрный фотоаппарат «Минокс», которым его снабдили в Англии.

Поняв натуру Пеньковского, его новые зарубежные «друзья» сделали ему приятное. Во время очередной командировки в Великобританию летом 1961 года на конспиративной квартире представители СИС и ЦРУ сказали Пеньковскому, что для него подготовлены две военные формы: полковника английских и полковника американских вооруженных сил.

Пеньковский оживился и проявил неподдельный интерес, изъявив желание сфотографироваться и в той и в другой форме. Это было незамедлительно сделано. Разведчики не скупились на обещания, гарантируя агенту в случае его приезда на Запад любое гражданство английское пли американское, а также соответствующую должность в спецслужбе. «Янга» подбодрили, сказали, что сам глава ЦРУ знает о нем очень подробно и высоко ценит.

Находясь в Лондоне, Пеньковский позволил себе немного расслабиться. По его просьбе Винн организовал ему посещение ночных клубов и сопутствующие этому мероприятию развлечения.

Возвратившись в Москву, Пеньковский с удвоенной энергией продолжил сбор шпионской информации. Для этого он брал в спецбиблиотеке ГРУ и фотографировал документы, пытался собирать представляющие интерес для разведки сведения среди своих знакомых, офицеров Советской Армии. Некоторые документы на непродолжительное время отвозил домой, быстро переснимал и сразу же возвращал назад.

Пытаясь сохранить «Янга» даже в случае его провала, на очередной встрече с ним в Париже в сентябре 1961 года американские разведчики подробно обсудили варианты его возможного перехода на нелегальное положение и ухода за границу. Для этого предполагалось изготовить несколько фальшивых паспортов и других документов для перехода границы, прислать Пеньковскому подробные инструкции, необходимые штампы, оружие и иностранную валюту.

Рассматривалось несколько вариантов: на иностранном судне из какого-либо порта на Дальнем Востоке; на подводной лодке, которая подобрала бы Пеньковского с лодки в открытом море; добраться до Берлина и перейти в Западный сектор. Но осуществить эти планы помешала советская контрразведка…

В процессе следствия преступная деятельность Пеньковского и Винна была полностью доказана.

Военная коллегия Верховного суда Союза ССР 11 мая 1963 года приговорила О.В. Пеньковского к высшей мере наказания, Г.М. Винна — к восьми годам лишения свободы.

В 1964 году последний был обменен на известного советского разведчика Конона Молодого. В соответствии с частным определением суда и протестом МИД СССР посольствам США в Великобритании были выдворены из страны сотрудники американского посольства X. Монтгомери, А. Дэвисон, В. Джонс, Р. Джэкоб, Р. Карлсон и их английские коллеги: Р. Чизхолм, Г. Кауэлл, А. Чизхолм, П. Кауэлл, Д. Варлей, Ф. Стюарт, А. Рауселл.

Пеньковский (версии разоблачения)

Публикуется по изданию: Борис Анин "Радиоэлектронный шпионаж" (М., Изд. "Центрополиграф", 2000. С. 173–175)[15].

3 мая 1963 года в Москве открылся судебный процесс над полковником ГРУ Олегом Владимировичем Пеньковским. Через неделю суд вынес ему приговор: Пеньковского признали виновным в измене Родине и приговорили к расстрелу, он был лишен воинского звания, всех орденов и медалей, его личная собственность подлежала конфискации. Газеты "Правда" и "Известия" сообщили о том, что один морально разложившийся алкоголик, военный офицер, предал свое Отечество, став шпионом ЦРУ.

Опекуны Пеньковского из ЦРУ, напротив, одарили своего подопечного посмертным признанием, в котором ему отказали в родной стране. По их мнению, Пеньковский в самые плодотворные годы жизни внес весомый вклад в урегулирование мировых кризисов, связанных с возможностью применения ядерного оружия.

Несмотря на заокеанское признание особой миротворческой роли Пеньковского, даже в период гласности никто в СССР не поспешил публично поблагодарить его за спасение от угрозы ядерной войны. Даже наоборот. В 1990 году КГБ обнародовал перечень самых важных материалов, переданных Пеньковским в ЦРУ. Из этого перечня явствовало, что Пеньковский сыграл крайне незначительную роль в снижении остроты противостояния двух супердержав в начале 60-х годов. Какое значение для отражения возможной ядерной атаки СССР на США могло иметь знание американцами правил организации связи и кодов, которые использовались ГРУ в Турции в 1955–1956 годах?

И не считать же содержание телефонного справочника Кремля сведениями стратегической важности для США!

В ответ на просьбу ЦРУ собрать и зафиксировать любую информацию по советским линиям связи, криптоанализу, криптографии и кадровым методам в этой сфере Пеньковский составил описание особенностей систем правительственной связи СССР в начале 60-х годов. Тогда таких систем в Советском Союзе было две.

Одна называлась ВЧ и соединяла подземным кабелем кабинеты в Кремле со всеми городами страны, в которых находились ответственные партийные работники.

Другая именовалась "кремлевкой". Это была исключительно московская телефонная сеть связи, охватывавшая все правительственные офисы столицы. Разновидностью "кремлевки" являлась "вертушка", которая напрямую связывала высших государственных чиновников с Кремлем. По "вертушке" соединяли сразу же, как только на одном ее конце абонент поднимал трубку. Соединиться с "кремлевкой" по городскому номеру было невозможно. Распределением телефонов, подключавшихся к системам правительственной связи, ведал Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза (ЦК КПСС), руководящий орган единственной в СССР правящей партии.

И это было все, что знал Пеньковский про организацию секретной связи в СССР. Так же обстояло дело и с другими сведениями, которые, согласно составленному в КГБ перечню, Пеньковский передал в ЦРУ.

СССР и США разошлись не только в оценке важности информации, поставлявшейся Пеньковским на Запад. Не удалось также получить вразумительный ответ на вопрос о том, как КГБ разоблачил Пеньковского. Вызвано это было тем, что и во время, и непосредственно после окончания "холодной войны" споры относительно скрытых фактов и побудительных мотивов в деятельности спецслужб и их агентов составляли суть не прекращавшейся тайной борьбы между КГБ и его западными оппонентами. Обе стороны традиционно стремились доказать превосходство и утвердить контроль друг над другом путем трактовки фактов своей истории в благоприятном для себя свете.

В 1990 году официальный представитель КГБ выступил с заявлением. Из него следовало, что на след предателя КГБ вывел Чарльз Родерик Чизхолм, который прибыл в Москву в июне 1960 года, чтобы занять должность второго секретаря английского посольства. В КГБ было известно, что он и его жена являются матерыми шпионами. Наружное наблюдение за миссис Чизхолм и привело к Пеньковскому.

Согласно другой версии советская радиоразведка перехватила и дешифровала послание, направленное в американское посольство в Москве, в котором фамилия Пеньковского особо была подчеркнута в связи с необходимостью немедленной выдачи ему визы для поездки на ярмарку в Сиэтл весной 1962 года.

Возможно, что разоблачил Пеньковского советский агент в АНБ[16] Джек Данлеп. Дело в том, что за пределами ЦРУ к отчетам Пеньковского были допущены очень немногие. Помимо директора АНБ, доступ к ним имели еще примерно двадцать сотрудников этого агентства. После обыска в доме Данлепа было найдено несколько не самых секретных документов, приписываемых "надежному советскому источнику". Их автором являлся Пеньковский. И хотя эти документы вряд ли могли напрямую привести к опознанию Пеньковского, они, вероятно, послужили для КГБ сигналом о том, что в советские военные круги проник предатель.

Еще одна версия основывалась на предположении, что Пеньковского выдал другой советский агент — подполковник Уильям Валлен, руководивший шифровальным отделом в Комитете начальников штабов министерства обороны США. Он тоже имел доступ к материалам, получаемым от Пеньковского, и мог значительно сократить время, которое требовалось КГБ, чтобы выделить Пеньковского в качестве главного подозреваемого.

Наконец, возможным источником разоблачения Пеньковского был назван еще один агент КГБ — Роберт Ли Джонсон, американский сержант, служивший в центре фельдъегерской связи в аэропорту Орли недалеко от Парижа. Поскольку информация Пеньковского передавалась старшему военному командному составу США в Западной Европе, вполне вероятно, что она могла попасть в руки Джонсона. И в этом случае Пеньковский не назывался прямо, но упоминался как старший советский офицер, что побудило КГБ бросить все силы на его поиски. Проникновение Джонсона в хранилище секретных отправлений центра фельдъегерской связи совпало по времени со слежкой за миссис Чизхолм в Москве.

После ареста О.Пеньковского из ГРУ и КГБ было уволено около 300 сотрудников. Среди них есть весьма именитые, как, например, А.И.Серов. 2 февраля 1963 г. решением Президиума ЦК КПСС он был смещен с должностей начальника ГРУ и зам. начальника Генштаба ВС СССР, а также разжалован до генерал-майора и лишен высокого звания Герой Советского Союза. Эта же кампания, видимо, не миновала и A.M. Гуськова, снятого с поста начальника 3-го главка КГБ…

Операция "Анадырь"

Под кодовым названием "Анадырь" в строжайшей тайне была осуществлена беспрецедентная операция. Своими воспоминаниями о событиях, чуть не ввергших мир в ядерную войну, делится непосредственный их участник контр-адмирал в отставке Александр Михайлович Тихонов.

Ж-л ФСБ РФ "Служба безопасности. Новости разведки и контрразведки" № 1, 1993. С. 47–49

Сейчас те дни вспоминаются мне как очень страшный юношеский сон со счастливым концом. А начались они для меня совершенно неожиданно.

В начале лета 1962 года я находился в составе оперативной группы, прилетевшей из Владивостока на Камчатку для проверки контрразведывательной работы на Камчатской военной флотилии. Командировка подходила к концу, и я уже подумывал о том, как вернусь домой и со всей семьей отправлюсь в отпуск.

В один из дней, когда наш катер бороздил воды Авачинской бухты, с берегового поста службы наблюдения и связи последовала команда немедленно явиться в штаб Камчатской военно-морской базы. В то время я был заместителем начальника военной контрразведки Тихоокеанского флота и Тихоокеанского пограничного округа.

В штабе меня ожидала телеграмма следующего содержания: "Срочно вылетайте в Москву без заезда во Владивосток".

Прибыв в Москву, я был сразу принят тогдашним председателем КГБ Семичастным, который сообщил о моем назначении начальником контрразведки группы войск, отбывающей на Кубу. И добавил: "Ситуация там сложная, и поскольку вы участвовали в десантных операциях при обороне Одессы, Севастополя и Кавказа, вам, как говорится, и карты в руки".

Начальник контрразведки Вооруженных сил генерал-майор Гуськов А. М. поручил мне совместно со штабом группы войск срочно разработать и представить для утверждения необходимые рекомендации по комплектованию и транспортировке войск, боевой техники для последующей отправки на Кубу.

Операции было дано кодовое название "Анадырь".

О всех важнейших событиях, касающихся этой операции, я должен был докладывать непосредственно руководителю военной контрразведки страны генералу Гуськову, избравшему себе позывной "Флорин". Мне был присвоен псевдоним "Соснин". По легенде я являлся капитаном-наставником рыболовного флота. Не зря же до военной службы я окончил в Ростове-на-Дону гражданское мореходное училище имени Седова.

Вот так я был включен в подготовку и проведение операции "Анадырь". В ночь с 13 на 14 июля 1962 года на теплоходе "Латвия" я отбыл на Кубу.

Что знал я об этой маленькой островной стране? Не так уж и много. Газеты и радио каждый день сообщали об экономической блокаде Кубы, об обстрелах побережья с моря и бомбежках с воздуха, о поджогах плантаций сахарного тростника. В 1960 году в Гаванском порту был взорван французский транспорт "Ля Кубр". В апреле 1961 года в заливе Кочинос предпринята попытка захвата плацдарма на побережье Кубы…

Поражение наемников под Плая-Хирон поставило вопрос о прямом вторжении США. С этой целью начались крупные учения, в которых участвовало более 180 кораблей и 100 тысяч личного состава, конечная цель которых была свержение некоего диктатора по имени Ортсак. Если прочесть это слово наоборот, получится Кастро.

В сложившейся ситуации правительство Кубы обратилось к Советскому Союзу за помощью…

С первых же дней нашего пребывания на Кубе у нас наладились тесные взаимоотношения с кубинскими органами государственной безопасности.

Совместная работа принесла первые плоды: служба зафиксировала выход в эфир агентурного передатчика в особом режиме, когда выход в эфир осуществлялся буквально на мгновение, как бы выстреливался. У кубинцев радиоконтрразведывательной службы еще не было. Удалось запеленговать агентурный радиопередатчик и захватить с поличным резидента ЦРУ Клемента Инклана.

У него были изъяты сверхбыстродействующий радиопередатчик, автоматический шифратор новейшей модификации, средства тайнописи, два пистолета системы "браунинг", фотоаппарат "Минокс", фальшивые документы, авторучка-пистолет и 14 тысяч золотых песо. По вопроснику для сбора шпионской информации можно было представить, что в круг интересов американских спецслужб входило все. В частности, предлагалось выяснить, "что означают крупные и мелкие клетки на рубахах советских военных инструкторов и может ли персонал бронетанковых частей носить рубахи того же цвета и рисунка, что и военные инструкторы.

Действительно ли, что состав носит спортивные рубашки в более мелкую клетку, чем солдаты?"

Была раскрыта и крупная нелегальная подрывная организация, которая именовалась "Дивизией Нарцисса Лопеса". Вся Куба была поделена ею на семь зон. Во главе каждой зоны стоял резидент.

В ходе операции по ликвидации "Дивизии Нарцисса Лопеса" было захвачено 237 членов этой организации, из них 4 майора, 17 капитанов, 7 первых лейтенантов. Выявлено девять складов оружия, большие суммы долларов и золотых песо.

Этой операцией был нанесен существенный удар по шпионажу на всей территории Кубы…

Тем временем через всю нашу страну осуществлялась переброска войск к портовым городам.

Использовались все меры маскировки. Военнослужащие в штатской одежде. Погрузка в эшелоны техники легендировалась учениями по отработке погрузочно-разгрузочных работ и взаимодействия с железнодорожным и морским транспортами. Воинские эшелоны на узловых станциях не останавливались. Остановки производились на разъездах и полустанках. Вся система управления войсками осуществлялась устными распоряжениями, в крайнем случае — шифровками.

Название операции "Анадырь" наводило на мысль о Севере. Для подтверждения этой легенды на некоторых судах команде выдавались лыжи, печки, полушубки. Никто не знал, куда идут суда. Капитанам и начальникам эшелонов выдавалось три пакета — №№ 1,2,3. На первом пакете была надпись "Вскрыть после оставления территориальных вод СССР". На двух других никаких надписей не было. В пакете № 1 говорилось: пакет № 2 вскрыть после прохода Босфора и Дарданелл. В пакете № 2 предписывалось вскрыть пакет № 3 после прохода Гибралтара. В пакете № 3 содержался приказ: "Следовать на Кубу". Во время перехода через моря и океаны при приближении самолетов личный состав укрывался в трюмах судов.

Скрытность передвижения войск обеспечивалась и на Кубе. Все суда, прибывавшие на остров, встречались штабными группами еще на рейде, а иногда и на подходах к Кубе. Из-за сложной оперативной обстановки судам приходилось менять порты назначения.

Оружие поступало под видом народнохозяйственных грузов, так как на Кубе в это время велись поиски нефти, железа, никеля, фосфатов нашими специалистами. Ввозили сельскохозяйственную технику, специалистов-механизаторов и многое другое. И военные как бы вклинивались в эти перевозки.

В тех случаях, когда невозможно было скрыть вооружение из-за его размеров и конфигурации, скажем, ракеты Р-12, самолеты, вертолеты, по договоренности с кубинской стороной наши военнослужащие переодевались в кубинскую военную форму. А в газетах сообщалось, что в данном районе проходят учения.

Чтобы не выдать себя, на переходах запрещались всякие разговоры. Разрешалось давать лишь две команды на испанском языке: "Аде-ланте!" — "Вперед!" и "Паре эль кочо" — "Остановить машины".

Шли только ночами. Места дневных стоянок выбирались с учетом возможности укрытия от визуальной разведки. После ухода колонны уничтожались всякие демаскирующие предметы.

Все эти меры обеспечили скрытность нашего передвижения. Лишь 14 октября 1962 года воздушной разведкой США впервые была обнаружена одна из ракетных установок в районе Сан-Кристобаль (провинция Пинар дель Рио). К этому времени 42 ракетных комплекса с дальностью действия стратегических ракет до двух тысяч километров уже стояли на своих позициях. А от Кубы до штата Флорида США расстояние всего около 180 километров.

За месяц до этого в ответ на требование президента директор ЦРУ Джон Маккоун докладывал: "После всестороннего обсуждения и исследования американская разведка пришла к заключению, что Советский Союз не намерен превращать Кубу в стратегическую базу… Так как знает, что риск репрессивных мер со стороны США слишком велик".

Согласно этой оценке Куба, охваченная со всех сторон американскими военными кораблями и самолетами, не располагая оружием, способным остановить американскую агрессию, находится в беспомощном положении в центре этого кольца.

Реальная действительность, однако, разрушила эту иллюзию. Крепко тогда досталось спецслужбам и от правительства, и от разгневанных американцев. Газета "Вашингтон пост" называла сотрудников ЦРУ "группой псевдоинтеллигентов", "неудавшимися академиками", "дипломатами-выскочками", "лицами, делающими карьеру на подрывной деятельности, всюду сующими свой нос…" Такую жесткую оценку сотрудникам ЦРУ средства массовой информации США давали за то, что они не смогли вовремя раскрыть операцию по переброске советских войск на Кубу.

Дата 14 октября стала началом самого крупного ядерного кризиса XX века.

С военно-морской базы США Гуантанамо, расположенной на Кубе, срочно эвакуировались семьи американских военнослужащих, на ней возводились фортификационные сооружения, количество самолетов было доведено до 120, гарнизон увеличен вдвое, возросло количество танков, зурсов, другого вооружения, были дополнительно отрыты траншеи полного профиля, создано 28 километров минных полей и проволочных заграждений.

Командующий группой советских войск на Кубе генерал армии Плиев И.А. в свою очередь срочно провел расширенное заседание военного совета, на котором приказал все воинские части и соединения привести в полную боевую готовность. Завершая военный совет, генерал сказал: "Если противником не будет применено ядерное оружие, будем воевать обычным оружием. Нам отступать некуда, мы далеко от Родины, боезапасов хватит на пять-шесть недель. Разобьют группу войск — будем воевать в составе дивизии, разобьют дивизию — будем воевать в составе полка, разобьют полк — уйдем в горы…"

Самыми драматичными днями Карибского кризиса стали 14, 16, 22 и 27 октября. 16 октября президент США Джон Кеннеди сформировал специальный штаб при совете национальной безопасности.

"Ястребы" из этого штаба настаивали на немедленном вторжении на Кубу. Последовало даже предложение нанести ядерный удар по острову. Однако президент Джон Кеннеди и министр обороны Макнамара стояли на более умеренных позициях. Было решено ограничиться пока жесткой блокадой. Но несмотря на блокаду, наши транспортные корабли "Юрий Гагарин" и "Комилес" в эти дни прибыли на Кубу. В книге Р. Кеннеди "13 дней" так описан этот эпизод: "Между транспортами "Ю. Гагарин" и "Комилес" шла советская подводная лодка… Мы хотели пустить на их задержание крейсер, но в связи с увеличивающейся опасностью послали авианосец с вертолетами противолодочной обороны". Благополучно прошел через рубеж блокады и наш транспорт "Бухарест", хотя мимо проносились бомбардировщики США с подвешенными ядерными бомбами.

Блокада таила непредсказуемые последствия. Из-за халатности, неисправности материальной части, из-за низкой организации управления или по какой-либо иной причине могла быть сброшена ядерная бомба. В результате мир мог оказаться ввергнутым в катастрофу. Против блокады Кубы выступил Советский Союз, ведь объявление блокады означало начало войны. Дж. Кеннеди в ответ на советское возражение заявил, что будет твердо стоять на своих позициях, повторил угрозу применить оружие, если советские ракеты не будут вывезены с острова.

22 октября Д. Кеннеди, выступая по радио и телевидению с обращением к народу, сказал, что в связи с обнаружением на Кубе советских стратегических ракет он полон решимости применить оружие, если СССР не вывезет их в ближайшее время.

Выступление президента произвело ошеломляющее впечатление. Подогрели ситуацию сообщения американских газет о радиусе действия ракет и что в случае их применения в США будет уничтожено более 80 миллионов человек. Началась паника. Американцы ринулись кто на север страны, кто за Кордильеры, а кто и вообще решил на время покинуть США. Панамский канал стал работать только в одну сторону, пропуская суда из Атлантики в Тихий океан.

22 октября Фидель Кастро отдал приказ бойцам кубинских вооруженных сил по боевой тревоге занять свои места на позициях.

Мир затаил дыхание.

США вели интенсивную круглосуточную разведку. Самолеты "У-2" и "Р-24" барражировали над Кубой так низко, что были видны летчики. За кромкой территориальных вод, а они здесь всего три мили, сновали сторожевые корабли и корабли радиотехнического дозора "Оксфорд" и "Сержант Мюллер". Обстановка накалялась, все говорило о скором начале боевых действий.

И вот наступило 27 октября. Это была суббота. Американцы назвали ее "черной". На главном командном пункте группы советских войск командующий ПВО генерал С. Н. Гречко и заместитель командующего генерал Л. С. Гарбуз. К ним поступает доклад от командира дивизии ПВО полковника Г. А. Воронкова о подлете к острову американского самолета. Генералы Гречко и Гарбуз принимают решение сбить самолет.

Стремительно набирая высоту, ушли ракеты в кубинское небо. А вскоре на командный пункт поступило донесение, что на высоте 20 тысяч метров цель поражена. Обломки самолета упали в районе Антилии, провинция Ориэнта. Для президента Кеннеди уничтожение американского самолета стало доказательством решимости русских стоять до конца даже с риском применения американцами ядерного оружия. На самом деле так оно и было.

Наступила зловещая тишина: никаких военных действий, никаких полетов. И в этой и без того сложной обстановке, когда все натянуто, как струна, американский самолет "У-2" нарушил воздушное пространство Советского Союза в районе Кольского полуострова. Министр обороны США Макнамара оценил эту обстановку одной фразой: "Это война".

Возникла трагическая ситуация. Две сверхдержавы встали лицом к лицу с "взведенными курками". В этот момент они четко и ясно осознали, что, нажав на "спусковой крючок" (в данном случае на кнопку), обе страны превратятся в пепел, погибнет и все живое на земле.

Президент Дж. Кеннеди, почувствовав приближение войны к порогу США, поручил своему брату министру юстиции Роберту Кеннеди срочно связаться с послом СССР в США Добрыниным, чтобы тот сообщил советскому правительству, что президент США берет на себя джентльменское обязательство не нападать на Кубу взамен на демонтаж и вывоз с острова советских ракет. Предложение было принято.

Группе советских войск был дан приказ прекратить всякие военные действия, но в то же время находиться в полной боевой готовности. Теперь все вопросы предстояло решить политикам.

Когда Фидель Кастро узнал о достигнутом согласии без консультаций с ним, он был возмущен. К тому же американцы потребовали инспекции при демонтаже и погрузке ракет на суда. Фидель Кастро категорически запретил проведение инспекции не только на территории Кубы, но и в ее территориальных водах. США пришлось согласиться с этим.

В ходе переговоров была достигнута договоренность, что мы вывезем с Кубы стратегические ракеты, самолеты Ил-28 и торпедные катера, оставив на острове лишь оборонительное оружие. Американская сторона взяла на себя обязательство не нападать на Кубу и вывести свои аналогичные ракеты из Турции, Италии и ФРГ.

Так завершился Карибский кризис, во время которого люди Земли, может быть, впервые по-настоящему ощутили испепеляющее дыхание ядерной войны. И надеюсь, в последний.

Смена председателя…

По свидетельству супруги A.M.Гуськова, сам он считал, что его снятие с должности начальника 3-го главка КГБ при СМ СССР было вызвано не какими-либо просчетами в работе, а необъективным отношением к нему со стороны Н.А.Шелепи- на, которое сложилось еще в начале 50-х. Иначе говоря, так как председатель КГБ В.Е.Семичастный был "человеком Шелепина" ("о чем в КГБ знали все"), он просто выполнил волю последнего. Тем не менее, и на новом посту — во главе ОО Московского военного округа — A.M. подчинялся напрямую Семичастному, пока его не сменил Ю.В.Андропов, с которым у A.M. сложились самые добрые человеческие и деловые отношения. Таким образом, несомненно, не только для A.M., но и для многих сотрудников Комитета смена его председателя стала знаменательным событием…

Версия генерала В.Е.Семичастного

Публикуется по изданию — журнал ФСБ РФ "Служба безопасности. Новости разведки и контрразведки" № 1–2, 1998. С. 47–49 (подготовка к печати А.Д.Витковского).

"Бегство кремлевской вдовы"

В 1996 году исполнилось 70 лет дочери И. Сталина Светлане Иосифовне Аллилуевой. Но до сего времени особенно много слухов и сплетен связано с ее побегом из Советского Союза в 1967 году. В крутой замес реальных фактов и досужих вымыслов вплетаются изощренное коварство КГБ, наивность беглянки, глупость членов Политбюро ЦК КПСС, иезуитская хитрость ЦРУ и даже отставка председателя КГБ при СМ СССРв 1961-1967годах В. Семичастного. О том, как на самом деле раскручивалась тугая спираль событий тех дней, рассказывает их непосредственный участник Владимир Ефимович Семичастный.

Человеком Светлана была, мягко говоря, оригинальным. К середине шестидесятых она уже дважды побывала замужем. От первого мужа Григория Морозова у нее родился сын Иосиф— назвали в честь деда; от второго — Юрия Жданова — дочь Катя. Благодаря распоряжению Совета Министров СССР № 5423р от 21 марта 1953 года об оказании материальных услуг осиротевшей дочери Сталина она не бедствовала. Насколько я помню, Светлана имела персональную пенсию в 300 рублей и по 100 рублей на каждого ребенка. По тем временам, когда зарплата простого инженера составляла всего 75 — 90 рублей, это были большие деньги, тем более что младшая Катя часто гостила у бабушки Зинаиды Александровны Ждановой. Втроем Аллилуевы занимали большую пятикомнатную квартиру в "Доме на набережной" (ул. Серафимовича, 2), бесплатно пользовались правительственной дачей в поселке Жуковка и государственной машиной "по вызову".

В Политиздате, где Светлана подрабатывала, занимаясь переводами, она познакомилась с индусом Раджем Браджеш Сингхом. Он был членом индийской компартии и тоже работал в издательстве. Трудно сказать, что она нашла в этом человеке (лысый, худой и нескладный, с жиденькой козлиной бородкой, к тому же сильно больной, его постоянно мучил удушливый кашель). Впрочем, он был из непростой семьи — его дядя занимал пост министра в правительстве Д. Неру.

Вскоре после знакомства Светланы с Сингхом нам стало известно, что они подали документы в загс и готовятся к свадьбе. Что нам оставалось делать? Сами понимаете, подобного рода браки творятся не на небесах, а в коридорах власти.

Волевым порядком, не согласовывая свои действия с «молодоженами», мы забираем документы из загса и докладываем ситуацию А. Косыгину — он всегда питал добрые чувства к Светлане и в сложных житейских проблемах был ее постоянным и добрым опекуном. Алексей Николаевич встретился с «невестой» и объяснил ей, что кроме очередного скандала из этой затеи ничего не получится. Ведь Сингх имеет законную семью в Индии и, судя по всему, не собирается порывать с нею. А после хрущевских разоблачений культа личности эта свадьба неминуемо обернется еще одним ушатом грязи на имя Сталина. К тому же и Светлана, и Сингх уже далеко не дети и вполне могут устроить свою личную жизнь без официальных церемоний — Политбюро ЦК будет смотреть на это сквозь пальцы.

Так оно и вышло. Сингх переехал к Светлане, и она фактически не только стала гражданской женой, но и содержала своего сожителя, поскольку всю зарплату он отправлял семье в Индию, иногда и сам выезжая на родину. Ситуация устраивала всех, кроме сына Иосифа.

Хотя он и был медиком, но терпеть не мог смрада индийских благовоний и снадобий, которыми вскоре пропахла вся квартира.

Однако случилось то, что и должно было случиться.

31 октября 1966 года Сингх умирает. Его тело кремируют в Москве, а Светлана пишет письмо Л.И.Брежневу с просьбой о временном выезде в Индию, встречается с А. Косыгиным и убеждает его в том, что должна поехать на родину мужа и выполнить индуистский обряд — развеять его прах над священными водами Ганга.

Не знаю, что за дебаты состоялись в Кремле, но проходили они без каких-либо согласований со мной. Я лишь получил решение Политбюро ЦК от 4 ноября "Согласиться с просьбой о выезде в Индию на 7 дней Аллилуевой Светланы. Поручить тов. Семичаст- ному выделить двух работников для поездки с ней в Индию. Тов. Бенедиктову оказать помощь во время пребывания в Индии".

В общем-то никаких особенных опасений в связи с поездкой не возникало, тем более что уже была назначена дата свадьбы Иосифа, и мать имела твердое намерение за несколько дней до бракосочетания вернуться в Москву для участия в семейном торжестве. Кое-какие сомнения возникали по поводу "Двадцати писем к другу".

Светлана уже завершила работу над рукописью и мы имели копию всех этих "двадцати писем". Ничего особо криминального в них не было — немного грязи по поводу репрессивной политики отца, благодарность Хрущеву и Косыгину за то, что после смерти Сталина ей сохранили многие льготы и привилегии, воспоминания о встрече с Василием после его выхода из Владимирской тюрьмы и другие эпизоды семейной жизни. Естественно, что в СССР она не смогла бы их напечатать. Опубликовать на Западе тоже, видимо, не решалась. Побоялась она и везти рукопись с собой в Индию. Нам стало точно известно, что при отъезде "писем" у нее не было. Скорее всего эти материалы были заранее переправлены с помощью дочери посла Индии в СССР господина Кауля.

Выполняя решение ЦК, я откомандировываю вместе со Светланой в Индию двух наших сотрудников — мужчину и женщину для сопровождения, обеспечения охраны и недопущения возможных провокаций со стороны противника.

В то время послом СССР в Индии был Иван Александрович Бенедиктов (при Сталине он работал министром сельского хозяйства), а нашим резидентом в Дели — Радомир Георгиевич Богданов. Это прекрасные люди, великолепные специалисты. И. Бенедиктов всегда питал наилучшие чувства к Сталину, поэтому постарался устроить его дочь с возможно большим комфортом.

В Дели ее поселили в маленькой, но уютной гостинице при посольстве, где она и прожила почти месяц. Индуистская традиция развеивания праха была соблюдена, но домой Светлана не торопилась. Более того, позвонив в Москву, она попросила сына отложить свадьбу, а сама поехала в индийскую деревню, где когда-то жил ее муж. Там она провела еще месяц без какой-либо нашей охраны. А из Москвы ее доставал звонками сын.

Действительно, ситуация с переносом свадьбы становилась довольно пикантной, а праздновать такое событие без матери — не в традициях семьи. Тем не менее, Светлана уговорила сына еще на одну отсрочку, а сама вернулась из деревни в Дели.

Наконец, дата возвращения — 6 марта 1967 года — была определена, и даже куплен билет до Москвы.

Накануне — в годовщину смерти своего отца — Светлана была в посольстве и встречалась с И. Бенедиктовым. Посол (правда, без согласования с нами) вернул Светлане паспорт, который хранил в своем сейфе, и стал готовиться к ее отъезду.

Светлана тоже как будто собиралась в дорогу: устроила стирку, развесила в комнате белье, стала собирать вещи. По предварительной договоренности в это же время с прощальным визитом к ней пришла ее приятельница по Москве — дочь посла Индии в СССР — и стала ждать ее у ворот посольства. Ждет полчаса, час, а Светланы все нет и нет. Тут уж и наша охрана забеспокоилась. Заглянули в комнату — белье висит, все на месте, казалось, что и сама хозяйка где-то тут. Лишь когда тревожная информация дошла до резидента, отважились на осмотр всей комнаты. Светланы уже и след простыл — калитка американского посольства рядом (всего 40–50 метров), туда она и прошмыгнула. Один из охранников рассказал, что видел Светлану. С небольшим чемоданчиком в руках она направлялась к выходу, сказав мимоходом, что должна встретиться с дочерью индийского посла. Охранник, естественно, не обратил на это никакого внимания, такие встречи с посетителями у посольских ворот были постоянными.

В эту же ночь из американского посольства Светлана была тайно переправлена в аэропорт Дели, а оттуда — в Швейцарию, где и попросила политического убежища. Швейцарцы отказали, боясь осложнения дипломатических отношений с СССР. Светлана выехала в Италию, но и там получила отказ в убежище. Несколько раз она звонила в Москву и разговаривала с сыном. Оказавшись из-за ее поступка в двусмысленном положении, Иосиф довольно в резких тонах высказал матери все, что думал по поводу ее побега, и отказал ей в разговоре с Катей.

Вскоре беглянка оказалась на американской военной базе в ФРГ, а оттуда была переброшена в США, где власти удовлетворили ее просьбу о политическом убежище.

Нам же оставалось принять необходимые контрмеры, чтобы локализовать попытки спецслужб использовать бегство С. Аллилуевой в целях компрометации СССР. Это был год полувекового юбилея Октябрьской революции, и мы не хотели, чтобы праздник был хоть чем-то омрачен. Больше всего мы боялись, что, получив рукопись "двадцати писем", американцы нашпигуют их махровым антисоветским содержанием, порочащим все наши достижения и идеалы, и за подписью дочери Сталина растиражируют этот пасквиль по всему миру. По своим каналам мы решили упредить американцев и опубликовать подлинный текст "писем" в "Штерне" или "Шпигеле". А чтобы избавить себя от возможных неприятных сюрпризов, довели до сведения мировой общественности, что оригинал рукописи хранится в швейцарском банке. Против этой идеи был только Н.Подгорный. Он воспринял наши предложения как обливание себя собственной грязью.

Через два месяца, 18 мая, когда вся история стала уже понемногу забываться, состоялось заседание Политбюро ЦК КПСС. Работа подходила к концу — остались лишь члены, кандидаты, секретари ЦК — и я собирался уходить, но тут Л.И.Брежнев поднимается и говорит: "Владимир Ефимович, вы задержитесь, есть еще один дополнительный вопрос. Мы, то есть я, Подгорный и Косыгин, к нам еще Суслов присоединился, вносим предложение освободить товарища Семичастного от занимаемой должности. Он уже давно работает, претензий к нему никаких нет, обвинений тем более, но, чтобы приблизить Комитет госбезопасности к ЦК, мы рекомендуем на эту должность Андропова".

— Что значит приблизить?! — взорвался я. — Я ведь член ЦК. Если есть какие ошибки, давайте создадим комиссию, расследуем…

— Нет, ну что вы, Владимир Ефимович, никаких претензий, — стушевался Брежнев.

Дебаты и прения по моему вопросу ему были явно не нужны. Тут посыпались реплики с мест. Итог подвел Мжаванадзе: "Ну кто-то же должен ответить за Аллилуеву".

— Вот, пусть и отвечает тот, кто разрешил этот выезд, — огрызнулся я.

Тогда со своего места поднялся А. Косыгин и рассказал всю предысторию. К его чести, рассказал все как было, ничего не забыв и не утаив. Вспомнили даже о моей прошлогодней записке в ЦК КПСС, где я информировал о подходах английских и американских спецслужб к Светлане Аллилуевой, когда она еще проживала в Москве.

И тем не менее, решение состоялось.

На следующий день я уже сдавал дела.

А история Светланы продолжалась.

В 1970 году она в очередной раз вышла замуж — теперь за американского архитектора Уильямса Весли Питерса. Вскоре родилась дочь Ольга. А потом были финансовые затруднения мужа, на покрытие которых ушел весь авторский гонорар Светланы за издание трех ее книг: «Двадцать писем к другу», «Только один год», «Далекая музыка», и, как следствие, — развод и переезд в 1982 году в Англию.

В ноябре 1984 года вместе с младшей дочерью Светлана возвращается в Москву, увы, ненадолго. До недавнего времени она жила в маленькой квартирке на западном побережье Англии на скромную — 65 фунтов в неделю пенсию, которую из милости выплачивает английское правительство пожилым неимущим людям. По последним сведениям, Светлана Иосифовна Аллилуева-Сталина — теперь Лана Питерc — получила монашеский постриг и уединенно живет в одном из монастырей Италии.

Версия генерала В.И.Алидина "Закулисная борьба… за обладание властью"

Публикуется по изданию — В.И.Алидин "Государственная безопасность и время (1951–1986)" (М., Изд. "Изографус". Изд. 2-е. 2001. С. 189).

Запомнился день, когда Юрий Владимирович принимал дела (кстати, председателем он проработал пятнадцать лет).

Был полдень лета 1967 года. Позвонили из приемной председателя КГБ и попросили срочно прибыть к нему. Путь недолгий — несколько этажей и коридоров здания на Лубянке. В приемной я встретил других начальников главков и управлений. Через несколько минут появились члены Политбюро: секретарь ЦК Андрей Павлович Кириленко, председатель Комитета партийного контроля ЦК КПСС Август Янович Пельше, а также секретарь ЦК КПСС Иван Васильевич Капитонов, Юрий Владимирович Андропов и председатель КГБ Владимир Ефимович Семичастный.

Пригласили всех нас пройти в кабинет.

За стол председателя сел А.П.Кириленко, рядом с ним разместились А.Я.Пельше, И.В.Капитонов и Ю.В.Андропов. В.Е. — Семичастный стоял сбоку у стола.

Мы сели на стоявшие в кабинете стулья. По порядку размещения руководителей мы без слов поняли, что произошло.

A. П.Кириленко, взяв в руки документ, сообщил о состоявшемся постановлении Политбюро ЦК и Правительства, согласно которому председателем КГБ при СМ СССР назначен Юрий Владимирович Андропов. В.Е.Семичастный от должности председателя КГБ освобожден в связи с утверждением его первым заместителем председателя Совета Министров Украины.

Как всегда в таких случаях, А.П.Кириленко объяснил принятие этого решения необходимостью укрепления руководства органами государственной безопасности. Разъяснять нам причину освобождения Семичастного с ключевой государственной должности особой нужды не было. Истинная причина крылась в той закулисной борьбе, которую вели бывшие комсомольские функционеры за обладание властью (Семичастный… был одним из основных участников этой группы1).

Заканчивая свое сообщение, А.П. Кириленко попросил собравшихся оказать всяческую помощь Юрию Владимировичу, чтобы он мог быстрее освоиться в новом для него деле. Затем он пригласил Андропова занять председательское место и приступить к исполнению своих обязанностей.

Юрий Владимирович, помнится мне, был в тот момент очень краток. Призвав нас к дружной работе, он как-то буднично пообещал в ближайшие дни лично познакомиться с каждым из руководителей и с теми проблемами, которые стоят перед возглавляемыми ими подразделениями. Больше никто слова не взял, и на этом представление нового руководителя КГБ завершилось.

Заговор или террорист-одиночка?

Вниманию читателей предлагается фрагмент из книги воспоминаний генерал-полковника В.И. Алидина "Государственная безопасность и время. (1951–1986)" (М., Изд. "Изографус". 2-е изд. 2001. С. 200–202), бывшего начальником 7-го управления КГБ, а затем управления КГБ по Москве и Московской области.

B. И. Алидин был сослуживцем A.M. Гуськова. Описываемый им инцидент с мл. лейтенантом CAB. Ильиным непосредственно коснулся и A.M., которому пришлось как начальнику Особого отдела КГБ по Московскому военному округу проводить в связи со случившимся тщательную проверку работы вверенных ему оперативных подразделений на предмет их готовности к решительной борьбе с возможной угрозой терроризма и дивєрсий./Ь>

В начале 1969 года в Москве произошел опасный инцидент. 22 января у Боровицкой башни Кремля некто В.Ильин, младший лейтенант Советской Армии, решился на гнусное преступление. Украв во время дежурства в части, расположенной недалеко от Ленинграда, где он проходил службу, два пистолета с боеприпасом, он выехал в Москву и у своего удяди, работавшего в милиции, "позаимствовал" милицейскую форму. Переодевшись, он пришел в Кремль и встал у входа в Оружейную палату.

Раньше на этом месте всегда находился постовой милиционер, следивший за порядком около музея. Но в этот день он был снят с поста, и появление Ильина не вызвало тревоги у сотрудников безопасности.

Свой террористический акт Ильин приурочил к приезду в Кремль советских космонавтов Шаталова, Волынова, Елисеева и Хрунова после совершенного ими совместного космического полета. Машина с космонавтами шла второй. Когда она въехала в Кремль, Ильин, полагая, что в ней едут советские руководители, и в частности Л.И.Брежнев, выхватил из карманов два пистолета и начал стрелять по машине, тяжело ранив водителя, старшего сержанта Илью Ефимовича Жаркова, который вскоре скончался.

В этой машине находилось, помимо шофера, четверо космонавтов — Береговой, Леонов, Николаев, Терешкова и сотрудник безопасности офицер Романенко. Все они, к счастью, не пострадали. После первых выстрелов террориста схватил сотрудник безопасности, разоружил и обезвредил. Его завели в помещение Оружейной палаты, обыскали, переодели в гражданское пальто, снятое с плеч одного из сотрудников безопасности, и водворили в Лефортовскую тюрьму.

Через некоторое время меня пригласил к себе Ю.В. Андропов и после короткого обмена мнениями о случившемся сказал, что во главе группы комитета мне предстоит выехать в Ленинград и провести необходимые оперативно-следственные мероприятия. Вместе со мной выехал заместитель начальника следственного управления генерал-майор Николай Федорович Жуков, несколько следователей и оперативных работников.

Утром 29 января мы уже были в Ленинграде.

Разместившись в здании Ленинградского управления КГБ, без промедления приступили к работе. Естественно, начальник управления КГБ по Ленинградской области генерал-майор Василий Тимофеевич Шумилов и начальник особого отдела Ленинградского военного округа генерал-майор Даниил Павлович Носырев переживали случившееся, так как обязаны были выявить и обезвредить террориста еще на стадии подготовки к покушению.

Мы составили план работы оперативной группы, распределили силы оперативных работников и разработали конкретные оперативные мероприятия по следственному делу. Главная задача состояла в том, чтобы как можно быстрее выявить, не имеем ли мы дело с группой террористов, а если такая имеется, то срочно обнаружить ее состав и нейтрализовать. В случае, если действовал террорист-одиночка, предстояло выяснить личность покушавшегося и установить мотивы совершенного им преступления.

Привлеченные к расследованию сотрудники каждый день отчитывались перед старшими групп о проделанной работе. Ежедневно в восемнадцать часов у меня в кабинете собирались Н.Ф.Жуков, В.Т.Шумилов, Д.П.Носырев, руководители групп. Мы анализировали собранную информацию, намечали дальнейшие шаги расследования.

О проводимой работе я ежедневно информировал Ю.В Андропова по ВЧ и посылал в Москву краткие письменные сообщения. Контактировал я и с начальником Следственного управления КГБ генерал-майором юстиции А.Ф.Волковым. Оперативно-следственные мероприятия продолжались в Ленинграде около месяца. За это время я лишь дважды выезжал в Москву для личного доклада Ю.В.Андропову.

Ленинградские товарищи позаботились о нас и постарались создать все необходимые бытовые условия. Мы с Н.Ф.Жуковым жили на Каменном острове в коттедже, принадлежавшем областному управлению КГБ, там же завтракали и ужинали. В рабочие дни я вместе с В.Т.Шумиловым обедал в столовой обкома партии.

Первого секретаря обкома партии Василия Сергеевича Толстикова я посетил сразу же по прибытии в Ленинград, проинформировав его о цели приезда оперативно-следственной группы КГБ. Мы договорились, что о результатах проведенной работы доложим ему после завершения расследования. С В.С.Толстиковым у меня сложились хорошие отношения. Он чем мог помогал нам, заботился о том, чтобы мы хорошо чувствовали себя в Ленинграде…

Оперативно-следственная группа в Ленинграде успешно завершила свою работу, проведя многочисленные оперативные и следственные мероприятия. После допроса многочисленных свидетелей удалось установить, что Ильин — террорист-одиночка, к тому же следствие и документы, обнаруженные при обыске у него на квартире, говорили о его психическом заболевании. В дальнейшем это подтвердила судебномедицинская экспертиза, проведенная в Москве. Ильина решением суда направили на содержание и лечение в психиатрическую больницу закрытого типа в Казань. Следствие подтвердило его потенциальную опасность для общества — в воинской части украл оружие и боеприпасы, совершил террористический акт, смертельно ранив сержанта И.Е.Жаркова.

О результатах следствия по делу Ильина и решении суда большинство газет опубликовало сообщения; была дана информация и по телевидению.

После нас в Ленинграде побывала инспекторская группа КГБ, которая проверила состояние работы управления, выявила недостатки и промахи, определила меры по их устранению. Начальника управления генерал-майора В.Т.Шумилова освободили от должности и перевели на другую работу.

"Комсомольская атака" на КГБ

По свидетельству самого А.М.Гуськова, у него не сложились продуктивные отношения с председателем КГБ при СМ СССР Н.А.Шелепиным, что, по словам A.M., стало "крупным препятствием на моем пути В связи с этим обстоятельством, а также, учитывая тот факт, что Шелепин возглавлял КГБ в период работы AM. начальником 3-го управления, мы не можем оставить без внимания противоречивую фигуру этого человека.

Публикуется по изданию — В.И.Алидин "Государственная безопасность и время (1951 — 1986)" (М., Изд. "Изографус". Изд. 2-е. 2001. С. 189).

(25 декабря 1958 года) председателем КГБ при СМ СССР по настоянию Хрущева стал заведующий отделом ЦК КПСС, только что пришедший в ЦК с должности первого секретаря ЦК ВЛКСМ, Александр Николаевич Шелепин.

Известно, что комсомольские организации занимались лишь работой с молодежью и не были напрямую ответственными за другие сферы государственной деятельности. Естественно, что А.Н.Шелепин принес в органы государственной безопасности больше вреда, чем пользы. Он уже в ту пору просчитывал время вперед и не собирался долго засиживаться в органах госбезопасности, рассматривая новую должность как трамплин для продвижения к более высокой власти.

Он выдвинул идею (и практически ее осуществил) по изменению структуры госбезопасности. Ликвидировали Четвертое (розыскное) управление, Пятое (по борьбе с антисоветизмом) и Шестое (транспортное). Их на правах отделов передали во Второе главное управление.

В 1959 году я был утвержден начальником Седьмого управления КГБ. В этом же году нам передали родственные службы из пяти оперативных подразделений комитета. Седьмое управление теперь насчитывало несколько тысяч оперативных работников с полностью самостоятельным финансовым, материальным, транспортным хозяйством.

Подверглись реорганизации и другие подразделения. Были упразднены несколько учебных заведений вместе со штатом, а само Управление учебных заведений преобразовано в отдел в составе Управления кадров. Ликвидировано медицинское управление и Управление снабжения и вооружений. Их функции переданы в Хозяйственное управление КГБ. В народное хозяйство ушло немало зданий, санаториев, первоклассных совхозов и т. д. Штаты КГБ сократили на десять-двенадцать процентов.

Рабочая обстановка в Комитете госбезопасности в этот период была нарушена.

Все подразделения занялись структурными и штатными изменениями. Об оперативной работе заботились мало. Надо сказать откровенно, под руководством А.Н.Шелепина в комитете дров наломали немало. Все разрушенное пришлось в последующие годы восстанавливать с большим трудом.

Правда, в период пребывания А.Н.Шелепина на этом посту мы провели значительную работу по очистке кадров госбезопасности от лиц, ранее замешанных в нарушении законности и правопорядка. Одновременно началось выдвижение на руководящую работу новых лиц из числа профессиональных работников, зарекомендовавших себя хорошими оперативниками и организаторами. В этот период начальником Первого главного управления (внешняя разведка) стал генерал-лейтенант Александр Михайлович Сахаровский, видный работник внешней разведки. Начальником Второго главного управления (контрразведка) назначили высококвалифицированного работника, контрразведчика Олега Михайловича Грибанова. Начальником Третьего главного управления стал генерал-лейтенант Н.А.Фадейкин[17], также хорошо знавший разведывательную и контрразведывательную работу.

Четвертое, Пятое и Шестое управления в процессе организационных мероприятий ликвидировали. Начальником Восьмого управления (шифровальное и дешифровальное направление) стал генерал Серафим Николаевич Лялин, а на Девятое назначен полковник Владимир Яковлевич Чекалов, бывший руководящий комсомольский работник. Начальником следственного отдела утвердили генерал-майора Николая Федоровича Чистякова, пришедшего с руководящей работы из военной прокуратуры страны и имевшего большой опыт следственной работы. Начальником Управления кадров стал полковник Петр Иванович Васильев, ранее ответственный комсомольский работник…

Первыми заместителями председателя КГБ были назначены генерал-полковник Петр Иванович Ивашутин и Николай Степанович Захаров (с 3.12.1961 г. — ред.), кадровые работники госбезопасности; одним из заместителей председателя КГБ стал полковник Вадим Степанович Тикунов, с его прежним послужным списком читатель уже знаком; заместителем председателя Комитета госбезопасности по кадрам стал полковник Ардальон Николаевич Малыгин, работавший ранее ответственным работником КПК при ЦК КПСС.

Руководящий состав Комитета госбезопасности, таким образом, почти полностью обновился. В своей основе это были подготовленные руководящие работники, способные обеспечить работу аппарата государственной безопасности.

A. Н.Шелепин взял линию на выдвижение в руководство Комитетом госбезопасности многих бывших комсомольских работников. Из этой плеяды считаю необходимым выделить лишь некоторых:

B. С.Тикунова, ставшего вскоре министром охраны общественного порядка РСФСР; В.Т.Шумилова, начальника Ленинградского управления госбезопасности, пришедшего с должности первого секретаря Ленинградского обкома ВЛКСМ; О.Тутченко, начальника Ростовского управления КГБ, работавшего ранее первым секретарем Ростовского обкома ВЛКСМ; Т.И.Васильева— начальника Управления кадров КГБ и некоторых других, проявивших себя настоящими руководителями чекистских коллективов…

Как известно, А.Н.Шелепин возглавлял комитет недолго, менее трех лет. Но своими действиями по реорганизации аппарата и сокращению штатов он способствовал росту своей популярности, и в 1960 году его избрали секретарем ЦК КПСС. Вскоре Шелепина утвердили и заместителем Председателя Совета Министров СССР. Была попытка создать в стране единый контрольный аппарат партии и государства. Как известно, этот очередной эксперимент того времени успехом не увенчался.

Председателем Комитета государственной безопасности в 1960 году назначили Владимира Ефимовича Семичастного, работавшего в течение двух лет до этого вторым секретарем ЦК партии Азербайджана. Его назначение сотрудниками аппарата государственной безопасности было встречено без энтузиазма, более того, с недоумением, так как необходимого опыта работы для замещения должности такого ранга он не имел. Это очередное кадровое решение Н.С.Хрущева в комитете восприняли как продолжающееся недоброжелательное отношение к органам.

Фрагмент воспоминаний ("Перетягивание каната") руководящего сотрудника ПГУ КГБ, генерал-лейтенанта С.А.Кондрашева публикуется по изданию: Дж. Бейли, С.Кондрашев, Д.Мерфи. "Поле битвы — Берлин" (М., Изд. "ЭКСМО". 2002. С. 347–351).

Ульбрихт[18] избавился от оппонентов в партии, зато его друг Коротков[19] столкнулся с угрозой своему положению в Карлсхорсте[20]. Поводом для этого послужил уже знакомый вопрос: до какой степени КГБ может полагаться на восточногерманские специальные службы? Особенно сильно это проявилось в противостоянии Короткова и Александра Шелепина, руководителя комсомола, которого Хрущев в декабре 1958 года назначил вместо Серова председателем КГБ. История смерти Короткова и яростной борьбы между его аппаратом в Карлсхорсте и Шелепиным якобы из-за отношений с MfS[21] так и не была рассказана. Речь идет о 1959–1961 годах, когда положение в Берлине достигло кризиса, результатом чего стало возведение Берлинской стены. Как и в 1953 году во время бериевского междуцарствия, склоки в руководстве ослабили аппарат КГБ в Карлсхорсте в самый критический момент.

В конце 1958 года председатель КГБ Серов был назначен руководителем Главного разведывательного управления, военной разведки, то есть понижен. Причиной этого, как позднее заявило руководство КГБ, была необходимость усиления ГРУ после разоблачения агента ЦРУ Попова, который служил в стратегической оперативной группе ГРУ в Карлсхорсте. Но не это являлось настоящей причиной.

Назначение Шелепина, инициированное Политбюро, не преследовало также цель убрать образ сталиниста, прилипший к Серову, или направить КГБ на более решительную "стратегическую, политическую, экономическую и идеологическую борьбу с силами капитала", хотя, конечно же, не без этого. В глазах многих главной причиной смещения Серова была уверенность Хрущева в том, что Серов знает слишком много секретов.

Многие сотрудники КГБ были недовольны стремлением Шелепина убрать из КГБ людей, заподозренных в связях с Серовым, и они не могли согласиться с его явным стремлением использовать службу в качестве трамплина для удовлетворения собственных честолюбивых планов. Они опасались, что его план вовлечения КГБ непосредственно в "политическую борьбу" будет означать возвращение к сталинскому прошлому, когда служба была втянута в борьбу сил в руководстве за власть в стране. Шелепина не любили еще и за то, что он сократил количество домов отдыха и санаториев, принадлежавших КГБ, уменьшил заработную плату и другие льготы сотрудникам. Хотя многие признавали, что Шелепин улучшил организацию внутренней контрразведки, почти все сокрушались о том, что интересы службы подчинены интересам партийного руководства, когда обнаружилось, как много ключевых постов было отдано партийным и комсомольским работникам, лично подобранным Шелепиным[22].

У Шелепина был неоспоримый талант интригана.

Первым делом он предпринял все возможное, чтобы избавить КГБ от влияния Короткова, чрезмерная прямолинейность которого оказалась Шелепину не по вкусу. Однако, будучи шефом в Карлсхорсте, он (Коротков — ред.) занимал ключевой пост в КГБ. Шелепину помог Александр Михайлович Сахаровский, заместитель председателя КГБ и начальник Первого главного управления, тоже не испытывавший большой любви к Короткову, — оба они сдерживали свою неприязнь на публике, но на самом деле недолюбливали друг друга.

Едва Шелепин занял свой пост, как поползли слухи о привилегиях, которыми Коротков наслаждается в Карлсхорсте благодаря своим отношениям с Серовым.

Шелепин потребовал от Короткова докладной записки о положении дел в аппарате в Карлсхорсте. Бюрократическое перетягивание каната, ставшее результатом усилий Сахаровско- го получить злополучный доклад, приоткрыло кое-что не только в отношении Короткова, но и во взаимодействии аппарата в Карлсхорсте с восточногерманским MfS.

Давя на Короткова, Шелепин не забыл дать указание контрразведке КГБ наблюдать за деятельностью германского отдела в Москве, за работой аппарата в Карлсхорсте и за самим Коротковым, включая все его контакты с друзьями и коллегами. Однако, несмотря на все предпринятые меры, доклад так и не был представлен.

Поскольку срок приближался, Сахаровский вызвал Леонида Сиомончука — в то время начальника германского отдела — и приказал ему написать доклад. Тот отказался, напомнив Сахаровскому, что аппарат в Карлсхорсте состоит из отделов, подчиненных соответствующим управлениям и структурам в Москве.

Ответ Сиомончука дает возможность взглянуть на бюрократическую реальность отношений между Карлсхорстом и Москвой: "Как я могу писать доклад о деятельности всего аппарата, который подчинен непосредственно председателю, когда я знаю только то, что происходит в германском направлении? Мне ничего не известно об операциях в отношении главного противника — Соединенных Штатов, о контрразведке, о советской колонии, о нелегалах и т. д. Почему бы вашему заместителю не созвать всех начальников управлений и отделов и не сказать им, что надо написать?" Последнее было сделано, но остальные начальники протестовали аналогичным образом: они не могут писать подобный доклад, сидя в Москве. Один только Короткое знает все детали операций в его регионе. Алексей Крохин, шеф управления нелегалов, заявил, что Короткое получил указания по нелегальной линии из центра, "но почему он должен что-то нам объяснять?". Это была нормальная реакция, так как Короткое имел большой опыт работы с нелегалами. Иван Фадейкин, возглавлявший Тринадцатый отдел, но до того долго работавший в Карлсхорсте, предложил вызвать Короткова по спецсвязи и спросить у него обо всем, что нужно. Сиомончук позвонил, описал ситуацию, и Коротков ответил, что пришлет в Москву доклад в понедельник.

В понедельник тоже ничего не изменилось, правда, Коротков заявил, что сам приедет в Москву и доложит обо всем лично. Требовался доклад, который бы устроил Шелепина, и Сиомончук составил проект, дополненный Сахаровским. По существу, в нем утверждалось, что за последний год улучшилась работа с немецкими "друзьями" и повысился уровень получаемой информации.

Проект был передан Шелепину лично Коротковым на встрече, где присутствовали также высшие офицеры Первого главного управления. Шелепин резко критиковал Короткова, указывая на то, что тот должен не только работать с немцами, но и заниматься делами своего аппарата. "Если так, то я собираю чемодан и уезжаю", — ответил Коротков. Шелепин отреагировал назначением новой комиссии для проверки положения дел в Карлсхорсте.

Когда комиссия представила наконец дополненный доклад, Шелепин, обсуждая его с Коротковым, высказал свои прежние претензии, чем, собственно, и было вызвано создание комиссии: "Обратите больше внимания на руководство аппаратом, на работу со своими сотрудниками и координируйте эту работу с военной контрразведкой. В конце концов, у нас там армия, и мы должны заботиться о ее безопасности. Вы должны использовать свою территорию для нашей разведывательной работы, а не полагаться на немецких "друзей". Мы должны иметь собственные источники"…

Коротков вернулся в Берлин, но 27 июня 1961 года вновь был вызван в Москву для консультаций в ЦК КПСС. После переговоров Коротков… позвонил Серову. В тот же день два старых друга пошли в спортивный комплекс КГБ на малом стадионе "Динамо", что на Петровке, где они играли в теннис. Там у Короткова случился сердечный приступ и он умер.

Слово Шелепину

На проходившем в октябре 1961 г. XXII съезде КПСС председатель КГБ при СМ СССР А. Н. Шелепин выступил с речью, где в частности заявил:

"Органы государственной безопасности реорганизованы, значительно сокращены, освобождены от несвойственных им функций, очищены от карьеристских элементов…

Вся деятельность органов КГБ проходит теперь под неослабным контролем партии и правительства, строится на полном доверии к советскому человеку, на уважении его прав и достоинства". И далее: "Органы государственной безопасности — это уже не пугало, каким их пытались сделать в недалеком прошлом враги — Берия и его подручные, а подлинно народные политические органы нашей партии в прямом смысле этого слова…

Теперь чекисты могут с чистой совестью смотреть в глаза партии, в глаза советского народа"[23].

(Н.С.Хрущев оценил рвение своего назначенца. На состоявшемся 31 октября 1961 г. первом после съезда Пленуме ЦК КПСС А.Н.Шелепин был избран секретарем ЦК КПСС. В связи с этим он оставил пост председателя КГБ при СМ СССР, перейдя на партийную работу. Вслед за ним 9 ноября 1961 г. ушел на работу в ЦК КПСС и начальник его секретариата В.М.Беляков. И хотя формально Шелепин был освобожден от должности в КГБ Указом Президиума Верховного Совета СССР только 13 ноября, уже с 5 ноября 1961 г., в соответствии с указанием ЦК КПСС, исполнение обязанностей председателя КГБ при СМ СССР было возложено на первого заместителя председателя КГБ П.И.Ивашутина.)

Сведения о деятельности советской контрразведки (за 1957, 1967 гг.) из секретных отчетов председателей КГБ при СМ СССР в ЦК и Политбюро ЦК КПСС.

"Пойманы… десятки шпионов"

Из Записки А.И.Серова в ЦК КПСС о работе КГБ при СМ СССР от июня 1957 г. Публикуется по изданию: "ЛУБЯНКА. Органы ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917–1991". Справочник. Составители: А.И.Кокурин, Н.В.Петров. Сер. "Россия. XX век. Документы". М., Изд. "Материк". 2003. С. 690 — 691).

(…) За последние три года органами госбезопасности при активной помощи советского народа были пойманы на советской территории десятки шпионов, проникших нелегальным путем (морем, воздухом, через сухопутные границы), у которых были изъяты радиостанции, оружие, фотоаппараты, средства тайнописи, яды, фиктивные документы и значительные суммы советских денег и иностранной валюты.

По изъятым у этих шпионов документам и по их личным показаниям, а также по материалам, полученным нами из других источников, видно, что разведки капиталистических государств всеми силами стремятся добывать сведения о наших вооруженных силах, о новой технике и достижениях советской науки, пытаются проникнуть в важные промышленные центры страны и объекты оборонного значения и атомной промышленности.

Наряду с заброской специально обученной агентуры на территорию Советского Союза, вражеские разведки принимают активные меры к сбору разведывательных данных через своих разведчиков, прибывающих в СССР под видом дипломатов, туристов и членов различных делегаций.

В этих целях они используют не только поездки по стране, но и новейшую технику, рассчитанную на добычу секретных данных большой государственной важности.

С тем, чтобы сорвать разведывательные планы противника, органы госбезопасности принимают необходимые меры к пресечению шпионской деятельности вражеских разведчиков, а также к выдворению из пределов СССР дипломатов-разведчиков.

Органами госбезопасности у американских разведчиков с дипломатическими паспортами была изъята специальная аппаратура, с помощью которой они пытались заполучить данные о системе противовоздушной обороны крупнейших городов нашей страны, и эти "дипломаты" были выдворены из Советского Союза.

Организуя подрывную работу против Советского Союза, американская разведка рассчитывает на использование отдельных вражеских элементов внутри нашей страны и создание с их помощью антисоветского подполья.

Органы госбезопасности за последние три года вскрыли ряд антисоветских групп, проводивших подрывную работу и поддерживавших связь с некоторыми иностранными посольствами в Москве.

В условиях обострения международной обстановки и разгула реакции в странах империализма, оживления антинародной деятельности контрреволюционных элементов в некоторых странах народной демократии, капиталистические разведки усилили враждебную деятельность против Советского Союза, широко используя в этих целях все имеющиеся у них возможности, в том числе и разного рода шпионско-эмигрантские центры.

Под воздействием международной реакции жалкие остатки антисоветских элементов в нашей стране кое-где пытаются поднять голову, используя в своих гнусных целях имеющиеся еще трудности и недостатки, возводят клевету на политику партии и правительства, распространяют провокационные слухи.

Имеющиеся в органах госбезопасности материалы свидетельствуют о том, что разведки империалистических государств, наряду с усилением шпионско-диверсионной деятельности, развернули бешеную пропаганду против основ политического строя в СССР и странах народной демократии.

Враждебные действия и враждебная пропаганда разведок капиталистических государств вызвали надежду на восстановление капиталистического строя у скрытых врагов социализма, которые после венгерских событий несколько оживились и активизировали свою деятельность.

Особую активность проявляют бывшие участники троцкистско-националистических и других враждебных организаций, а также отдельные антисоветские элементы, которые ведут работу против партии, используя в этих целях неустойчивых и политически незрелых лиц из числа рабочих, интеллигенции, молодежи, призывая их к борьбе против советской власти.

Оживлению антисоветской деятельности после венгерских событий в значительной мере способствовали вражеские элементы из числа лиц, возвратившихся из мест заключения, отбывавших наказание за контрреволюционные преступления. Эти лица пытаются группировать вокруг себя политически неустойчивых граждан с целью привлечения их к враждебной подрывной работе.

Органы госбезопасности с помощью партийных, комсомольских и профсоюзных организаций бдительно следят за происками враждебных элементов и, в соответствии с законами советской власти, своевременно пресекают их преступные действия (…).

(РГАНИ. Ф. 2. On. 1. Д. 234. Л. 58 — 68. Копия).

"Сфотографированы… отчеты военных атташе и другие материалы"

Из доклада Ю.В.Андропова Л.И.Брежневу № 1025-а/ов "О результатах работы Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР и его органов на местах за 1967 год" от 6 мая 1968 г. Публикуется по изданию: "ЛУБЯНКА. Органы ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917–1991". Справочник. Составители: А.И.Кокурин, Н.В.Петров. Сер. "Россия. XX век. Документы". М., изд. "Матенрик". 2003. С. 716–717).

(…) Главное внимание в деле повышения уровня контрразведывательной работы внутри страны уделялось дальнейшему совершенствованию ее с таким расчетом, чтобы она обеспечивала более эффективную борьбу с военным, экономическим и политическим шпионажем.

Практически выполняя эту задачу, контрразведывательные аппараты направляли свои усилия на проведение мероприятий по агентурному проникновению в разведки и другие специальные службы империалистических государств.

В течение 1967 года осуществлялись с этой целью подставы вражеским разведкам 31 агента органов КГБ, из которых 12 попали в поле зрения специальных служб противника и тщательно изучаются ими, что создает предпосылки для завершения этих агентурных позиций в зарубежных центрах, планирующих и осуществляющих идеологические диверсии, а также в антисоветских, националистических и религиозных организациях. В их руководящие органы внедрено 7 агентов.

В целях перехвата и контроля каналов проникновения противника в нашу страну продолжалась работа по обеспечению успешного осуществления оперативных игр.

В настоящее время ведется 9 таких игр, в том числе 4 с разведкой США, а также 8 игр с центром НТС и 2 — с закордонными центрами украинских националистов.

В результате проведения этих мероприятий удалось выявить устремления вражеских разведок к отдельным районам Советского Союза, в частности к Дальнему Востоку, Прибалтике, пограничным районам Украины, а также к ряду предприятий и научно-исследовательских институтов, получить данные о некоторых способах связи разведок противника с агентурой, выявить конкретных разведчиков, проводящих враждебную работу против СССР, а также передать противнику выгодную нам информацию и дезинформацию, в том числе по вопросам оперативной деятельности.

Более успешному выполнению задач по проникновению в спецслужбы противника способствовали также мероприятия по вербовке иностранцев. В 1967 году среди них завербовано 47 агентов, из которых 8 являются дипломатами.

Контрразведывательной службой осуществлялись специальные мероприятия, в результате которых сфотографированы 54 документа послов стран-участниц НАТО, годовые отчеты некоторых посольств, отчеты военных атташе и другие секретные материалы по политическим, военно-экономическим, оперативным и другим вопросам. Наряду с этим в 11 посольствах капиталистических стран обработаны шифры и коды, что позволит дешифровать их переписку.

Среди сотрудников дипломатических представительств и приезжающих в СССР туристов, коммерсантов, членов различных делегаций (в 1967 году их насчитывалось свыше 250 тысяч чел.) установлено более 270 иностранцев, заподозренных в причастности к специальным службам противника. За разведывательную деятельность, проведение акций идеологических диверсий, контрабанду, незаконную валютную деятельность и нарушение норм поведения выдворено из СССР 108 и привлечено к уголовной ответственности 11 иностранцев.

Аппаратами военной контрразведки КГБ совместно с органами безопасности ГДР разоблачено 17 агентов западных разведок, проводивших шпионскую работу против Группы советских войск в Германии.

В ходе осуществления контрразведывательных мероприятий в отношении вражеских разведчиков-дипломатов и других иностранцев, подозреваемых в принадлежности к спецслужбам противника, среди их преступных связей выявлен и разоблачен ряд советских граждан, установивших контакты с ними в целях передачи секретной информации. В числе таких лиц, привлеченных к уголовной ответственности, — старший экономист научно-исследовательского конъюнктурного института МВТ СССР Салов, старший инженер Всесоюзного объединения "Станкоимпорт" МВТ СССР Серегин, техник особо важного объекта Министерства среднего машиностроения Малышев.

Организуя более эффективную борьбу с военным и экономическим шпионажем, контрразведывательные аппараты КГБ принимали меры к усилению режима секретности, дальнейшему совершенствованию защиты гос. секретов от радиотехнических и воздушно-космических средств разведки противника и пресечению его попыток использовать в разведывательных целях расширение научно-технического обмена между СССР и капиталистическими странами.

Органы военной контрразведки КГБ проделали значительную работу по маскировке ракетных стартов, складов ядерного оружия и других объектов от космической разведки противника, выявлению и предупреждению нарушений в скрытом управлении войсками и использовании средств связи, а также по контрразведовательному обеспечению войсковых учений и маневров, перевозок военной техники

Составной частью работы органов военной контрразведки КГБ по обеспечению боевой готовности Советских Вооруженных Сил являлись мероприятия по предупреждению акций идеологической диверсии в частях и подразделениях армии и флота, своевременному пресечению каналов проникновения буржуазной идеологии. В 1967 году было предотвращено 456 попыток распространения среди военнослужащих рукописей, зарубежных журналов и других изданий антисоветского и политически вредного содержания, а также 80 попыток создания в войсках различных групп враждебной направленности.

В комплексе мер, принятых в интересах более успешного решения контрразведывательных задач, важное место занимали мероприятия по укреплению агентурного аппарата. В 1967 году органами КГБ было завербовано 24952 агента, что составляет около 75 % всего агентурного аппарата, численность которого с учетом исключенной из него агентуры в течение года существенно не изменилась. Наряду с этим совершенствовались формы и методы использования наружного наблюдения и оперативной техники. Особое внимание при этом обращалось на разработку новейших образцов специальной техники и обеспечение ими подразделений разведки и контрразведки. Работа в этом направлении ведется с учетом того, что усиление борьбы с противником, оснащенным на уровне последних достижений науки и техники, требует более широкого применения в чекистской работе современных технических средств, а следовательно, коренного улучшения технической вооруженности органов КГБ, в связи с чем значительно возрастают материальные затраты на эти цели.

Характеризуя состояние оперативных учетов органов КГБ, следует отметить, что в количественном отношении они продолжали сокращаться, хотя и в незначительной степени. По данным на 1 января с. г., контрразведывательными аппаратами КГБ ведется разработка 1068 чел., разыскивается 2293 чел., осуществляется наблюдение за 6747 чел.

В 1967 году органами КГБ привлечено к уголовной ответственности 738 чел., из них 263 чел. за особо опасные и 475 — за иные государственные преступления. В числе привлеченных к уголовной ответственности — 3 чел., совершивших диверсии, 121 чел. являются предателями и карателями периода немецко-фашистской оккупации, 34 чел. обвинялись в измене Родине и покушении на измену, 96 чел. — в антисоветской агитации и пропаганде, 227 чел. — в нелегальном переходе границы, 100 чел. — в хищениях государственного и общественного имущества в крупных размерах и взяточничестве, 148 чел. — в контрабанде и нарушении правил о валютных операциях; один иностранец и один советский гражданин арестованы за шпионаж.

В отчетном году Комитетом госбезопасности принят ряд действенных мер к укреплению законности в работе органов госбезопасности. Расследование уголовных дел проводилось в соответствии с нормами процессуального законодательства. По делам органов КГБ в 1967 году проведено 13 судебных процессов с участием широкой общественности […].

(РГАНИ. Ф. 89. Оп. 51. Д. 3. Л. 1-14. Копия).