Под грифом правды. Исповедь военного контрразведчика. Люди. Факты. Спецоперации.

Особый отдел войск охраны тыла Южной группы войск

Кончился июль 1945 года. Рано утром шифровальщик отдела доложил мне шифровку, в которой мне предлагалось явиться в Москву. И снова сердце радостно забилось от предстоящей встречи с родным городом. И опять в сознании появились картины давно желаемого: определиться на работу дома, в

Москве. Вновь испытал волнение при встрече с руководством Управления кадров, но не суждено было сбыться моим желаниям. Мне предложили поехать в Южную группу войск на должность начальника особого отдела войск охраны тыла.

Южная группа войск дислоцировалась на территории Румынии, Болгарии, Югославии и Венгрии. Следует сказать несколько слов об обстановке — политической и оперативной, которая тогда имела место на юге Европы. Всеми своими действиями и выступлениями той поры И.В.Сталин давал понять, что, несмотря на сокрушительное поражение, Германия скоро оправится и вместе с уже другими союзниками (Англией, Францией, США) будет представлять для СССР новую серьезную угрозу. В этой связи он рассматривал оккупированные советскими войсками страны Восточной и Южной Европы как плацдарм для создания мощного буфера, надежно прикрывающего западные границы Советского Союза. С начала 1945 г. в Югославии, Болгарии, Румынии и Венгрии полным ходом шла подготовка к открытым политическим процессам над пособниками фашистов.

Первые открытые суды прошли в Болгарии еще в декабре 1944-го, а затем с января по апрель месяц 1945 г. (за это время прошло 135 процессов, на которых были рассмотрены дела на 11 122 подсудимых, из них 2730 приговорены к смертной казни).

В Венгрии за первые 6 месяцев 1945 г. было арестовано 22 ООО человек, из которых 9 ООО интернированы и более 2 000 преданы «народным судам».

В Румынии, по распоряжению нового премьер-министра П. Грозы и на основании законов «О преследовании и наказании военных преступников» и «О преследовании и наказании виновников катастрофы страны» от 20–21 января 1945 г., 7 марта было публично объявлено о начале «чистки» от «фашистов» во всех сферах государственной и общественной жизни. Начали с ареста нескольких сот офицеров румынской полиции и контрразведки, «верно служивших маршалу Антонеску». 22 мая того же года к смертной казни были приговорены 29 военных преступников во главе с корпусным генералом Николае Мачичи, повинным в расстреле 20 тысяч евреев Одессы в октябре 1941 года…

В мае 1945 г. глава так называемого независимого хорватского государства Анте Павелич и десятки его сподвижников — военных преступников, хорватских фашистов (усташей) организованно и беспрепятственно пересекли австрийскую границу, оказавшись в американской зоне оккупации. После чего все попытки с нашей стороны и со стороны югославских властей установить их местонахождение никаких результатов не принесли (позднее многие из них «проявились» в Испании, Южной Америке и США).

Все это, впрочем, не помешало югославской тайной политической полиции ОЗНА, осуществлявшей «наказательную акцию», ликвидировать в течение одного 1945 года почти 200 тысяч человек, «сотрудничавших с оккупантами и являвшихся активнейшими врагами нового режима». (Из сообщения посольства СССР в Белграде В.М.Молотову от 02.1946 — АВП РФ. Ф. 0144. Оп. 29. П. 116. Д. 16. Л. 24 — 25.)

Говоря в целом, отношения с Югославией в тот период развивались вполне позитивно (хотя до известного конфликта и разрыва отношений оставалось всего три года). В апреле 1945-го югославская правительственная делегация во главе с маршалом Йосифом Броз Тито посетила Москву, где в торжественной обстановке был подписан важный советско-югославский договор о дружбе и взаимопомощи. На приеме делегации И.В.Сталин, в частности, заявил о необходимости создания «оборонительного союза славянских народов». «Если славяне будут едины и солидарны, — сказал он, — никто в будущем не сможет даже пальцем пошевельнуть» (М. Gjilas. Wartime. New-York, 1977. P. 437438).

Вместе с тем положение дел в странах, входящих в сферу ответственности командования Южной группы войск, оставалось крайне сложным. Наше руководство официально придерживалось курса на формирование коалиционных правительств (типа «народных фронтов»), включающих в себя основные демократические партии, в том числе, и партии коммунистического толка. Причем во главе этих правительств первоначально планировалось поставить отнюдь не коммунистов (например, в Румынии на роль премьер-министра некоторое время рассматривалась кандидатура лидера Национальнолиберальной партии Г. Татареску, в Венгрии — социал-демократа 3. Тильди и т. д.). Цель — устойчивое поддержание добрых отношений не только с СССР, но и с его союзниками по антигитлеровской коалиции. Однако надо признать, что несмотря на открыто провозглашаемый официальный курс, советские оккупационные власти часто реально поддерживали местных коммунистов (в ущерб представителям других партий), хотя те нередко грешили слишком радикальными решениями и действиями, направленными на построение социализма по советской, то есть — «ускоренной» модели. Все это, с одной стороны, порождало и недоверие народа к «своим» коммунистам, и дополнительные обстоятельства для внутренней нестабильности. С другой стороны, заметно активизировалась подрывная работа агентуры, засылаемой в наши оккупационные зоны англо-американскими разведслужбами, — все более явственной становилась угроза агрессии с Запада. В этих условиях особо актуальной осознавалась задача скорейшего формирования новых народных армий, способных защитить новый строй, офицерский состав которых относился бы дружески к правящим лидерам своих стран, а также к ВКП(б) и СССР. В рамках решения этой задачи в Румынии, Венгрии и Болгарии в течение всего 1945 года производились увольнения со службы, а также интенсивные аресты офицеров и унтерофицеров, служивших в прежней армии и так и не принявших новые послевоенные политические реалии. Одновременно в лагерях, расположенных на территории оккупированных стран Восточной Европы и в СССР, проводилась активная фильтрация военнопленных из стран, бывших сателлитов гитлеровской Германии, их оперативно-агентурная обработка. Контингент, успешно прошедший такую обработку, становился основным источником кадрового пополнения новых народных армий государств, которые вскоре стали называться «странами народной демократии». В проведении указанных и иных оперативно-чекистских мероприятий в той или иной степени довелось участвовать и мне в период моей службы в Южной группе войск.

Итак, прилетели мы с Иваном Петровичем Стрельцовым в Констанцу, вышли из самолета и видим — идет нам на встречу сильно подвыпивший полковник и, представляясь, говорит: «Приветствую Вас, Анатолий Михайлович, полковник Павлов». Это был мой предшественник, заменить которого я прибыл.

Дня 3–4 мы пробыли вместе, чтобы ему сдать, а мне принять дела и должность, и ни разу я не видел его в трезвом состоянии. Наконец, я не выдержал и спросил его, почему он беспробудно пьет, что за причина? Полковник Павлов был человеком сравнительно молодым, 47–48 лет. На мой вопрос он ответил не сразу, мучительно переживал, беззвучно плакал, пытаясь взять себя в руки. Я терпеливо ждал. Наконец он как-то решительно проговорил, что жизнь его кончилась вместе с окончанием войны, возврата больше не будет, никому не нужен, никто его не ждет. Когда он напивается, то забывает обо всем. Это единственная его отрада. Все мои попытки разубедить его ни к чему не приводили. Видно пьянство, как жестокая болезнь, сильно его сковала, он потерял контроль над собой, сдерживающие центры не работали. Признаться, такого слабовольного чекиста я встретил впервые.

Какой-то неприятный осадок остался после его отъезда. К тому же все офицеры, командование войск, политотдел знали о «художествах» Павлова и куда бывало ни придешь, обязательно услышишь колющие насмешки в адрес Особого отдела.

С подобным положением мне никогда не приходилось сталкиваться. Напротив, особые отделы, которыми пришлось руководить за время войны, были в большом почете и у командования, и у политотделов, а следовательно и всего личного состава войск. Надо сказать, что оперативные сотрудники Особого отдела, как потом убедился, были неплохими, но вот недостойное поведение одного начальника отдела набросило тень на весь отдел.

На очередном партийном собрании отдела я выступил, рассказал о своих переживаниях по поводу невысокого авторитета Особого отдела и что с таким положением мириться нельзя.

Следовательно, нам надо доказать на деле, что мы обладаем не только хорошими деловыми, но и моральными качествами. Собрание единодушно поддержало мое выступление. Буквально через один-два месяца от былой недоброй славы не осталось и следа.

Рядом проведенных дел и разоблачением отдельных преступников, широкой информацией об этом командования и политотдела, публичными выступлениями руководства Особого отдела с приведением примеров недостойного поведения отдельных военнослужащих мы заставили уважительно относиться к Особому отделу и обрести ему положенную форму.

Но только мы навели порядок в своем хозяйстве, а это был уже декабрь 1945 года, как неожиданно получили приказ о расформировании всей Южной группы войск и Особого отдела. Приказом предписывалось всему оперативному составу отдела вместе с документами и делами прибыть в Москву за получением новых назначений.

КРО МВД СССР. Спецкомандировка в Магадан

Что называется, сборы были недолгими, и под новый, 1946 год мы отправились на нескольких грузовых и трех легковых машинах из города Констанца на Одессу.

Новый год встречали в Одессе. Настроение у всех было хорошее. Нам казалось, что все дела на фронтах уже закончены и дальше своего родного дома не пошлют.

На этот раз именно так и произошло. Я был назначен начальником отделения отдела контрразведки МВД СССР.

Ознакомившись с делами, стал привыкать к размеренной мирной жизни, которая продолжалась ровно год.

Наступил февраль 1947 года. Однажды меня вызывает генерал Смирнов (мой начальник) и с улыбкой говорит: «Ты, наверное, долго не привык сидеть на одном месте, поэтому хочу предложить тебе интересную поездку. Как ты смотришь на это?» Ну, думаю, опять куда-нибудь загонят, немного струсил, но, тем не менее, бодро отвечаю: «Если интересная поездка, я готов немедленно выехать»…

«Речь идет, — продолжал Владимир Иванович Смирнов, — о поездке в Магадан — «Дальстрой» со специальным заданием. Если нет возражений, то нам сегодня предстоит побывать у министра и получить конкретные указания. А пока подберите себе надежного, толкового сотрудника из своего отделения, с которым поедете в командировку, и сообщите мне о своем выборе».

Я сразу же назвал своим напарником Яшина Анатолия Михайловича, с которым у нас сложились очень хорошие отношения. Это был поистине толковый и исполнительный работник. А дружбу с начальником рассматривал, как дополнительную ответственность за порученное дело и никогда не подводил меня ни в большом, ни в малом.

В тот же день или, точнее, поздно ночью побывали с генералом Смирновым у министра внутренних дел Союза ССР Круглова Сергея Никифоровича. Это была моя первая встреча с Кругловым. Беседа была очень теплая, непринужденная. Может быть, это был момент, когда он находился под впечатлением каких-либо приятных для него событий, но Сергей Никифорович проявил большой интерес ко мне, расспрашивал, как я воевал на фронте и устроился после войны в Москве. Затем рассказал о предстоящей задаче, которую нам необходимо решить за время поездки, давал много практических советов и в заключение сказал: «Ну, уж если будет очень тяжело, давайте нам сигнал «СОС», поможем, а больше надейтесь на себя».

Через два дня мы направились в путь поездом Москва — Хабаровск. В тот период времени до Хабаровска поезд шел 8 суток. Учитывая, что продукты питания продавались по карточкам, немаловажное значение имел вопрос организации питания в пути. Этим вопросом занялся мой тезка, Анатолий Михайлович, получивший продукты на дорогу в известном для всех старых чекистов магазине «Стрела».

Но с самого начала пути стали появляться различные неувязки. Первая из них это то, что мы ехали в разных вагонах; я — в международном, который был в голове эшелона, а мой коллега — в мягком, находившемся в «хвосте». А так как кухня у нас была общая, то трижды в день нам приходилось воссоединяться и столько же расходиться.

На шестой день пути, когда мы отъехали от поселка Слюдянка и поезд шел с большой скоростью по берегу Байкала, на крутом повороте четыре последних вагона, в том числе и мягкий, сошли с рельс, сцепка была разорвана и они оторвались от основного состава. Каким-то чудом вагоны не опрокинулись, а буквально «зацепились» за самый гребень откоса. Когда это случилось, все пассажиры выскочили из вагонов и увидели удивительную картину. Четыре вагона наклонились над пропастью, но как бы в последний момент раздумали броситься туда, сохранив жизнь сотням человек. Случилось это на большом расстоянии от станции, и пассажирам этих вагонов некуда было деваться, а находиться в вагонах было опасно.

Стояли долго, затем прибыла аварийная служба и началась работа по установлению оторвавшихся вагонов на рельсы. Но когда все сделали, оказалось, что для дальнейшего движения оторвавшиеся вагоны, ввиду сильных повреждений, не пригодны. Администрация железной дороги приняла решение: отправить состав без них. Что же делать? Не оставлять же своего напарника в поле и, неизвестно, где потом ждать его.

Принимаем решение: срочно перебазироваться в наше купе, в котором ехал еще один ответственный работник города Хабаровска.

В течение дня мы отдыхали поочередно на одной кровати, а на ночь Анатолий Михайлович залезал в багажное отделение, что над дверью купе. Откровенно говоря, он забирался туда, как в прокрустово ложе, но другого выхода не было.

Так через 8 суток мы добрались до Хабаровска. Нас встретили работники УНКВД, отправили в гостиницу, а на следующий день мы и еще шесть пассажиров на самолете ЛИ-2 взяли курс на Магадан.

Расстояние от Хабаровска до Магадана около двух тысяч километров, а самолет имел скорость немногим более 200 километров. Итак, предстоял беспосадочный полет в течение 8–9 часов. В тех краях стояла холодная зима, и температура на высоте 2–3 тысяч метров была минус 50–55 градусов по Цельсию. А так как фюзеляж самолета был цельнометаллическим и вовсе не утеплен, к тому же скамейки были металлическими, то можно вообразить, как мы замерзли, хотя и были одеты в теплые шубы, унты, шапки и меховые рукавицы.

Приземлились в Магадане благополучно. Нас встретили представители администрации «Дальстроя» и по поручению начальника Никишова И.Ф. отогревали спиртом.

В течение месяца мы совместно с представителями администрации «Дальстроя» объехали все горнопромышленные управления и в основном задание МВД СССР выполнили.

В Магадан мы возвратились 10 апреля, впечатлений от поездки было очень много и надо было все серьезно осмыслить, чтобы доложить обстоятельно по существу дела в Москве. Поэтому мы решили собираться в обратный путь с таким расчетом, чтобы к 1-мая обязательно быть дома. Вечером 11-го апреля подготовили шифровку об окончании работы и отправили в Москву, указав, что 12–13 апреля мы вылетаем.

Просыпаемся 12 апреля, выглянули в окно, а там метет такая пурга, что ничего не видно. Пришел к нам представитель руководства «Дальстроя» и сказал, что самолет в такую погоду вылететь не может, придется ждать. Мы, естественно, интересуемся, сколько придется ждать? «В наших краях, — говорит он, — обычно бывает так: если в течение суток пурга не утихла, то она будет бушевать трое суток, затем шестеро и девять суток».

Вот тогда-то мы и загоревали. И действительно, пурга не кончилась 12-го, 13-го, а 14-го снегу нанесло до 2-го этажа гостиницы, в которой мы проживали.

Вечером пурга несколько утихла, и мы отправились к начальнику «Дальстроя» генерал-лейтенанту Никишову И.Ф. Он очень любезно нас принял, похвалив, что являемся первыми представителями МВД СССР, так долго находившимися в «Дальстрое». Но эта похвала была не к месту, ибо мы пришли просить его, как можно скорее отправить нас в Хабаровск. Причем накануне сговорились об этом с экипажем самолета Б-52 (американский бомбардировщик, который был специально передан «Дальстрою» для экстренных полетов). Экипаж этого самолета: два летчика, штурман и радист проживали вместе с нами в гостинице, а их семьи в Хабаровске. Поэтому они только и ждали случая, чтобы полететь в обратно.

При нормальных условиях полет в Хабаровск обычно продолжался четыре часа. Поэтому накануне они уговорили нас пойти и попросить у Ивана Федоровича разрешение на полет и, если он даст согласие, все будет сделано, то есть расчистят взлетно-посадочную полосу, а самолет их всегда готов к полету.

Долго нам пришлось доказывать необходимость срочного вылета, но Иван Федорович стоял на своем, заявляя, что в такую погоду хороший хозяин собаку не выпускает на улицу, а они собрались в Хабаровск лететь.

После долгих споров Иван Федорович наконец согласился, но не преминул оговориться, что, если не дай Бог, что случится, то грех на душу не возьмет: «Я считал себя упрямым, а вы оказывается гораздо упрямее меня».

Рано утром 15-го апреля на расчистку взлетно-посадочной полосы в бухте Нагаево было выделено много народу, и через 2–3 часа она была готова. Самолет обслуживался прямо на старте. Пурга продолжалась, но уже появились просветы в облаках, и чувствовалось, что ее силы иссякли.

Наконец, командир самолета докладывает о готовности вылететь и мы погружаемся в самолет. Чтобы понять условия полета, необходимо пояснить. Самолет Б-52 — 2-моторный американский бомбардировщик, рассчитанный на экипаж, состоящий из пяти человек: два пилота, штурман и два радиста. Фюзеляж самолета предназначался только для бомбового груза и был соединен с пилотской кабиной лазом. Носовая часть самолета прозрачная, сделана из триплекс-стекла.

На этот раз экипаж состоял из четырех человек, не было одного радиста (слева по ходу), поэтому его место занял я, а мой тезка расположился вместе с чемоданами в бомбовом отсеке.

Итак, прощальные рукопожатия провожающих. Мы в самолете, моторы истошно загудели, самолет задрожал и стремительно рванулся вперед. Сравнительно небольшой разбег, и мы отрываемся ото льда. Искусно маневрируя, летчик вел самолет очень близко от сопок, закрытых белой пеленой, и, казалось, вот-вот зацепимся за них крылом.

Но вот мы вырвались от береговой кромки и пошли над Охотским морем. Стали набирать высоту и вошли в сплошную, плотную толщу облаков. В самолете стало темно и неуютно. Зато очень четко освещались измерительные приборы. Поднимаемся все выше и выше. Вот уже 2000 метров, моторы напряженно гудят, но мы упорно идем вверх. 3 тысячи метров, а видимости никакой. Мне лично показалось, что моторы стали гудеть как-то тише и мы вроде бы висим на одном месте, но стрелка высотомера показывала, что мы медленно лезем вверх. Проходит еще несколько минут и вот уже около четырех тысяч метров. Дышать стало тяжело, а самолет как будто держит кто-то могучими руками и от этого он начал дрожать. Среди экипажа я один был человеком, не сведущим в авиатехнике, но признаться, у меня появились сомнения в надежности американской техники. По крайней мере, я ощущал, что с самолетом происходит что-то неладное.

И вдруг мы вырываемся из темноты и в глаза ударяют ослепительные солнечные лучи, а небо синее-синее. Несколько секунд трудно смотреть, а затем привыкаем к свету, и настроение у всего экипажа заметно улучшается. Под нами свинцово- черные тучи. Самолет как бы плывет по темному бушующему морю. Да и скорость полета была, по-моему, гораздо меньше положенной этому самолету. Тем не менее, на борту было все в порядке, связываемся по рации с Магаданом и сообщаем свои координаты.

Прошло видимо не более 15–20 минут полета, как неожиданно что-то ударило по пилотской кабине на уровне головы левого летчика. Стекло пробило насквозь, нас обдало мелкими осколками, и сильнейший ледяной ветер хлынул в образовавшуюся брешь. К большому счастью, левый летчик в этот момент нагнулся к штурману и тем самым был спасен от неминуемой гибели.

Самолет закачался и начал терять высоту. «Ну, вот и все, — подумал я, — биография окончена». Смотрю, винты вращаются, летчики выравнивают самолет, и тогда мы поняли, что не все пропало, есть надежда выкрутиться из создавшегося положения.

Командир корабля, передав штурвал второму летчику, вместе со мною и радистом принялись заделывать образовавшуюся брешь в кабине. С помощью чемоданов и запасной одежды нам удалось ее заделать. Полет нормализовался, мы все успокоились и начали изучать причины случившегося. Оказалось, что, пробиваясь через толщу облаков, самолет обледенел, а когда вышел из облачности, льдина оторвалась, и с большой центробежной силой ударила по кабине, наделав столько неприятностей.

Пережив испуг и небольшое потрясение, мы успокоились, но было очень холодно. Подлетая к устью Амура, что составляло только половину пути, мы уже «закоченели».

Чувствуя, что до Хабаровска так не дотянем, командир решил спуститься на бреющий полет и идти над Амуром до Хабаровска. Это сразу дало себя знать, ибо температура воздуха на высоте около 100 метров была минус три градуса.

Мало помалу мы начали приходить в себя, но возникла другая опасность — резко увеличился расход горючего и его могло не хватить до Хабаровска на таком режиме полета.

И, тем не менее, полетели над Амуром, имея ввиду возможную посадку в Комсомольске-на-Амуре.

Долетев до Комсомольска, экипаж решил, что горючего хватит до Хабаровска. Мобилизуем все силы, чтобы как-то согреться, путем усиленных движений, конечно, в пределах весьма ограниченного пространства, разминаем застывшие руки и ноги.

Не могу не отдать должного летчикам и штурману, они ведь замерзли не меньше нашего, а им надо было вести самолет, тем более погода нас не баловала, даже на высоте 100–200 метров местами была сплошная облачность, и трудно было ориентироваться.

Когда до Хабаровска оставалось около часа полета, мы связались с аэропортом и получили сводку погоды — минус 10 °C, идет снег, видимость 200–300 метров, посадка возможна. Приближаемся к заветной цели, запрашиваем разрешение на посадку и как обухом по голове получаем ответ: принять не можем, идет сильный снег, видимости нет, следуйте в Комсомольск-на-Амуре.

Командир корабля обращается ко мне. «Что делать? До Комсомольска не хватит горючего». Я даю указание передать: «На борту представители МВД СССР, горючее на исходе, идем на посадку, примите меры по обеспечению безопасности».

Делаем над аэродромом два круга, действительно, ничего не видно, но летчики как-то угадали, где находится взлетно-посадочная полоса, и пошли на посадку. Толчок о землю, еще, еще, и вдруг плавно покатились. Неужели все в порядке? Вокруг ничего не видно. Но потом смотрим — движется пожарная машина, к нам бегут люди и почти вытаскивают нас из самолета. Особенно в тяжелом состоянии был мой спутник, Анатолий Михайлович. Начальник аэродрома ругается, но мне пришлось, что было сил, крикнуть на него, и он замолк. В голове сверлила радостная мысль, как хорошо, что долетели, какое счастье ходить по земле.

Привезли нас в гостиницу, в номере температура +25 "С, а мы никак согреться не можем. Казалось, мы продрогли насквозь и никогда не согреемся. Но вскоре приехали два товарища из УМВД Хабаровского края, привезли с собой бутылку спирта и так отогрели нас, что стало жарко. Вот это чудо-жидкость. Тут невольно вспоминаешь Омара Хайяма, так чудесно воспевшего вино и так мудро давшего совет, как с ним обращаться.

Отоспавшись вволю после тревожного полета, мы недурно устроились в вагоне скорого поезда Хабаровск-Москва, и благополучно вернулись домой.

Так закончилась поездка в самый отдаленный район Советского Союза.

Интересно, что в момент, когда писал эти строки, я получил открытку от человека, работавшего в тот период времени начальником контрразведки погранотряда в «Дальстрое» — Смирнова Бориса Федоровича, в которой он с благодарностью вспоминает наше пребывание там, как мы в чем-то оказали ему помощь. За давностью времени я не помню чем мы ему помогли, важно другое, — он более подробно воспроизводит детали, которые ускользнули из моей памяти.

Высшая школа МВД СССР

И вновь потекли дни мирного труда. Но опять ненадолго. В конце мая меня пригласил к себе заместитель министра внутренних дел Обручников Б.П. и после непринужденной беседы сказал: «У Вас за плечами высшее гражданское образование, Высшая школа МВД СССР, опыт боевой работы, не пора ли эти знания передавать другим?». «Я не совсем Вас понимаю», — ответил я. «Мы предлагаем Вам пойти на учебную работу. Конкретно — начальником кафедры специальных дисциплин Высшей школы МВД СССР». Не раздумывая долго, я согласился.

Так началась моя учебная деятельность.

Проработав год в роли начальника кафедры, я был назначен заместителем начальника Высшей школы по заочному обучению, а через несколько месяцев, в марте 1949 года, вновь переведен в Центральный аппарат МВД СССР на должность начальника отдела учебных заведений.

«Ленинградское дело»

Не успел я мало-мальски освоиться на новом месте, как вновь пригласили к министру Круглову С.Н… На этот раз он меня встретил как давно знакомого сотрудника. Расспросил о жизни, семье. Поговорили о политическом положении в мире (конечно, больше говорил он). Затем Сергей Никифорович сказал, что Управление кадров вносит предложение о назначении меня первым заместителем начальника УНКВД Ленинградской области, но он пока этого не хотел бы, и добавил: «Вы на меня не обижаетесь за это?». «Нет, — выпалил я, — не обижусь, ибо знаю, что Вам виднее». «Тогда, — говорит С.Н., - давайте так и решим, что эта встреча была просто встречей старых знакомых». Я поблагодарил и ушел.

Как впоследствии мне стало известно, Сергей Никифорович меня здорово выручил своим предвидением.

Дело в том, что тогда уже назревало так называемое Ленинградское дело, которое, по поручению «свыше» (от группы Маленкова, Хрущева, Берия) провел министр МГБ СССР B.C. Абакумов, причинив огромный моральный урон работникам Ленинградской области. По этому сфабрикованному делу были арестованы начальник Госплана, первый заместитель председателя Совета Министров СССР Н.А.Вознесенский, бывший (до 1945 г.) секретарь Ленинградского обкома, а затем (с 1946 г.) секретарь ЦК ВКП(б) по кадрам А.А. Кузнецов, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома партии П.С.Попков и др. Многие ответственные работники Ленинградской области были арестованы и осуждены, другие сняты со своих постов и направлены в лучшем случае в отдаленные уголки Советского Союза на низовую работу.

Я избежал этой участи исключительно благодаря хорошему отношению ко мне С.Н. Круглова. Но очень скоро я опять сидел в его кабинете, и речь шла о моем назначении на должность начальника УМВД Горьковской области.

Я, конечно, согласился. Сергей Никифорович при этом сказал: «Итак, Анатолий Михайлович, Вы будете самым молодым начальником крупного областного управления, надеюсь не подведете нас». Я заверил, что буду стараться оправдать доверие.

Спустя несколько дней состоялось решение ЦК ВКП(б) о моем назначении. После этого был подписан приказ. С этого момента и до конца своей службы я входил в номенклатуру ЦК ВКП(б) — КПСС, то есть занимал должности, назначение на которые производилось решением Политбюро или Секретариата ЦК партии.