Под грифом правды. Исповедь военного контрразведчика. Люди. Факты. Спецоперации.

Первое спецзадание

Незадолго до начала Второй мировой войны империалисты Германии, Италии и Японии открыто готовились к агрессии, заявляли о своих претензиях на мировое господство. При прямой поддержке реакционных кругов Лондона, Парижа и Вашингтона, стремившихся направить удар стран фашистского блока против Советского Союза, Германия, Италия, Япония лихорадочными темпами создавали гигантскую военную машину, подчинив все сферы жизни общества: экономическую, политическую и идеологическую единственной задаче — подготовке к большой войне.

К 1939 году германский вермахт превратился в самую сильную армию капиталистического мира. Никогда еще империалистическая реакция не располагала такой военной мощью и техническими возможностями для достижения своих человеконенавистнических планов. Фашистские хищники были готовы физически уничтожить десятки миллионов людей, поработить многие народы, надеть ярмо закабаления и превратить в свой придаток народы всего мира. Но, пожалуй, самую большую ненависть фашисты питали к Советской стране, к народу, построившему социалистическое общество. С каждым годом опасность, нависшая над миром, все увеличивалась. Правительства Англии и Франции заняли провокационную позицию, рассчитанную на столкновение Германии с Советским Союзом, чтобы потом продиктовать свои условия ослабевшим в войне государствам.

1 сентября 1939 года Германия напала на Польшу. Англия и Франция поняли, что очередной жертвой окажутся они сами и поэтому в начале сентября 1939 года объявили войну Германии. Захватив всю территорию Польши, гитлеровская армия вторглась в Данию и Норвегию, Бельгию и Голландию, а 22 июня 1940 года капитулировала французская армия. При таком положении назревала опасность, что прибалтийские страны Литва, Латвия и Эстония могут быть втянуты в провокационные авантюры против СССР. Надо было оказать народам прибалтийских государств помощь, чтобы они избавились от антинародных правительств Вот тогда-то и выпало на мою долю попасть в одну из специальных групп чекистов, которая была подготовлена и направлена в Литву для оказания помощи литовскому народу в установлении советской власти в Литве и присоединении к Советскому Союзу.

Итак, ранней весной 1940 года я оказался в буржуазной Литве. Правительство Литвы, возглавляемое президентом Сметоной, проводило враждебную политику в отношении Советского Союза несмотря на то, что с литовским правительством 10 октября 1939 года был заключен договор о взаимной помощи. Литовская буржуазия встала на путь срыва договора, на путь провокационных действий против СССР. В стране почти открыто действовали зарубежные шпионы, кишмя кишели немецкие нацисты под прикрытием Культурфербанка (Союз культуры), но жестоко подавлялись все инакомыслящие либо проявляющие недовольство политикой правительства.

Компартия Литвы находилась в глубоком подполье, а ее руководители: А.Снечкус, В.Кростинис, А.Мильвидас и К.Казлаускас были приговорены к длительным срокам тюремного заключения. Любая забастовка кончалась массовым арестом ее участников.

В своей подрывной деятельности против Советского Союза правительство Литвы полностью опиралось на фашистскую Германию и по существу действовало в ее интересах.

В феврале 1940 года Сметона специально направил в Германию директора Департамента охранного отделения с целью выяснить, согласна ли Германия принять Литву под свой протекторат. Более того, президент Сметона лично обращался к Гитлеру с просьбой незамедлительно ввести свои войска в Литву.

Мое положение в стране осложнилось тем, что ранее я в Литве никогда не бывал, язык, обычаи и нравы народа изучал ускоренным путем, поэтому разговорной практики с населением совсем не имел. И это, как мне казалось, было самым уязвимым местом. Что касается документов, то они, на первый взгляд, были достаточно надежны. Я имел подлинное удостоверение личности сотрудника литовской политической полиции «Совгума» на имя Алексаса Губайтиса с фотографией. Мне предстояло наладить контакты с некоторыми коммунистами Литвы, находившимися на свободе, и получить от них необходимую помощь в работе.

Второй задачей было выявление наиболее реакционных представителей буржуазных партий и карательных органов. Наконец, необходимо было тщательно изучить политические процессы, происходившие в этот период времени в стране, воздействовать на них так, чтобы помочь свержению профашистского строя и установлению Советской власти в Литве. Но для этой цели нужно было обзавестись надежными людьми, через которых можно было бы проникнуть во все государственные органы власти, в руководство буржуазных партий и систематически получать интересующую информацию. Дело это было чрезвычайно сложным и требовало неимоверно больших усилий. А если к этому добавить, что у меня совершенно не было опыта в такой работе, то становится понятным, какие трудности возникали на каждом шагу. Но оказывается, нет непреодолимых препятствий, если чего-либо страстно добиваешься.

Вот так и началась моя деятельность в Литве.

Поздно ночью, перейдя границу Литвы, наша группа чекистов в закрытом автобусе, который нас ждал в обусловленном месте, прибыла в советское посольство в Каунасе. Там нас полностью экипировали под местных жителей, много и долго инструктировали о положении дел в стране пребывания и после небольшого отдыха вечером следующего дня надо было выехать к месту предстоящей работы. Мне, в частности, в Зарасайский уезд, город Зарасай, что расположен в восточной части страны.

Автобус по маршруту Каунас — Укмерге — Утена — Зарасай отходил в 18.00.

Войдя в автобус, я осмотрелся, оценивая, где мне лучше устроиться. При этом старался забиться в уголок и уединиться, но, как часто бывает, возникло препятствие — таких мест не оказалось. Пришлось садиться рядом с человеком интеллигентного вида в возрасте 40–45 лет, любезно предложившего мне место у окна. Конечно же, я сразу заподозрил в нем контрразведчика «Совгума» полиции и стал лихорадочно обдумывать, как мне себя вести. Придумываю — изобразить страдальческую физиономию нездорового человека или обремененного какими-то переживаниями, с тем, чтобы никто не обращался ко мне с разговорами. Но не успели мы отъехать от станции, как мой сосед обращается ко мне с вопросами: «Вы далеко едете, где живете постоянно, где работаете» и т. д. Вот, думаю, попал прямо в пекло. Сначала старался отвечать односложно, боясь показать свое невежество в знании языка, часто переспрашивал вопросы, притворившись, что ко всему прочему я еще и плохо слышу, но затем, осмелев, стал вступать в разговор несколько свободнее. Оказалось, что мой сосед являлся корреспондентом одной из буржуазных газет и направлялся в Зарасай по своим служебным делам. Он вскоре определил по моему акценту, что я уроженец сельской местности Зарасайского уезда. Я охотно подтвердил это и даже улыбнулся от удовольствия. О себе попутчику сказал, что еду к родителям в селение, т. к. отец сильно заболел. К концу пути мы уже «подружились», корреспондент рассказывал мне какие-то забавные истории, сам весело смеялся, а я, не все понимая, делал вид, что мне очень смешно и тоже смеялся с глупым выражением лица.

В Зарасай прибыли часов в И вечера. Кругом темно, безлюдно. Мой попутчик приглашает меня ночевать к своим родственникам, но я упорно отказываюсь, не зная, как от него избавиться. Тогда он, понимающе подмигивая, говорит, что у меня, наверное, есть здесь знакомая девушка. Я от радости, что он нашел удачный выход, киваю головой, подаю ему руку и исчезаю в темноте.

Отойдя немного от автобусной станции, подождал, пока прибывшие со мной пассажиры разойдутся, а затем стал медленно прохаживаться по улицам, читая их названия и запоминая план города, тем более, что спешить было некуда, никто меня не ждал. Спустя час на улицах города не было ни души, только одиночные полицейские с резиновыми дубинками в руках прохаживались вразвалку по освещенным участкам улиц.

Вскоре я нашел улицу, где проживал Ионас Кузма, член буржуазной правительственной партии таутиников, вступивший в нее по заданию Коммунистической партии. Ионас Кузма знал, что я к нему приду по следующему паролю: «Господин Кузма, я Алексас, прибыл из селения по поручению Ваших родителей». На его вопрос, «Что случилось?» я отвечаю: «Ваш отец заболел». Кузма: «Проходите в дом и расскажите подробнее».

Улица, на которой стоял дом Кузмы, находилась на окраине города. Все домики в этом районе были одноэтажными с приусадебными участками и садами. Ночью здесь, кроме лая собаки, ничего не было слышно. Все как бы застыло в глухом оцепенении.

Несколько раз я подходил к дому Кузмы, но каждый раз принимал решение еще раз убедиться, что за мной нет слежки. И вот решаю пойти последний раз мимо длинного забора, ограждавшего лесосклад. Когда возвращался обратно, мои шаги по тротуару так громко стучали, что мне казалось, вот-вот все должны проснуться. Видимо, я находился в высшей стадии напряжения, и окружающая тишина действовала угнетающе.

Вдруг над забором появилась лохматая голова с бородой и хриповатым ото сна голосом спросила: «Понас, кек добар валанда?» (Господин, сколько теперь времени?) Для меня это было такой неожиданностью, что от испуга потерял дар речи, никак не могу сообразить, как нужно ответить, рука невольно скользнула в карман брюк, где лежал пистолет «Вальтер». Потом, взяв себя в руки, посмотрел на часы и ответил: «Теперь три часа». Старик, видимо, принял меня за пьяного и некоторое время наблюдал за мною. А я действительно шел какой-то неверной походкой, покачиваясь из стороны в сторону, и вновь подозрение — не является ли это слежкой за мной. Но, убедившись в абсолютной тишине, направился к заветному дому.

Позвонил в дверь, вскоре послышался мужской голос: «Кто здесь?». Ответил по заученному паролю, и вот я в доме Кузмы. Приветствуем и смотрим друг на друга в упор. Затем короткое объяснение и начались хлопоты гостеприимного Ионаса. Ионас Кузма был человеком среднего роста, плотного телосложения, даже несколько плотноват, возраст 45 лет, лицо открытое, добродушное, держался очень скромно, даже несколько застенчиво.

Пока Ионас Кузма готовил ужин или завтрак, определить трудно, было около 9-ти часов утра, мы непрерывно вели разговор. К моему большому удовольствию оказалось, что Ионас владел, хотя и очень слабо, русским языком. Поэтому в дальнейшем разговоре мы нередко переходили с литовского на русский язык и наоборот. Это очень сильно помогало во взаимопонимании. Кстати, следует заметить, что в дальнейшей совместной работе он очень хорошо помог мне в совершенствовании разговорной литовской речи, а я, в свою очередь, освоить ему русский язык.

Семья Кузмы состояла из четырех человек — жены и двоих детей школьного возраста. Ионас посоветовал на первое время поселиться у него в доме, на чердаке, в небольшой, но удобной комнатке. Так я и поступил.

В первые дни пребывания большую часть времени проводил в городе, внимательно изучая оперативную обстановку, размещение учреждений и административных органов — полиции, прокуратуры, суда, тюрьмы, которая красовалась в самом центре города. Заходил в кафе и рестораны, столовые и даже магазины, хотя и до настоящего времени ходить в них не люблю.

Недалеко от дома облюбовал небольшое кафе, которое было при молочном магазине, и договорился с хозяйкой о ежедневном питании (завтрак, обед, ужин).

Время шло, и люди, с которыми приходилось встречаться, ко мне привыкли. Однако на разговоры я старался быть скупым и чаще пользовался ушами, а не языком. Нередко приходилось слушать чудовищные и обидные разговоры о нашей стране, о советских людях, но делал вид, что это меня не касается. Приведу к примеру один эпизод.

Сижу как-то за обедом и вижу — в магазин входит почтенная дама. Тут же завела оживленный разговор с хозяйкой магазина о разных житейских делах, а затем «по секрету» поведала неприятную новость. Она слышала от одного очень важного господина о том, что скоро могут прийти русские войска и тогда будет ужасная беда. Это ведь совершенно дикие люди, необузданные, которые живут как первобытные. Знакомый встречался с каким-то интеллигентным русским человеком и даже он, показывая на сыр, спрашивал: «Это мыло?». Вот какая отсталость царит в этой стране.

Моя «благодетельница» — хозяйка молочной, пошла еще дальше, заявив, что если русские придут, они нас ограбят и лишат жизни. Какое же кипело во мне зло и негодование к этим недалеким женщинам, но пришлось промолчать.

Несмотря на все усилия буржуазной пропаганды распространять антисоветские измышления и клевету, народ Литвы все активнее и энергичнее выступал против существующих порядков, проходили массовые митинги, но полиция каждый раз грубо вмешивалась и разгоняла их участников.

У меня с Кузмой появилось несколько надежных помощников, которые вводили в курс событий в уезде, а один из них, Иозас Юрайтис, очень способный молодой человек, по рекомендации подпольного уездного комитета компартии Литвы, учитывая сложную обстановку, был назначен моим телохранителем, верно и преданно следуя за мною всюду как тень.

Дела наши шли неплохо, были налажены хорошие контакты со многими влиятельными людьми и в силу своих возможностей я старался помочь уезному комитету компартии в организации политической агитациии и распространении идей о необходимости установления советской власти.

15 июня 1940 года наши войска перешли границы прибалтийских государств и заняли несколько опорных пунктов, но не вмешивались в происходящие события. Это было событием огромного значения и послужило серьезным импульсом для подготовки свержения профашистского режима в стране. Президент Сметона почувствовал недоброе и в тот же день сбежал в Германию (Восточную Пруссию).

Через несколько дней образовалось новое правительство Литвы, которое возглавил Юстас Палецкис, впоследствии председатель Президиума Верховного Совета Литвы.

Несмотря на то, что весь государственный аппарат остался старым, порядки решительно менялись. Народ облегченно вздохнул, почувствовал близкую возможность получить долгожданную свободу. В конце июня компартия вышла из подполья, политические заключенные были освобождены.

Активность народа била ключом, но старая государственная машина продолжала работать в прежнем порядке и ритме. Реакционные элементы не собирались уступать свои позиции без боя. Трудно передать мою радость, которую я испытывал в тот период, и, не теряя времени, установил контакты с командованием ближайшего гарнизона, договорился о способах связи и взаимодействии.

Появившаяся у меня полная уверенность и торжестве нашего дела породила известное ослабление бдительности в отношении с некоторыми людьми, за что чуть было не поплатился головой.

«Губайтис» из «Совгума»

Вот как это было. В Зарасайском уезде около 15 % населения по происхождению были русскими и исповедовали православную веру. В городе была небольшая церковь, священнослужителем которой являлся Даниил Рукавицин. Это был крупный, лет 50 рыжеволосый мужик, с большой окладистой бородой, угрюмого и очень неприятного вида. У него была большая семья. Жил он на восточной окраине города в собственном доме, недалеко от больших озер и систематически занимался рыбной ловлей, для чего имел неплохую рыбацкую лодку и соответствующее снаряжение. Мое внимание Даниил привлек тем, что в церкви вел наглую антисоветскую агитацию и возбуждал верующих против прогрессивно настроенных элементов, считая их врагами Бога и православной веры. Все обдумав как следует, я решил «перевоспитать» попа и обратить его службу в нашу пользу. План мой был предельно прост и даже примитивен. Установив, что каждое утро, не занятое службой в церкви, он проводит на рыбалке, я решил встретиться с ним на озере и провести соответствующую беседу. Приехав на автомашине рано утром на озеро с удочками, я без труда встретился с Даниилом и познакомился, как «рыбак с рыбаком», представившись сотрудником политической полиции «Совгума» Губайтисом. После первой, довольно удачной рыбалки мы договорились встретиться через день на том же месте. Вторая встреча состоялась в установленное время. Поприветствовали друг друга. Я сказал, что мне надо с ним поговорить по душам. Отец Даниил предложил мне сесть в лодку и отплыть подальше от берега, чтобы «земля не слышала». Отплыв на 300–400 метров, я начал разговор примерно так. «Как Вы оцениваете политическое положение в стране? Как смотрите на происходящее брожение в народе против существующей власти? Ваше мнение относительно перехода границы русскими войсками?».

Даниил Рукавицин на мгновение задумался, не торопясь разбрасывая «донки», а затем, как-то побагровев, сказал: «Надо уничтожить всю эту коммунистическую тварь, вырвать с корнем, как вредную траву. Надо беспощадно уничтожать всех главарей коммуны вместе с их потомством. Я не понимаю, что вы сидите в Каунасе и бездействуете».

«Богослужитель» выступил как самый отъявленный фашист и убийца. Он был готов уничтожить все передовое и прогрессивное. Когда я попытался сказать, что это негуманно со стороны служителя православной церкви, он еще больше рассвирепел и, не сдерживаясь, начал доказывать, что если мы не уничтожим коммунистов, то они нас уничтожат.

Выслушав такие речи собеседника, я вдруг по-русски сказал святому отцу: «А что, отец Даниил, если перед Вами не сотрудник «Совгума», а сотрудник органов НКВД?».

Мои слова, как электрическим током, ударили Даниила, в одно мгновение он схватил весло и оно просвистело над моей головой. Только инстинктивно я почувствовал недоброе и вовремя нагнул голову, чтобы избежать удара. Тут же я выхватил из кармана пистолет и, наставив на него в упор, приказал грести к берегу. Даниил, не ожидавший такого оборота дела, повиновался, и скоро мы примчались к берегу.

Разошлись молча, каждый обдумывал свой поступок. Я был крайне раздосадован и ругал себя последними словами за необдуманные действия. Подойдя к машине, я никак не мог решить, что же мне делать? Как поступить со «святым отцом»? В сознании кипела ненависть и хотелось убить его, но, поразмыслив немного и не сказав ни слова своему новому «другу», я сел в машину и убрался восвояси.

Как мне потом стало известно, Рукавицин прибыл в Литву из Петрограда вместе со своим отцом после установления советской власти в нашей стране. В самом начале войны, когда наши войска отступали, Рукавицин-старший обстреливал их из пулемета с церковной колокольни и был убит в перестрелке.

Ценный агент «Грейтас»

Бурно развивавшиеся события захлестывали, как волны бушующего моря. Особенно занимал в тот период вопрос — как полностью нейтрализовать полицию, которая была достаточно вооружена, и избежать возможного кровопролития. Дело в том, что в начале июля намечалась массовая демонстрация трудящихся по всей стране и в Зарасай на митинг из Каунаса должен был прибыть Юстас Палецкис. По линии Министерства внутренних дел Литвы шли указания полиции применять оружие в случае массовых «беспорядков», как именовались демонстрации трудящихся.

В свое время я познакомился с секретарем уездного отдела полиции, молодым офицером, которого я называл «Грейтае», что по литовски означает — быстрый. Грейтас был весьма грамотным человеком и пользовался большим авторитетом у начальника полиции и других офицеров отдела. Знал досконально все дела полиции и мог оказать нам серьезную помощь. Но он был крайне осторожным человеком и встречи со мной глубоко конспирировал. Встречаться приходилось глубокой ночью в лесу на определенном километре от города. Грейтас был исключительно честным человеком. Он передал в мое распоряжение списки личного состава полиции, данные об оружии, местах его хранения, приказы и распоряжения центральных полицейских органов по вопросам поддержания порядка, оперативные планы по разгону демонстраций и митингов. Через него мне удалось оказать необходимое влияние на руководителей полиции.

Накануне массовой демонстрации я решил пойти к начальнику уездного отдела полиции и переговорить с ним о предстоящих событиях. Предварительно этот вопрос я детально обсудил с Грейтасом. Войдя в кабинет начальника, я предъявил ему свое удостоверение и сказал, что хотел бы посоветоваться с ним по весьма важному вопросу. Начальник полиции имел звание полковника. Это был человек лет 50, высокого роста, умеренной полноты, одет в новенький, хорошо сшитый мундир, выглядел солидно и даже несколько важно.

Он пригласил меня сесть в кресло около его стола и, когда я устроился, любезно сказал: «Я уже некоторое время тому назад знал о вашем пребывании в городе и испытывал желание познакомиться, но полагал, что наше общение может помешать вашим планам». (Эти данные ему передал Грейтас по моему заданию.) Я ответил, что мне тоже хотелось установить с ним дружбу, но события последнего времени как-то мешали этому. После обмена некоторыми любезностями я спросил: «Господин полковник, что Вы намерены делать завтра, когда начнется массовая демонстрация и митинг на площади?». Не задумываясь, он ответил, что когда находится на службе, то обязан руководствоваться указаниями вышестоящих начальников, а эти указания совершенно определенны. Он нажал на кнопку звонка, вызвал Грейтаса и попросил принести папку с приказами. Вскоре приказ лежал на столе, а полковник мне пояснил, что он обязан не допустить демонстрации, а в случае необходимости вынужден будет применить оружие. Терпеливо выслушав его, я сказал: «Господин полковник, мне кажется Вы допустите серьезную ошибку в оценке политической ситуации. Ваши действия завтра могут оказаться решающими для будущего благополучия как Вас, так и вашей семьи».

«Что же по-вашему я должен делать?» — спросил полковник в недоумении. «Я вам советую не вмешиваться в происходящие события и ни в коем случае не прибегать к оружию. Неужели вы полагаете, что советские войска, находящиеся недалеко отсюда, будут равнодушно смотреть на то, как вы будете расстреливать мирную демонстрацию?». «В таком случае, — говорит полковник, — объясните мне вашу роль?». «Моя роль, господин полковник, состоит исключительно в том, чтобы избежать кровопролития и уберечь вас от опрометчивых действий. Заверяю, что если мой совет будет выполнен, Вы окажетесь в благополучном положении, и народ о вас скажет свое слово. Надеюсь, дорогой полковник, вы меня поняли правильно и поступите благоразумно. Прошу вас извинить за вторжение, мне пора. До свидания».

После встречи с начальником полиции еду к латвийской границе в районе г. Двинска на встречу с командиром двинского гарнизона и прошу его выслать несколько танков на окраину. Зарасая к 9.00 следующего дня. Моя просьба была удовлетворена, и уже в 9 часов утра три танка и грузовик с пехотой обосновались на возвышенности на окраине города.

В воскресенье в 10 часов утра началась массовая демонстрация. Я поспешил к зданию полиции и на улице встретил полковника, находившегося в окружении группы офицеров полиции. После взаимного приветствия я попросил его отойти в сторонку и сказал, что мои предположения оправдались, на окраине города стоят советские танки. Он ответил, что его работники доложили ему об этом. «Надеюсь, — сказал я, — наш договор остается в силе?». «Да, господин Губайтис, можете не сомневаться».

И действительно, демонстрация прошла исключительно организованно, народ ликовал всюду. На митинге произносились взволнованные, страстные речи и было принято решение: установить советскую власть, присоединиться к Советскому Союзу.

Таким образом, пребывание наших войск в непосредственной близости придало силу народу и профашистский режим в Литве был сброшен. Народ под руководством компартии всеобщим голосованием установил советскую власть в своей стране, а 3 августа 1940 года Литва, по ее просьбе, была принята в состав Советского Союза.

Во главе уездного отдела НКВД. Установление советской власти

Вскоре я был назначен начальником уездного отдела НКВД, и с этого момента началась моя официальная работа, но по-прежнему меня все звали Алексасом Губайтисом. Знание литовского языка и местных условий, установившиеся хорошие отношения с простыми людьми серьезно помогали мне в работе.

Итак, свергнув старое правительство, надо было срочно заменить весь управленческий аппарат и административные органы. Эта задача оказалась на редкость сложной. Ведь единственным человеком в уезде, который жил при советском власти был я. Поэтому все вопросы организации новой жизни свалились на мою голову.

Безвластие, сохраняемое даже самый короткий отрезок времени, чревато серьезными последствиями. Пользуясь безнаказанностью, враждебные и уголовные элементы начинают создавать беспорядки, совершать уголовные преступления, междоусобицы и мщение, что может привести к хаосу и не оправданным жертвам.

Так, например, было с роспуском полиции. Сразу же после установления советской власти в уезде я принял решение изъять оружие у сотрудников полиции. Теперь уже некоторые узнали, что я являюсь представителем Советского Союза и были немало удивлены, ведь совсем недавно все принимали меня за своего брата литовца.

Вместе с Иозасом Юрайтисом пришли к моему знакомому полковнику — начальнику уездной полиции. Теперь он вел себя без былого апломба, весьма скромно и учтиво. При встрече я ободряюще его поприветствовал и провел очередной раунд переговоров. На этот раз речь шла о сдаче оружия всем личным составом полиции, насчитывавшем более 300 человек. Я попросил полковника в определенный час построить весь личный состав, и сделал ряд объявлений, которые сводились к следующему:

— органы полиции ликвидируются, следовательно, все сотрудники освобождаются от своих обязанностей;

— всему составу немедленно сдать оружие и снаряжение к нему;

— все имущество полиции остается на местах и обеспечивается его сохранность;

— в уезде создается милиция и желающие нести службу по ее уставам, приказам и наставлениям могут обратиться с письменным заявлением.

Набрали мы три мешка пистолетов, а где их хранить? Никакого подходящего помещения нет, охраны также нет, но надо было действовать решительно. Погрузили мы мешки в машину и быстро уехали. Покружив по городу, пришли к мысли: отправить этот груз в селение к родителям Иозаса Юрайтиса, что в 5–6 км от города. Пользуясь наступившей темнотой, нам удалось незаметно спрятать оружие на чердаке дома отца Иозаса. Но, когда мы вернулись в город и зашли в народный дом, где проходил вечер самодеятельности, нам сообщили, что в самом большом ресторане города гуляют полицейские, бесчинствуют, стреляют, нагоняя страх и ужас на всех окружающих. Сколько их, какое количество оружия осталось у них, никто не знает, что делать?

Срочно совещаюсь с секретарем партийной организации города Петровасом, выделяем с десяток коммунистов, находившихся на вечере в народном доме, ставлю перед ними задачу и идем утихомирить разгулявшихся полицейских. В нашем распоряжении всего 2 пистолета. Ведь если бы знали, что так сложится, я мог бы вооружить не одну сотню человек.

Входим в ресторан, а там творится что-то невероятное: крики, ругань, попытки произносить речи и тосты. Заходим к хозяину ресторана и приказываем: изъять спиртные напитки и объявить всем присутствующим о закрытии ресторана. Предварительный подсчет показал, что в ресторане было 60–70 человек исключительно полицейских.

После объявления хозяина о закрытии ресторана поднялся невообразимый шум, гвалт, послышались угрозы в его адрес. Нужны были какие-то решительные меры. Но какие? Принимаю решение: войти в зал вместе с Журайтисом и предложить всем покинуть ресторан. Прибывшим вместе с нами коммунистам находиться в резерве и в случае угрозы немедленно выступить на защиту.

Наше появление произвело отрезвляющий эффект. Шум сразу же стих, некоторые встали и вышли из зала, другие начали собираться, остальная группа продолжала пока куражиться. Объявляю, что если через 10 минут присутствующие не покинут зал, то их поведение будет рассматриваться как неподчинение представителям советской власти, и вышли из зала. Спустя 15–20 минут в зале ресторана осталось 12 человек, наиболее пьяных и наглых, которые пытались забаррикадироваться и никого в зал не пускать.

Нам удалось подогнать к ресторану грузовую машину и начать операцию. В течение нескольких минут мы вывели их на улицу, усадили в машину и доставили в тюрьму, к тому времени в тюрьме находились только осужденные за уголовные преступления, и охрана пока не распускалась. Оставляю нескольких коммунистов совместно с тюремной охраной нести дежурство до утра. Утром следующего дня составили протокол о хулиганских действиях задержанных, взяли с них подписки, что больше с их стороны подобного не повторится, и отпустили с миром.

Нельзя сказать, что после этого случая полицейские утихомирились, отдельные рецидивы были, но они не носили такого массового характера, да и у нас уже появились силы, которые могли кое что пресекать в зародыше. Я имею в виду, что в уезде начали формироваться партийные и советские органы власти.

Из Советского Союза прибыли тт. Лапшов и Маевский, которые были соответственно избраны: секретарем уездного комитета партии, и председателем уездного исполкома. Я назначен начальником уездного отдела НКВД, а Ионас Кузма моим заместителем.

Депортация

Несмотря на яростное сопротивление всякого рода реакционных сил, последовательное проведение мероприятий по установлению советских порядков давало свои результаты. Постепенно начали создаваться органы управления, вокруг которых складывался коллектив активистов, наблюдался огромный политический подъем среди трудового народа. Народ наслаждался свободой, активно принимал участие во всех проводимых мероприятиях. Но не дремали и контрреволюционные элементы, которых в республике было немало.

Их подрывные действия проявлялись всюду, где была ослаблена бдительность народа и представителей советской власти. Особая активность в их деятельности началась тогда, когда по решению правительства была начата операция по депортации из республики руководителей буржуазных партий, карательных органов, крупных чиновников бывшего государственного аппарата и других реакционно настроенных лиц. Они высылались в железнодорожных эшелонах в отдаленные районы вместе с семьями и имуществом до 300 кг. К проведению операции были привлечены коммунисты-активисты, сотрудники органов НКВД и милиции. Естественно, такое мероприятие активизировало подрывную деятельность выселяемых и их семей. Не обошлось и без попыток открытого противодействия представителям народной власти вплоть до вооруженного сопротивления. Наиболее агрессивно выступающих пришлось арестовать и тем самым охладить пыл не в меру распоясавшихся.

Несмотря ни на что, дело было сделано, и атмосфера в республике несколько очистилась, но не в такой степени, чтобы можно было успокаиваться. Остались многочисленные связи выселенных, их родственники, друзья, знакомые, через которых осуществлялась активная переписка, где были не только сочувствующие, но и готовые выполнить их поручения, носившие, как правило, подрывной характер.

Положение в республике оставалось сложным и довольно напряженным. Буквально не было ни одной свободной минуты для личных дел. Единственное, что я успел к этому времени, так это создать небольшой аппарат НКВД из четырех человек, оборудовать служебное помещение, переехать с чердака Кузмы на жительство в дом мельника, который был выселен, и занять там две комнаты с отдельным входом. Но, признаться, жить там почти не пришлось, т. к. в рабочем кабинете стояла кровать и все имущество, которое укладывалось в один чемода

Новогодний «подарок»

Новый, 1941 год встречали в полной боевой готовности. Мы располагали данными о готовящихся подрывных акциях и поэтому весь аппарат, органы милиции и партийный актив были мобилизованы на их пресечение. Патрулировали по всем основным улицам, в общественных местах находились уполномоченные лица до окончания работы.

В эту новогоднюю ночь я также патрулировал вместе с Юрайтисом, ставшим к тому времени официальным сотрудником уездного отдела НКВД. Проходя мимо гимназии, мы повстречали ее директора, фамилию которого, за давностью времени, забыл. Он очень любезно пригласил нас погреться и посмотреть, как весело у них встречают Новый год. Мы зашли туда, разделись в приемной директора и направились в зал посмотреть, как танцуют. Буквально через 10–15 минут мы решили уходить, но директор пригласил выпить по стакану чая. Мы не отказались и посидели за чаем не более 30 минут. Поблагодарив за гостеприимство, мы одеваемся, и отправляемся нести службу. Выйдя да улицу, я почувствовал что-то лишнее в кармане пальто. Достаю и своим глазам не верю — целая пачка антисоветских листовок. Юрайтис из своих карманов также извлекает листовки и записку с угрозами. Получив новогодние «подарки», мы стали думать, что же нам предпринять. Но, повернувшись, заметили, что на всех телеграфных столбах, идущих вдоль основной магистрали, наклеены аналогичные листовки. Мы стали их собирать и набрали около сотни, но, когда вернулись вновь к зданию гимназии, увидели на ее крыше флаг с фашистской свастикой. Вот так Новый год! Что же он нам обещает?

Обсудив наспех положение, мы поспешили в свой отдел, располагавшийся в четырехстах метрах от места событий. Принимаем следующее решение:

— группу из трех человек посылаем в гимназию снять фашистский флаг со здания, предварительно посмотрев — не будет ли кто проявлять к этому повышенного интереса; постараться сохранить отпечатки пальцев на древке флага;

— предположив, что преступники, расклеивавшие листовки, захотят убедиться в том, что они не сорваны, и придут к этому месту, мы организовали засаду в одном из домов, расположенном на основном шоссе. В задачу этих людей входило задержать и доставить в отдел НКВД лиц, которые будут подходить к столбам, где были наклеены листовки.

Наше предположение оправдалось. Спустя часа два засада задержала трех гимназистов в возрасте 1516 лет, которые подходили к столбам и осматривали места, где были наклеены листовки. На руках задержанных была обнаружена аналогичная краска, которой, были написаны листовки, а также следы канцелярского клея. На предварительном допросе они признались, что действительно расклеивали листовки, но отвергали свою причастность к их изготовлению, показав, что они их получили от гимназиста по имени Балис. Ввиду того, что показания всех троих были одинаковы, их правдивость не вызывала сомнений. Отобрав у задержанных ребят письменные признательные показания, мы их отпустили домой с обязательной явкой на следующий день вместе с родителями. С другой стороны установили гимназиста Балиса и стоявших за его спиной двух преподавателей гимназии, которые организовали группу молодежи для ведения антисоветской работы. Вскоре оба организатора были арестованы и осуждены.

В комиссии по репатриации

В начале 1941 года между Советским Союзом и Германией было подписано Соглашение о репатриации немцев из прибалтийских республик в Германию и литовцев, латышей и эстонцев из Германии в свои республики. В соответствии с этим соглашением каждой стороной были созданы комиссии по репатриации, которые и решали все вопросы, связанные с выдачей права на выезд граждан немецкой национальности в Германию и въезд литовцам в Литовскую Социалистическую Республику.

Нетрудно понять, что руководство фашистской Германии, активно готовясь к началу войны с СССР, использовало эту операцию для массовой засылки своих шпионов и диверсантов в нашу страну. Являясь членом этой комиссии, мне пришлось много потрудиться с целью выявления подозрительных лиц среди репатриантов.

В свою очередь, мы тоже проводили работу по вскрытию замысла противника и готовили людей для этой цели. Как правило, события такого масштаба быстро обнаруживают скрытые цели каждой стороны. И вот уже в конце февраля 1941 года мы стали получать сигналы о подготовке Германией войны против СССР с указанием конкретных сроков ее начала.

Так, бывший хозяин автобусной станции в г. Зарасае, немец по национальности, в откровенной беседе со мной накануне репатриации в Германию заявил, что война начнется 15 мая. Затем, уже из Германии, по обусловленному каналу связи примерно во второй половине апреля он сообщил, что начало войны, видимо, будет 15 июня. Естественно, все эти материалы были доложены в Народный комиссариат внутренних дел Литвы, а оттуда в НКВД СССР. Более того, как мне стало потом известно, аналогичные сигналы получали наши работники и в других уездах, так что оснований для доклада в Центральный аппарат НКВД СССР было вполне достаточно.

Накануне Первомайского праздника 1941 года состоялось торжественное собрание уезда в Народном доме. Это было первое такое представительное собрание. Уездный комитет партии поручил мне выступить с докладом. Естественно, главное внимание в докладе было уделено международному положению. И как тогда часто бывало мы, ссылаясь на заявление К.Е.Ворошилова, говорили, что «если враг развяжет с нами войну, то воевать мы будем на его территории». Но до этого, как известно, нам много пришлось испытать.

На новом месте. Биржай

А между тем тучи на Западе все сгущались, все тревожнее поступали сигналы о приближающейся войне. И вот, неожиданно, в начале мая меня пригласили в Каунас, в НКВД Литовской ССР предложили должность начальника Уездного отдела НКВД Биржайского уезда (г. Биржай). Причина — плохое положение дел в борьбе с контрреволюцией в Биржайском уезде, поэтому надо было укрепить руководство отдела.

Сдал я дела своему заместителю Кузме и через пару дней отправился в Биржай. Только приступил к исполнению в новой должности, как поступило указание из НКВД Литовской ССР о разделе НКВД на два отдела. — НКГБ и НКВД (то есть отдел госбезопасности и внутренних дел). Меня назначили начальником госбезопасности. Для отдела НКГБ был выделен дом ксендза. Это двухэтажное помещение, состоящее из 12 комнат и множеством удобств, с огромным приусадебным участком, садом и прудом общей площадью более 2-х гектаров. Вся территория была обнесена большим каменным забором. Помимо основного здания были вполне пригодные подсобные помещения: каменные сараи, погреба и все это подходило, как нельзя лучше, для наших нужд. Короче говоря, устроились мы весьма солидно, но, к сожалению, не надолго.

Биржайский уезд когда-то в прошлом был местом ссылки преступников, а спустя много лет стал краем крупных землевладельцев и кулаков. Многие руководители буржуазных реакционных партий и организаций карательных органов были выходцами из Биржайского уезда.

По сравнению с Зарасайским уездом, здесь оперативная обстановка требовала к себе более пристального внимания с нашей стороны. Поэтому, несмотря на множество организационных вопросов, которые приходилось решать, я с головой ушел в изучение этих проблем. Из 10 оперативных работников отдела четыре человека прибыли из Советского Союза, русские, совершенно не знавшие литовского языка, поэтому работали с переводчицей, которая, к слову сказать, не очень хорошо владела русским.

Чтобы немного отвлечься от тяжелых воспоминаний, расскажу о забавном случае.

В этот период времени в Литовской ССР враждебные элементы распространяли всевозможные провокационные антисоветские вымыслы и, в частности, о том, что скоро всех крестьян будут загонять в колхозы, где все будет общее вплоть до домашней утвари, носильных вещей и т. п. Ввиду этого по всей республике начался массовый убой скота. Тогда из НКГБ поступило указание срочно представить докладную записку о положении дел в уезде по этому вопросу. Во все волости уезда, а их было 14, были посланы наши представители для сбора материалов и, конечно, все они были представлены на литовском языке.

Я составил докладную записку, как это требовалось, на русском языке и начертил таблицу, показывающую, сколько было скота до установления советской власти в уезде и сколько осталось по состоянию на 1 мая 1941 года, в том числе раздельно: коров, быков, овец, свиней. Была поздняя ночь или, точнее, раннее утро, за окном было уже светло. В кабинете вместе со мной были два оперработника: русский Белоусов и литовец Марцинкявичус. Читая ответы из волостей, я никак не мог перевести слово «булас» и попросил зайти переводчицу. Когда она вошла, я попросил перевести это слово. Она задумалась, долго вспоминала и, наконец, ответила: «Это будет муж коровы». Я и Белоусов весело рассмеялись, а Марцинкявичус в недоумении смотрел на нас и все время спрашивал, что случилось? С тех пор это изречение долго оставалось на вооружении работников отдела.

Итак, прошел май 1941 года. Наступил июнь, обстановка в республике с каждым днем становилась все сложнее и сложнее. Установилось какое-то зловещее затишье как перед сильнейшей грозой. Сигналов о приближении войны становилось все больше и больше. Арестовываем нескольких агентов немецкой разведки, почти открыто занимавшихся распространением провокационных слухов и подстрекательством против органов советской власти.

По решению Советского правительства в пограничные районы Прибалтики прибывали воинские подразделения, накапливалось вооружение, в некоторых местах возводились оборонительные сооружения. Среди населения уезда происходило как бы расслоение на преданных Советской власти людей и враждебно настроенных ко всему советскому, жаждующих прихода немцев в Литву. Враждебные элементы все более нагло выступали против коммунистов, активистов, представителей советской власти. В течение десяти дней июня было совершено несколько убийств по политическим мотивам. Убийства совершались не только в сельской местности, но и в городе в дневное время.

21 июня в полдень я с водителем литовцем Владасом отправился в Зарасай. Расстояние от Биржая до Зарасая примерно, 180 км. Дорога проходила по пересеченной местности, ее состояние в тот период времени было удовлетворительное, поэтому мы добрались часа за три.

По приезде я тут же зашел в уездный отдел НКГБ и предупредил, что я прибыл сюда и буду находиться, примерно, до 12.00 часов 22 июня. Таков был тогда порядок. Вечером на ужин пришли друзья, в том числе секретарь уездного комитета партии Ковшов, председатель уездного исполкома Маевский, Кузма и другие. Долго говорили и больше всего о возможной войне, о событиях того времени, глубоко нас волновавших. Разошлись в полночь. Погода стояла прекрасная. Это была последняя предвоенная ночь…

Война!..

В 4 часа 30 минут утра раздается сильный, продолжительный телефонный звонок. Ответственный дежурный отдела НКГБ г. Зарасая сообщил мне, что началась война. Быстро собираюсь и уже в 5 часов утра выезжаю в Биржай.

Проезжая по населенным пунктам, я видел, как местные жители собирались группами, обсуждали, видимо, события наступившего дня. Не доезжая 40–45 километров до города, дорога проходила через пологий овраг, поросший густым кустарником, я почувствовал, что здесь могут оказаться бандиты и на всякий случай приготовил автомат к бою. И только я это сделал, как по машине из кустарника прогремели несколько выстрелов. Водитель затормозил машину, но я приказал ехать вперед. В это время сзади раздались еще выстрелы и мы услышали несколько щелчков по крыше машины. Выехав на открытое место, остановились, чтобы осмотреться. Беглый осмотр показал, что три пули прошили крышу машины с левой стороны выше задней дверцы. Посмотрели вокруг — все тихо и, несколько успокоившись, двинулись дальше.

Когда около 8 часов утра въехали в г. Биржай, на улицах уже был народ. Отдельные группы оживленно беседовали у домов, а также магазинов. Войдя в отдел, собрал всех работников и приказал перейти на военное положение. Никому не выходить без оружия и в одиночку. Приготовить к возможной эвакуации оперативные документы. Немедленно взять на учет все оружие в городе и подсчитать, сколько человек мы можем вооружить. После этого поехал в уездный комитет партии и договорился с секретарем, что будем формировать вооруженный отряд под моим командованием, базой которого будет уездный отдел НКГБ. Все силы и средства НКВД и милиции поступают в мое подчинение. Партийные документы было решено переместить также к нам в отдел.

Вернувшись в отдел, я предпринял попытку связаться с руководством НКГБ Литовской ССР, но тщетно, связь не работала. Включаем радио и слышим — передают выступление В.М.Молотова, которое заканчивалось словами «Наше дело правое, победа будет за нами!». Это несколько ободряет, но реальная действительность на месте не радует. В отдел стали поступать тревожные сигналы о вооруженных бандитских выступлениях в различных местах уезда против коммунистов и передовых людей Литвы. Обстановка заставляет весь транспорт в городе конфисковать и пригнать к нам во двор для оперативного использования.

На следующий день узнаем, что враждебные элементы пытаются захватить и ограбить отделение Госбанка в городе, принимаю решение — все деньги перевести к нам в подвал и организовать охрану. К концу второго дня собрали вооруженный отряд численностью 150 человек, куда вошли коммунисты, комсомольцы, активисты, работники милиции.

Теперь на каждый бандитский выпад мы могли быстро и оперативно реагировать, высылая вооруженный отряд на автомашинах.

С 25 по 27 июня мы вели ожесточенные сражения с бандитскими элементами на всей территории уезда. Было убито около двух десятков бандитов, захвачено с оружием в руках 22 человека. Мы тоже понесли потери: 4 человека было убито и 10 человек ранены.

28 июня особенно активно летали над нами немецкие самолеты, несколько раз бомбили город и дороги, идущие на Восток. Через наш город отходили войска, а также партийно-советский актив из западных уездов Литвы. Немцы приближались с каждым часом. Связи никакой не было, все было прервано, нарушено. Мы находились в полном неведении о положении дел на фронтах.

На Восток из немецкого тыла

К концу дня узнали, что немцы захватили Ригу и Двинск, а мы остались глубоко в тылу у немцев. В ночь с 28 на 29 июня принимаю решение отходить на Восток. Всему отряду (тогда уже было около 200 человек) была дана команда приготовиться к эвакуации, подготовить транспорт, погрузить документы, б миллионов рублей денег, оружие.

Поздно ночью, погрузившись на 13 грузовых и 12 легковых автомашин, отряд двинулся на восток. Рано утром 29 июня нам удалось пересечь шоссе Рига — Двинск и остановиться на отдых. Однако мы решили проверить, где находятся немцы, и послали две группы по шоссе, одну в сторону Риги, другую — Двинска. Буквально через несколько минут они вернулись и доложили, что по шоссе курсируют немецкие танки. Лишившись возможности отдохнуть после ночного перехода, мы быстро снялись со стоянки и пустились дальше к Двине по песчаной дороге, круто спускавшейся к реке.

Вскоре нашли паромную переправу и решили переправляться. Паром был небольшой и едва удерживал 4 автомашины. Во время переправы попали под жестокую бомбардировку авиации противника. 11 человек было убито и 25 ранено.

На окраине города Себежа решили остановиться и немного отдохнуть. Никогда не бывавшие в Советском Союзе некоторые друзья-литовцы, естественно, проявили очень живой интерес ко всему советскому и решили осмотреть город. Гуляя по городу в одежде иного покроя, говоря на литовском языке, они тем самым вызвали подозрение у местных жителей. Спустя некоторое время я поехал в горотдел НКГБ, чтобы связаться с Москвой и получить необходимые указания. Подъезжая к центру города, я увидел большую толпу, в ней были военные и работники милиции. Они плотным кольцом окружили группу людей и вели ее к городскому отделу НКВД. Лица у всех были суровыми и напряженными. Присмотревшись, я увидел, что конвоируемые — мои друзья. На мой вопрос «В чем дело?» ответили, что задержана группа немецких диверсантов, которых доставляют куда следует. На мое заявление, что эти люди следуют вместе со мной и никакими диверсантами не являются, послышались голоса: «Надо брать и его вместе с ними». И только потому, что здание горотдела находилось совсем рядом, я успел зайти к начальнику отдела, представиться и приостановить возможное развитие дальнейших событий.

С трудом мы передвигались и дальше — через Великие Луки на Ржев. Во Ржеве получили указание: литовских товарищей оставить на сборном пункте для отправки на Восток, а мне вместе с другими оперработниками явиться в Москву для сдачи оперативных и партийных документов.