Под грифом правды. Исповедь военного контрразведчика. Люди. Факты. Спецоперации.

Инструктор ЦК

Бурная жизнь крупного областного центра, а также повседневная нелегкая деятельность по руководству Управлением почти полностью поглощали все время. Оно так мгновенно пролетало, что не успел и оглянуться, как прошло два года.

Как-то при встрече с первым секретарем обкома партии Смирновым Дмитрием Григорьевичем он намекнул мне, что мною интересуются в отделе административных органов ЦК ВКП(б), но дальше развивать эту мысль не стал. Мне же проявлять любопытство — кто, да что, было неудобно, так на этом и закончился разговор.

Не прошло и недели после этого разговора как раздался звонок по правительственной «ВЧ»-связи, звонил помощник министра внутренних дел Союза ССР и передал, что министр просил меня прибыть в Москву на следующий день. Это было в начале декабря 1951 года.

Приехав в Москву, я сразу же отправился в министерство. Пришлось немного подождать. Часам к 11 приехал министр и сразу же принял меня. Расспросил о делах в Управлении, о жизни в Горьком, а затем сказал: «Вас хотят взять на работу в ЦК ВКП(б). Мне не хотелось бы вас отдавать, но я посчитал, что буду не прав, закрывая вам дорогу в высший орган нашей партии. Это дело чести для каждого коммуниста. Поэтому я предоставляю вам право решать этот вопрос самому».

Поговорив еще несколько минут, Сергей Никифорович сказал, что к 14 часам меня просил прийти в административный отдел ЦК ВКП(б) заведующий сектором, товарищ Фролов В.А..

Выйдя из здания министерства, я отправился гулять по Москве. Иду по знакомым улицам в раздумье и невольно вспоминаю свое детство, юные годы, когда беспечно шатался, ни о чем серьезном не заботясь. Как это было хорошо. И теперь, уже немолодого человека, чувство детской привязанности, любовь к Москве, как к любому уголку, берет верх над всеми другими соображениями. Совершенно твердо я про себя решаю, что если возьмут в ЦК, с моей стороны отказа не будет, ведь я снова вернусь домой.

В установленное время встретился с товарищем Фроловым. Беседа носила весьма общий, ознакомительный характер, хотя чувствовалось, что Василий Александрович знает мою биографию не хуже меня. Затем он позвонил заведующему отделом административных органов ЦК ВКП(б) Громову Григорию Петровичу и доложил, что я нахожусь у него. Последовало приглашение зайти и конкретное предложение перейти на работу в ЦК ВКП(б) пока на должность инструктора. «Правда, — сказал товарищ Громов, — мы Вас сильно обижаем в зарплате, но возможно, с течением времени поправим эту несправедливость. Как Ваше мнение?». Я не раздумывая, отвечаю, что согласен. Разговор перешел на конкретную основу, то есть, когда надо сдать свою должность, дела и приступить здесь к работе.

Вернувшись в Горький, сдал дела вновь назначенному начальнику УМВД генерал-майору Горбенко Ивану Ивановичу, встретил там новый, 1952 год и 2 января был уже на работе в ЦКВКП(б).

Работа в аппарате ЦК для меня была совершенно новой, поэтому поначалу надо было научиться постигнуть истины, с которыми не доводилось сталкиваться, научиться писать толковые бумаги и многое-многое другое. Надо отдать должное хорошей организации труда, и благоприятной обстановке, которая тогда царила в административном отделе. На первых порах мне очень много и терпеливо помогали заведующий сектором Фролов В.А., заместитель заведующего сектором Петушков В.Я. и другие товарищи.

Первоначально мне было поручено наблюдать за строительством высотных зданий в Москве, и в частности, за ходом строительства Университета. Дело в том, что в строительстве Университета принимали участие заключенные, которых насчитывалось до 20 тысяч человек, поэтому интересы МВД СССР там были представлены в широком плане, ведь все руководство лагерями и их трудовой деятельностью относилась полностью к компетенции МВД СССР. Начальником строительства был генерал Комаровский Александр Николаевич, сотрудник МВД СССР, впоследствии заместитель Министра по строительству. Он часто рассказывал мне о ходе строительства, трудностях и недостатках в их преодолении и устранении.

Два или три раза мне довелось побывать на стройке МГУ. Особенно запомнилось первое посещение, когда был воздвигнут только металлический каркас основной высотной части здания и сооружен грузовой лифт. Мы поднялись тогда на самую верхнюю площадку, соответствовавшую, если не ошибаюсь, 26-му этажу. Когда вышли из лифта на площадку, было очень страшно смотреть вниз, ветер дул так, что казалось вот-вот сбросит тебя. Я вцепился в поручни и неохотно собирался отпускать их. Правда, когда посмотрел, что сопровождающие меня строители, побывавшие на этой площадке много раз, стояли, не держась за ограду, мне стало неловко, и я тоже выпрямился и стал смотреть вдаль.

Картина была необыкновенно красивая, ведь Москву с такой высоты наблюдать не приходилось. Стройка поражала своей грандиозностью, огромным объемом земляных работ, множеством котлованов, скоплением бесчисленного количества строительных материалов. Ну а что касается людей, то они напоминали растревоженный муравейник.

Теперь, когда мне приходится проходить мимо Университета, я всегда вспоминаю ту удивительную картину, которую мне довелось увидеть. В ту пору я не мог себе вообразить, что на месте стройплощадки, состоящей из котлованов, огромных гор земли, песка, металла, щебня, кирпича и множества других строительных материалов, вырастет такое грандиозное сооружение, в котором получают высшее образование миллионы советских молодых людей, а также посланцы многих зарубежных государств.

Встреча с М.А. Сусловым («Будем поддерживать!»)

Незаметно пролетели полгода моей работы на новой месте. Я уже заметно «оперился», влился в коллектив, многое узнал, стал проявлять некоторую активность, в среде товарищей пользовался авторитетом, так как за плечами имел некоторый опыт руководящей работы в органах, а это мне во многом помогало. Короче говоря, я почувствовал себя полноправным членом коллектива.

И вот однажды вечером меня пригласил к себе заведующий административным отделом Громов Г.П. и в непринужденной беседе сказал, что, по его мнению, «инкубационный период» для меня прошел довольно успешно и пора подумать о другом. «В частности, мы решили рекомендовать вас на должность заместителя заведующего вновь созданного спецсектора по наблюдению за деятельностью 8-го главного управления МГБ. Заведующим сектором был утвержден Лукшин Василий Андреевич.

Получив мое согласие, Григорий Петрович предупредил меня, что я буду вызван на беседу к одному из членов Политбюро ЦК ВКП(б). Через день или два Г.П.Громов пригласил меня вновь, и мы вместе пошли к М.А Суслову. Прием продолжался не более 5-10 минут. Г.П.Громов доложил мои данные, дал положительную характеристику за время работы в ЦК партии и внес предложение о назначении на должность заместителя заведующего сектором. Несколько несложных вопросов со стороны М.А.Суслова и его заключительные слова: «Будем поддерживать!».

Через несколько дней состоялось решение Секретариата ЦК ВКП(б) и я приступил к исполнению обязанностей в новой должности. С заведующим сектором Лукшиным В.А. у нас сложились хорошие отношения. Он во всем доверял мне, чувствовал себя несколько слабее в вопросах оперативного порядка, поэтому многие сложные вопросы мы решали коллективно.

На новом месте диапазон действия значительно расширился. За короткий промежуток времени довелось побывать на различных совещаниях у секретарей ЦК ВКП(б), председателя КПК, встречаться с некоторыми заведующими отделов ЦК, секретарями Московского городского комитета партии и многими руководителями министерств и ведомств. Это был период весьма активной деятельности и полезного аккумулирования знаний по многим вопросам партийной, государственной и хозяйственной деятельности. Это была великолепная школа мудрости и политического возмужания. Работы было много, времени на личные дела почти не оставалось, поэтому я не замечал, как менялись названия месяцев на календаре.

В октябре этого года на XIX съезде партии было принято историческое решение о ее переименовании в Коммунистическую партию Советского Союза — КПСС.

Серьезным потрясением для многих людей того времени, в том числе и для меня, стало сообщение о резком ухудшении здоровья И.В.Сталина, а затем и его кончина, последовавшая 5 марта 1953 года. Скорбь была всенародной. Все как-то растерялись и не могли поверить этому вполне естественному явлению. В группе работников ЦК ВКП(б) мне довелось быть в Колонном зале, где покоилось тело И.В.Сталина, и постоять в карауле.

Впервые так близко я видел знакомые с детства черты лица человека, которого боготворил и верил в него, как в святое знамя ленинизма, правды и справедливости. Почти все товарищи плакали, причем, не скрывая своих слез, они непроизвольно навертывались на глаза. Это была поистине всенародная скорбная процессия. Что творилось на улицах Москвы и других городов нашей страны, всем известно, поэтому нет необходимости об этом писать.

После смерти Сталина наступило какое-то затишье, но постепенно люди приходили в себя. Казалось — дальше все пойдет гладко, достойные люди займут вакантную должность первого секретаря ЦК партии, и сохранится полная преемственность.

По каким-то отдельным отрывочным данным до нас доходили сведения, что в руководстве ЦК происходят важные события. В этот момент министерства МГБ и МВД были объединены в одно Министерство внутренних дел, и министром был назначен Л.П. Берия. После этого проводилась странная перетасовка кадров МГБ и МВД. Берия, пользуясь большой властью, не считался с мнением отдела административных органов ЦК ВКП(б). Вот тогда-то и началась нервотрепка.

27 июня 1953 года нас собрал заведующий отделом ЦК Дедов и сказал, чтобы после 22 часов, когда мы обычно заканчивали работу, домой не расходились и оставались на своих рабочих местах до особого распоряжения. Естественно, после такого указания мы начали строить всякого рода предположения, но не найдя ничего определенного, успокоились и продолжали работать. После 24 часов нас отпустили по домам, а на следующий день мы узнали, что накануне был арестован Л.П.Берия.

Это была приятная новость, так как я лично этого человека не терпел, хотя никогда и не сталкивался с ним непосредственно. После этого началась «эпоха ликвидации последствий враждебной деятельности Берия», прежде всего — в расстановке кадров органов МВД. Мне довелось многих руководящих работников принимать, выслушивать, как они оказались в опале, рекомендовать на прежние должности, либо на выдвижение, в зависимости от деловых качеств

Министр внутренних дел Азербайджанской ССР

Мне тогда казалось, что мое положение стабилизировалось, и каких-либо изменений по работе в ближайшее время я не ждал. Но дошла очередь и до меня. Пригласил меня заведующий отделом Дедов и повел к М.А. Суслову, секретарю ЦК ВКП(б), с которым мне уже доводилось встречаться. На этот раз Михаил Андреевич провел со мной более обстоятельную беседу. Затем сказал, что срочно нужен министр внутренних дел Азербайджанской ССР. «Изучив Ваши данные, мы считаем, что Вы подходите на эту должность. Во-первых, партийный работник, во-вторых, чекист, в-третьих, нефтяник. Все эти компоненты как нельзя лучше подходят для этой должности. Каково Ваше мнение?». Я ответил, что еще не приходилось отказываться при назначениях на другие должности, поэтому не откажусь и на этот раз. Михаил Андреевич выразил свое удовлетворение ответом и сказал, что предложение будет вынесено на решение Политбюро ЦК ВКП(б). Вскоре состоялось решение Политбюро, и тут же последовал приказ министра внутренних дел СССР, которым был назначен после ареста Берия — Круглов Сергей Никифорович, мой старый знакомый. Когда я пришел к нему на прием, он очень тепло меня принял, рассказал о некоторых ситуациях, с которыми мне предстоит встречаться, дал много полезных советов по работе в республике. Затем вышел из-за стола, пожал мне руку, обнял за плечи и сказал: «Ну, держись, дружище! Уж если будет очень трудно, звони мне, помогу, но не ошибайся грубо». Это было 2 августа 1953 года. 3 августа в 6 часов утра с Внуковского аэродрома на самолете ИЛ-14 с огромным чемоданом я вылетел в Баку. Приземлился самолет в Баку в 15 часов вместо 14 часов по расписанию. Когда член экипажа открыл дверь самолета, с улицы пахнуло таким жаром, будто из только что натопленной печи. Температура воздуха была около + 40 °C. Выхожу из самолета, оглядываюсь вокруг, всех встречают, а меня нет. Ну, думаю, здорово ждут министра. Беру свой ставший ненавистным чемодан и направляюсь к аэровокзалу, в расчете найти какую-нибудь машину чтобы доехать до Баку (расстояние около 30 км). Вдруг ко мне подбегает молодой человек, невысокого роста и озабоченно спрашивает: «Вы товарищ Гуськов?». «Да», — отвечаю. «Давайте чемодан, здесь вас встречают два генерала». Когда мы подошли к небольшому скверику около аэровокзала, навстречу нам торопились бывший министр внутренних дел генерал-майор Емельянов и мой старый друг по войне генерал-майор Булыга Андрей Ефстафьевич, начальник пограничных войск Азербайджанского округа. Оказывается, они долго ждали самолет, сели в тени деревьев, разговорились и не заметили, как прилетел самолет. Встреча с Андреем Евстафьевичем для меня была очень приятной, и я как-то почувствовал, что здесь буду не одинок. Прибыли сразу в гостевую квартиру, которая предназначалась мне для жилья на первое время. Эта квартира, 208 квадратных метров, состояла из пяти комнат и биллиардной. В ней обычно останавливались ответственные гости из Москвы. К нашему приезду стол был накрыт с особой изысканностью и разнообразием блюд. Ввиду очень жаркой погоды к спиртным напиткам не прикасались, а пили только «Боржоми». Мой предшественник Емельянов коротко проинформировал меня о делах республики и одновременно сообщил, что 1-й секретарь ЦК КП Азербайджана Якубов сегодня находится в Кировобаде, приедет поздно вечером, поэтому встреча с ним может быть только завтра. После обеда я попросил предоставить мне возможность познакомиться с городом. Ведь прошло 19 лет с тех пор, как я приехал сюда, будучи студентом Московского нефтяного института, на практику. То было веселое, беззаботное время, а теперь я прибыл на трудную и очень ответственную работу. Сопровождать меня по городу охотно согласился мой друг — Андрей Ефстафьевич Булыга. Оставшись вдвоем, мы сразу же перенеслись в годы войны, когда вели жестокие бои с фашистами на подступах к Грозному, когда вместе проводили короткие мгновения затишья, разделяя горе и радости того времени. Да, война, как никакое другое время, навсегда скрепляла дружбу боевых товарищей. Оба мы были чрезвычайно рады встрече, и нахлынувшие воспоминания о прошлом отодвинули на какое-то время дела настоящие. Весь вечер мы провели с ним на колесах автомобиля, которым управлял прекрасный водитель и человек Степан Шахназаров, проработавший со мной почти четыре года моего пребывания в Баку. На следующий день ровно в 9 часов утра я пришел в министерство к Емельянову, с которым договорились о порядке сдачи и приема дел. Сразу же попросил пригласить весь руководящий состав министерства — заместителей министра, начальников управления, отделов и служб. Когда все собрались, я сообщил им, что назначен министром внутренних дел республики, и коротко рассказал о себе. Затем спросил — есть ли вопросы, но их не последовало. Я сказал, что в процессе сдачи-приема дел постараюсь познакомиться поближе с каждым начальником, и к предстоящей встрече попросил подготовить справки о положении дел в каждом управлении — отделе. После знакомства с руководящими работниками министерства мы созвонились с 1-м секретарем ЦК КП Азербайджана Якубовым и он пригласил нас к себе. Якубов, невысокого роста, подвижный человек раньше длительное время работал министром внутренних дел республики, а затем 2-м секретарем ЦК КП Азербайджана. После снятия с поста первого секретаря ЦК Багирова Мира Джафара Аббасовича, который бессменно проработал в этой должности 23 года, первым секретарем был избран Якубов. Нет сомнений в том, что Якубов был ближайшим сподвижником и почитателем Багирова, воздававшим в его адрес хвалебные оды. Его стиль и методы руководства были позаимствованы из арсенала последнего, правда, несколько смягчены за счет качеств личного характера. Когда мы вошли в кабинет, Якубов встретил меня почти у самой двери, долго тряс мою руку, как бы выражая свое удовольствие моим прибытием. Обменявшись обычными приветствиями, Якубов спросил: может быть пригласить председателя Совмина Кулиева и президента Гейдарова? Я ответил согласием, и он дал сигнал помощнику пригласить их. До их прихода я коротко рассказал о себе. В свою очередь, Якубов поведал о своем жизненном пути, заметив при этом, что мы где-то встречались. Стали вспоминать и установили, что действительно встречались на одном из совещаний в МВД СССР, 2–3 года тому назад. Когда вошли Кулиев и Гейдаров, Якубов представил их и после знакомства начал говорить о делах республики, о многих недостатках в промышленности и сельском хозяйстве. «В связи с этим, — заявил Якубов, — по некоторым вопросам мы обращались в ЦК ВКП(б) и Совет министров СССР. Были на приеме у руководства. По ряду позиций нам оказана значительная помощь». При этом он, обращаясь к Кулиеву и Гейдарову, часто повторял: «Верно я говорю?» — и они дружно отвечали: «Верно».

Темное наследие Багирова

Затем Якубов заговорил о трудностях, с которыми приходится сталкиваться руководству республики при проведении тех или иных мероприятий, объясняя это тем, что сторонники Багирова мешают в работе, (он себя естественно не причислял к этой категории), пытаются подорвать авторитет 1-го секретаря ЦК, председателя Совмина и председателя Президиума Верховного Совета Азербайджана.

Положение дел в республике было действительно очень сложным. Ведь за 23 года Багиров сумел так поставить себя, что в Азербайджане он был царь и бог. Одни приближенные его буквально боготворили, другие боялись как огня, а третьи в душе ненавидели, как тирана, обладающего неограниченной властью. Приближенность Багирова к Сталину, крепкая спайка с Берия позволили ему подняться до уровня члена президиума ЦК КПСС, в состав которого он был избран на XIX съезде партии в октябре 1952 года. За время своей деятельности на посту 1-го секретаря ЦК КП Азербайджана Багиров натворил много тяжких дел, погубил тысячи ни в чем не повинных людей, убирал со своего пути всех, в ком видел своего потенциального врага. В республике долгое время царила обстановка страха и слепого повиновения любому указанию Багирова. Поэтому, естественно, после ухода с арены такой фигуры в партийной организации и в народе в целом происходили процессы переоценки прежних ценностей.

Приверженцы Багирова оплакивали его уход и не признавали никого другого. Люди, пострадавшие от жестокого обращения Багирова и натерпевшиеся страха, с облегчением вздохнули и не желали видеть в руководстве республики особо приближенных к Багирову лиц. Так невидимо боролись диаметрально противоположные настроения, но результаты этой борьбы весьма негативно отражались на конкретных делах республики. Заметно пошатнулась дисциплина среди партийного и хозяйственного актива, политическая атмосфера была насыщена различными слухами, сплетнями, наветами и крайне нуждалась в очистительной грозе.

На этом фоне фигура Якубова критически воспринималась многими работниками республики, не верили, что он может произвести решительный поворот к лучшему, так как он по праву считался первой рукой Багирова.

Аналогичная обстановка царила и в аппарате МВД. Старые работники, тесно связанные своей деятельностью с выполнением заданий Багирова, не просто выжидали, что будет дальше, а предпринимали активные меры для своей реабилитации, не стесняясь в выборе средств и методов для этого.

Первая беседа с Якубовым закончилась тем, что он попросил меня оказывать помощь руководству республики в наведении порядка, работать в дружбе и согласии, почаще встречаться для обсуждения назревающих проблем. Я ответил, что мне, прежде всего, надо серьезно разобраться во всех делах министерства, и, по мере своих возможностей, я, безусловно, буду помогать ЦК КП Азербайджана избавляться от всякого рода недостатков и лиц, ведущих себя враждебно по отношению к нашей партии и народу, или допускающих иные антисоветские проявления.

Так началась моя деятельность в Баку при весьма неблагоприятных условиях. Как это было не похоже на Горький. Даже наставления Сергея Никифоровича Круглова перед отъездом об обстановке в республике выглядели значительно прозрачнее реальной действительности.

Памятуя, что «кадры решают все», с первых дней начал изучать своих сотрудников, как руководителей, так и рядовых. Трудно было за короткий срок составить полное представление о каждом, недаром в народе говорят — «чтобы узнать человека, надо с ним пуд соли съесть». А в моем положении, применительно к этой пословице, надо было бы съесть соли несколько тонн. И, тем не менее, постепенно накапливалось представление о многих работниках.

Мой первый заместитель генерал-майор Атакишиев серьезно скомпрометировал себя фактами нарушения социалистической законности и, на мой взгляд, подлежал серьезному наказанию, поэтому «опора» была неподходящая.

На другого заместителя, Кулиева Нури Гасановича, хранилось следственное дело, возбужденное в связи с гибелью руководителя народной партии Южного Азербайджана Пишевари.

Это обстоятельство следует несколько объяснить, отступив от последовательности изложения.

В 1946 году из Ирана (Южного Азербайджана, г. Тебриз) перешла на территорию СССР группа членов народной партии, подвергавшаяся преследованию со стороны иранского правительства. Всего их было около 11 тысяч человек. Принятыми Советским правительством мерами они были расселены в районах Азербайджана, устроены на работу, учебу и жительство.

Во время одной из поездок руководителя народной партии Пишевари на машине в район южной границы Азербайджана его сопровождал полковник Кулиев Нури Гасанович, бывший тогда заместителем министра госбезопасности Азербайджана. Пишевари сидел на переднем сидении рядом с водителем. На совершенно безлюдной дороге водитель умудрился наехать на дорожный столб, в результате чего Пишевари стукнулся головой о лобовое стекло и был убит на месте. Кулиев поломал ноги, а водитель отделался легкими ушибами.

Для расследования этого факта, по просьбе Багирова, из Министерства Госбезопасности СССР прибыла бригада оперативных и следственных работников, которую возглавлял, бывший тогда заместителем министра Питовранов Е.П.

Расследование, на мой взгляд, велось с явно выраженным предубеждением, что водитель, фамилию которого за давностью времени забыл, по происхождению из Южного Азербайджана, но армянин по национальности, по заданию неустановленной иностранной разведки преднамеренно убил Пишевари, совершив наезд на дорожный столб. Однако эта версия вызывает сомнение. Водитель машины странно переехал с правой на левую (встречную) полосу движения. При таком положении сам водитель подвергался большей опасности.

В показаниях обвиняемого и свидетеля Кулиева Н.Г. много было противоречивых данных, но они детально не исследовались. Известно было, что накануне этой поездки водитель почти не спал ночь и, по его утверждению, он задремал за рулем, но научной экспертизы для подтверждения или отрицания этой версии проведено не было. Затем он признал себя виновным и был осужден за убийство Пишевари на 15 лет тюремного заключения. Находясь в заключении, он писал много жалоб, в которых указывал, что во время следствия его подвергали избиению, и это привело его к даче ложных показаний. Жалобы осужденного по существу не проверялись и оставались без последствий.

Кулиеву следствием не было предъявлено каких-либо обвинений, поэтому после излечения он остался на работе в органах госбезопасности.

Однако, спустя некоторое время, в связи с изменившимися обстоятельствами нам придется вернуться к этому делу.

Начальник управления МТБ города Баку полковник Керимов, ранее занимавший пост заместителя министра госбезопасности республики по следственной работе, был ближайшим подручным Багирова по ведению особо важных и секретных дел на личных врагов Багирова (а также и тех, кто не соглашался с его линией).

Начальником отдела МГБ Кировабада, второго по величине города Азербайджана, был полковник Касумов Эйюб. Это был мастер всякого рода провокационных дел, которыми нередко сопровождались компрометация и изгнание неугодных Багирову лиц.

Касумов Эйюб знал все пороки и прегрешения многих руководящих деятелей республики того времени и по заданию «хозяина», как тогда именовали Багирова, мог использовать эти данные для создания любого «пикантного» дела (Ашраф Алиев и его жена).

Нет надобности продолжать этот список, так как он занял бы много страниц.

Но беда усугублялась еще и тем, что некоторые руководящие работники органов МГБ-МВД, серьезно скомпрометировавшие себя недозволенными методами работы, имели весьма крепкую поддержку со стороны отдельных руководителей республики. Эта проблема оказалась наиболее трудной, и ее разрешение осуществлялось в ожесточенной борьбе.

XX съезд КП Азербайджана

В декабре 1953 года состоялся XX съезд Компартии Азербайджана.

Являясь делегатом съезда, я выступил с речью, в которой рассказал о порочной практике руководства бывшего 1-го секретаря ЦК КП Азербайджана Багирова, его злоупотреблениях властью, о расправе с честными, но неугодными ему людьми республики, о незаконных арестах и преследованиях.

Для примера приведу лишь один эпизод из выступления.

Вскоре после окончания войны, примерно в 1948 году, земляк Багирова, житель Кубинского района написал ему очень теплое письмо следующего содержания:

«Дорогой Мир Джафар Аббасович! Пишет тебе твой земляк и бывший товарищ… такой-то. Я прошел войну в составе Красной Армии, и, слава Аллаху, остался жив. Живу сейчас хорошо, ни в чем не нуждаюсь. Часто вспоминаю наши молодые годы, когда наряду с хорошим, были и заблуждения. Вспоминаю, как в 1918 году ты был серьезно ранен, а я сопровождал тебя на двуколке в лазарет, и ты сказал мне, что наша дружба будет вечной. Я ничего не прошу, а написал письмо под воздействием воспоминаний о нашей дружбе. Желаю много лет здравствовать и быть всегда молодым. Подпись».

Багиров, прочитав письмо, понял, что есть еще живые свидетели его преступной деятельности. Дело в том, что в этот период времени они вместе с автором письма служили в банде, боровшейся с Советской властью на Кавказе, что тщательно скрывал, добившись с помощью подставных лиц подтверждения, что он якобы являлся членом партии с 1916 года. Этим, как он считал, прикрывал этот эпизод в своей жизни «революционной деятельностью» в рядах коммунистической партии.

Багиров решил, что выход может быть только один — убрать навсегда не в меру размечтавшегося земляка. На этом письме он наложил такую резолюцию:

«Товарищу Емельянову С.Ф. (речь идет о министре госбезопасности, который являлся моим предшественником). Автор этого письма несомненно ловкий шпион, который пытается втереться ко мне в доверие. Прошу принять срочные меры и оградить меня от возможных провокаций. Багиров».

Через несколько дней автор письма был арестован и помещен во внутреннюю тюрьму МГБ Азербайджанской ССР.

Когда все попытки добиться признательных показаний о том, что он является шпионом, специально подосланным к Багирову, не дали желаемых результатов, его перевели в камеру уголовных преступников, где он был убит в первую же ночь.

Таким образом, исчез и этот свидетель преступлений Багирова.

Затем в своем выступлении я рассказал об аресте бывшего министра внутренних дел республики Рзаева, привел его письма, разоблачавшие преступное поведение Багирова. Рзаев также явился жертвой мести последнего.

Мое выступление произвело сильнейшее впечатление на делегатов съезда, большинство из них заговорило в полный голос, осуждая преступную деятельность Багирова и его подручных. Резкой критике подверглись Якубов и Кулиев (1-й секретарь и председатель Совета Министров).

Но не все разделяли эту точку зрения. Были и «верноподданные», которые пытались отмежеваться от Багирова, но не осуждать его так строго.

Несмотря на предупреждения, что мое выступление предназначено только для делегатов съезда и не подлежит разглашению, через несколько дней в Баку о нем говорили очень многие.

Ко мне на прием записывались сотни людей с одной целью — выяснить судьбу ранее арестованных родственников, чаще всего родителей.

Положение мое осложнялось тем, что пока официально мы не начали еще пересмотр старых следственных дел. Эта работа только предстояла, так как ждали по этому поводу решения инстанций (вскоре оно последовало).

На XX съезде КП(б) Азербайджана 1-м секретарем ЦК КП(б) Азербайджана был избран Мустафаев Имам Дашдамирович (который при Багирове был 3-м секретарем), 2-м секретарем — Самедов Виталий и 3-м Искендеров Мамед Абдулович.

Я был избран членом Центрального Комитета, а на пленуме ЦК — членом бюро ЦК КП(б) Азербайджана.

Очищение. Председатель КГБ Азербайджана

После съезда партии подверглись чистке аппараты ЦК, Совмина, Президиума Верховного Совета республики от лиц, которые скомпрометировали себя в период пребывания 1-м секретарем ЦК Багирова.

Ситуация в этот период была чрезвычайно сложная. Многие старались представить себя противниками Багирова и, в свою очередь, очернить тех, кто им был неугоден. Приходилось очень сдержанно и осторожно высказывать свое мнение, ибо каждое мое слово воспринималось по-особому, так как все материалы находились в моих руках, и только мне представлялась возможность, используя их, получать достоверные данные.

Первый период времени после съезда бюро работало дружно, коллегиально. Были отброшены многие непригодные традиции прошлого бюро ЦК КП(б) Азербайджана. Например, раньше во время заседания бюро ЦК за столом Президиума сидели только 1-й секретарь, председатель Совмина и председатель президиума Верховного совета. Остальные члены бюро сидели в зале вместе с приглашенными на заседание, причем обычно приглашенных было довольно много — до 100 и более человек.

Этим как бы подчеркивалось неравное положение членов ЦК. Отошли в область предания и другие «методы» работы — разнос руководящих работников при всем «честном» народе, снятие с постов прямо на бюро, изгнание из республики и многое другое.

Однако старые привычки довлели над некоторыми руководителями республики, сказывалось плохое воспитание, унаследованное от Багирова, которое не могло исчезнуть само собой.

Но время неумолимо бежало вперед, принося с собой все новые и новые события.

Весна 1954 года принесла мне приятную новость — я был выдвинут кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР по Нухинскому избирательному округу.

В феврале-марте пришлось много поездить по избирательному округу для встречи с избирателями. Это были очень приятные встречи. Как много нового узнал я о жизни народа в сельской местности, небольших городках районного масштаба. О взаимоотношениях старших с младшими, о восточной мудрости и гостеприимстве. Это были незабываемые дни.

В марте месяце я был избран депутатом Верховного Совета Союза ССР, а в апреле пришло решение ЦК КПСС и правительства о разделении Министерства внутренних дел на Комитет госбезопасности и Министерство внутренних дел.

Я был утвержден председателем Комитета госбезопасности Азербайджана, а министром внутренних дел республики стал мой друг генерал Булыга Андрей Евстафьевич.

Формирование двух ведомств кадрами сопровождалось незначительными усилиями, так как все вопросы с Андреем Евстафьевичем мы решали на основе взаимного уважения и практической целесообразности.

Вопреки целому ряду трудностей, мне удалось выдвинуть на руководящие посты в КГБ Азербайджана плеяду молодых, способных, перспективных и любящих свое дело работников, в том числе Али-заде Мамеда Алиевича, Мамедова Айваза Абдурахмановича, Заманова Абаса Тагиевича, Мамедова Гамбая Алескеровича, Алиева Гейдара Алиевича, Эфендиева Сами Багиевича, Самедова Гаджи Айдамировича, Гусейнова Иль Гусейна, Халыкова и некоторых других.

Говоря о трудностях, приведу лишь один эпизод, касающийся Г.А.Алиева, тогда еще совсем молодого сотрудника органов госбезопасности. В начале 1954 г. ко мне поступили сведения, связанные с его личной биографией, его моральными качествами и требующие детальной проверки. С этой целью была создана специальная комиссия, которую возглавил мой заместитель М.А.Али-заде. К сожалению, в ходе ее работы часть не самых благовидных фактов получила подтверждение. Однако, каково же было мое удивление, когда определить дальнейшую судьбу Г.А.Алиева попытались за моей спиной. Помню, я только вернулся на службу с очередного заседания бюро республиканского ЦК и отправился на проходившее во 2-м управлении партсобрание. Оказывается, там уже было рассмотрено персональное дело Гейдара Алиевича и ему грозило исключение из рядов партии со всеми вытекающими последствиями. Я предложил не делать этого и ограничиться строгим выговором с занесением в личную карточку. Вскоре меня поддержал и 1-й секретарь ЦК КП Азербайджана. Это был редкий случай, когда наши оценки и намерения совпали. Замечу без ложной скромности, сегодня я не жалею о своем решении. Ведь жизнь и блестящая карьера одаренного, далеко не ординарного человека, ставшего впоследствии президентом республики, были спасены (его всего лишь на время понизили в должности), а все могло произойти совсем иначе…

В целом, мне кажется, что, несмотря на молодость поименованных выше товарищей (каждому из них было около тридцати лет), все они на редкость активно и добросовестно включились в работу и там, где не хватало опыта руководящей деятельности, помогало дружное коллективное решение вопросов На мой взгляд, это был хороший ансамбль, оказывавший мне огромную помощь в решении всех чрезвычайно серьезных вопросов.

О том коллективе у меня сохранились самые лучшие воспоминания.

А работы в тот период времени было чрезвычайно много.

Достаточно сказать, что, во-первых, поступило указание о пересмотре всех следственных дел по политической окраске, во-вторых, Прокуратурой Союза ССР было возбуждено уголовное дел против бывшего 1-го секретаря ЦК КП Азербайджана Багирова и его подручных — бывшего министра госбезопасности республики Емельянова, его заместителей — Атакишиева, Маркаряна, Григоряна, Борщева.

В связи с этим я получил указание из КГБ произвести арест всей этой группы, кроме Багирова, который был арестован в Москве и этапирован в Баку.

Первым я лично арестовал своего предшественника генерала Емельянова И.С., остальных арестовали созданные опергруппы.

«Холодная война» с Мустафаевым

Но с 1-м секретарем ЦК КП Азербайджана Мустафаевым Имамом Дашдамировичем стали складываться исключительно плохие отношения, что омрачало настроение и мешало в работе.

Причина — резкое отношение с моей стороны к двум полковникам, работникам органов госбезопасности, Касумову и Керимову.

Обстановка складывалась до такой степени неприятная, что даже мелькала мысль, а не попросить ли ЦК КПСС освободить меня от занимаемой должности. Но это было бы дезертирством с трудного фронта, а с другой стороны — дало бы возможность торжествовать несправедливости. Нет, с таким положением я не мог мириться и принял решительные меры противодействия.

Завязалась жестокая и длительная борьба, сопровождавшаяся со стороны Мустафаева изощренным коварством, мстительностью и использованием своего высокого поста. На моей стороне была только правда, несгибаемая воля к борьбе и активная помощь большинства руководящих работников КГБ Азербайджана.

Бывая периодически в Москве, я докладывал о создавшемся положении в Комитете госбезопасности, и в частности председателю КГБ при СМ СССР Серову Ивану Александровичу, который сочувствовал мне и обещал переговорить с секретарями ЦК КПСС. Обращался я также и к отдельным работникам ЦК КПСС, но, надо прямо сказать, не все меня правильно понимали, и их рекомендации, в основном, сводились к тому, чтобы я помирился с Мустафаевым, «ведь он же — 1-й секретарь ЦК!».

Наконец, 8 августа 1955 года, когда обстановка стала совсем нестерпимой, я обратился с письмом к первому секретарю ЦК КПСС Хрущеву Н.С., в котором изложил факты неправильного поведения первого секретаря ЦК КП Азербайджана Мустафаева И.Д.

Суть дела заключалась в том, что Мустафаев создавал нездоровую обстановку в работе членов бюро ЦК КП Азербайджана, подавлял их инициативу и активность, допуская к людям, высказывающим несогласие с его мнениями или малейшие критические замечания в его адрес, необъективность, коварство, мстительность и преследование. Он обвинял органы госбезопасности и, в частности, председателя, то есть меня, в том, что дескать я не считаюсь с ЦК КП Азербайджана, что я выступил против указания Мустафаева об увольнении из органов по не известным никому причинам 40 сотрудников, которые, к сведению, себя не опорочили и по работе характеризовались положительно; в неправильном отношении к бывшим работникам органов госбезопасности Касумову и Керимову (которые напротив, серьезно себя скомпрометировали, допускали грубые нарушения социалистической законности, и как работники не обладали деловыми качествами). С учетом вышеперечисленного Мустафаев ставил вопрос о моем освобождении от должностей в КГБ при СМ СССР и ЦК КПСС.

Прошло несколько дней томительного ожидания — реакции на мое письмо. Трудно передать переживаемое состояние того периода, но одно только можно сказать, для такого напряжения необходимо крепкое здоровье и непоколебимая выдержка.

Наконец, мне позвонил заместитель председателя Комитета госбезопасности при СМ СССР Петр Иванович Григорьев и сказал, что весьма авторитетная комиссия по указанию ЦК КПСС вылетает в Баку по твоему письму, будь готов держать ответ по всем вопросам. Я поблагодарил за сообщение и пробормотал: «Надеюсь, за меня краснеть не придется».

Этот разговор вселил в меня твердую уверенность в правоте своих позиций, как-то серьезно поднял мое общее настроение. Эту приподнятость заметили мои заместители Али-заде, Заманов, а также и члены бюро ЦК КП Азербайджана, в частности Рагимов, Искендеров, Ибрагимов.

Телеграмма о приезде комиссии из ЦК КПСС поступила в день, когда заседало бюро ЦК. Мустафаев объявил об этом членам бюро, и сказал, посмотрев пристально в мою сторону, что ему непонятно, с какой задачей прибывает комиссия. Я сделал вид, что ничего не знаю, и промолчал.

В состав комиссии ЦК КПСС входили: заведующий отделом партийных органов ЦК КПСС Громов Евгений Иванович, заместитель заведующего отделом административных органов ЦК КПСС Дроздов Георгий Тихонович, заместитель председателя КГБ при СМ СССР Григорьев Петр Иванович.

Приезд комиссии столь высокого ранга вызвал среди партийно-хозяйственного актива республики повышенный интерес, а когда стало известно, что комиссия прибыла по моему письму, началась поляризация настроений в пользу одной или другой стороны. Конечно, мои позиции были гораздо слабее. Ведь я для Азербайджана был новым человеком, не имевшим глубоких корней в народе. Мустафаев, напротив, был местным человеком, которого хорошо знал республиканский актив, он много лет находился на руководящей работе, считался крупным специалистом сельского хозяйства.

Естественно поэтому абсолютное большинство считало, что борьба закончится в пользу Мустафаева, а я потерплю поражение.

Несколько дней активной работы комиссии позволили ей внимательно разобраться в создавшейся ситуации, познакомиться с документами, поговорить со многими людьми. На основе собранного материала была составлена записка, которую комиссия вынесла для обсуждения на бюро ЦК КП Азербайджана. Два дня заседало бюро. Это поистине было тяжелейшее сражение за правду, за партийную принципиальность.

Комиссия в своем докладе руководству ЦК КПСС отметила, что в бюро ЦК КП Азербайджана сложилась явно ненормальная обстановка. Первый секретарь ЦК Мустафаев не считается с членами бюро, попирает принципы коллективного руководства, крайне болезненно реагирует на все критические замечания в его адрес.

В бюро не созданы условия для свободного обмена мнениями. Нет слаженности и организованности, много времени уделяется рассмотрению незначительных вопросов и упускаются принципиально важные вопросы.

С конца прошлого года у Мустафаева сложились совершенно ненормальные отношения с председателем КГБ Гуськовым (членом бюро ЦК), что крайне отрицательно сказывается на работе Комитета. Мустафаев обвиняет Гуськова в том, что он плохо работает, не считается с ЦК КП Азербайджана, старается уйти из-под партийного контроля. В марте месяце Мустафаев ставил вопрос перед ЦК КПСС о замене Гуськова на этом посту.

Проверка показала, что эти обвинения не имеют под собой серьезных оснований. Все члены бюро и руководящий состав отделов Комитета, с кем приходилось беседовать, отзываются о Гуськове, как о добросовестном и хорошем руководителе, выдержанном коммунисте и поддерживают его в работе.

Члены бюро ЦК заявляют, что Мустафаев вопрос о замене Гуськова внес в ЦК КПСС по своей инициативе, не посоветовавшись с бюро. Это предложение никто из членов бюро не поддерживает и считает, что для постановки этого вопроса нет причин. Таким образом, нет оснований к тому, чтобы обвинять Гуськова в неправильном поведении. При беседе начальники отделов КГБ заявили, что надо ЦК КП изменить свое отношение к Комитету и его руководителям, так как создавшаяся обстановка самым отрицательным образом влияет на работу.

Предложения комиссии:

«1. Товарища Мустафаева можно сохранить на партийной работе, ему следует помочь в исправлении недостатков и ошибок. Если судить по его поведению, то можно заключить, что критику на бюро он воспринял правильно.

2. Председатель КГБ Гуськов работу знает, с порученным делом справляется, среди партийного актива и работников КГБ пользуется авторитетом, поэтому считаем, что отзывать его из республики нет оснований. Такое же мнение о т. Гуськове высказало бюро ЦК Азербайджана.

3. Считаем необходимым поручить КПК при ЦК КПСС (т. Комарову) командировать в Азербайджанскую парторганизацию одного из членов КПК для оказания помощи в налаживании работы партийной комиссии, так как в ряде случаев недостаточно обоснованно возбуждаются персональные дела против отдельных коммунистов».

Комиссии ЦК КПСС, членам бюро ЦК КП Азербайджана, в том числе и мне, показалось, что после такого обсуждения и жесткой критики, которой подвергся Мустафаев, он сделает должные выводы и перестроится в работе, изменит свое отношение к членам бюро, прекратит войну со мною, ибо он должен был понять, что в такой войне могут быть только побежденные.

Но эти надежды были напрасны. Мустафаев затаил неистребимую злобу против меня и давал заверения исправиться только для того, чтобы удержаться на посту первого секретаря ЦК КП Азербайджана.

Комиссия ЦК КПСС, завершив работу, отбыла в Москву, а мы остались на месте. Надо было как-то налаживать взаимоотношения. Я, по своей наивности, рассчитывал на благоразумие Мустафаева. Но этого не случилось. Напротив, он перешел к более изощренным способам борьбы со мною. Причиной для этого послужило то, что комиссия ЦК КПСС доложила материалы проверки моего заявления на заседании Секретариата ЦК КПСС, которым было принято решение — разослать записку Комиссии во все ЦК КП союзных республик, крайкомы и обкомы КПСС.

Поступило это решение и к нам, и вот буря разразилась с новой силой.

Как только выезжаю в командировку, он тут же начинает вызывать отдельных сотрудников КГБ и, запугивая их исключением из партии, требует давать на меня какие-либо порочащие данные.

Желание Мустафаева получить на меня отрицательные данные было так велико, что порою он переходил, что называется, «в ближний бой». Вдруг пригласил вместе пообедать, усиленно угощал вином, вызывал на откровенные разговоры о членах бюро, руководящих работниках республики (председателе Совмина, его заместителях и других). Но, видя мою сдержанность, оставлял свои попытки. Моя безупречная жизнь в Баку не позволила Мустафаеву использовать коварство в целях компрометации. Но, признаться, состояние «холодной войны» сильно действовало на нервную систему, очень мешало в работе и не создавало хорошего настроения, а забот в этот период было чрезвычайно много. Достаточно сказать, что осуществлялся пересмотр всех следственных дел по политической окраске за период с 1937 по 1953 год, количество которых исчислялось четырехзначной цифрой. Поэтому большая группа следственных и оперативных работников была занята этой работой. Следствие по делу группы Багирова отнимало также много сил и времени.

С управлениями центрального аппарата КГБ при СМ СССР были установлены хорошие контакты, что создавало благоприятные условия для творческой работы, но настроение отравлял человек, который, казалось бы, должен был всемерно помогать в работе.

Удивительное дело, но это факт, что я готов был забыть и простить Мустафаеву, если бы с его стороны проявилось какое-либо стремление к налаживанию взаимоотношений. Но он, напротив, всеми силами пытался нагнетать нездоровую обстановку. А тут вдруг ему выдался удобный случай, о котором следует рассказать.

В Азербайджан приехала группа комсомольских работников во главе с бывшим первым секретарем ЦК ВЛКСМ и будущим председателем КГБ Шелепиным А.Н. для проверки состояния комсомольской работы в республике. В составе этой группы оказался секретарь Горьковского горкома ВЛКСМ Семенов, который знал меня по работе в Горьком.

Однажды он позвонил мне по телефону и попросил согласия встретиться. Я пригласил его в КГБ, и мы побеседовали в течение 1–1.5 часов. Не знаю, как это произошло, но я ему откровенно сказал, что все было бы хорошо, но вот 1-й секретарь ЦК КП Азербайджана товарищ Мустафаев ведет себя неправильно, рассказал о работе комиссии ЦК КПСС.

На Семенова мой рассказ произвел сильное впечатление, и он решил поделиться с Шелепиным. Шелепин, выслушав Семенова, пошел к Мустафаеву и все передал ему.

Через некоторое время Мустафаев позвонил мне и попросил приехать к нему в ЦК. При встрече наш разговор сложился примерно следующим образом:

Мустафаев: «Вы почему распространяете обо мне нелепые сведения?.

Я: «Этим делом я не занимаюсь.

Мустафаев: «Мне рассказал товарищ Шелепин, что вы вызвали к себе из его бригады Семенова и наговорили ему черт знает что.

Я: «Во-первых, товарища Семенова я не вызывал, он пришел ко мне сам. Ему я сказал то, что могу повторить вам в глаза. Во-вторых, мне кажется, товарищ Шелепин поступил не лучшим образом, мягко выражаясь, а если хотите откровенно — это наушничество, которое не украшает столь ответственного работника ЦК ВЛКСМ. Если вы меня пригласили для подобного разговора, то мне больше вам сказать нечего.

Мустафаев: «Я этого так не оставлю.

На этом разговор оборвался, и я ушел.

Как я был зол на себя за допущенную слабость — разговор с Семеновым. Это была моя первая серьезная ошибка в конфликте с Мустафаевым. И на этой основе состоялось знакомство с Шелепиным, о поступке которого я позволил себе отозваться весьма неодобрительно, допустив несдержанность в выражениях, что впоследствии явилось крупным препятствием на моем пути.

К слову, хочу сказать, что справедливость восторжествовала, и через год за допущенные ошибки в работе Мустафаев был снят с должности первого секретаря ЦК КП Азербайджана.