Последняя надежда Элиона

Глава 12: Эпидемия совести

Они называли это «синдромом оператора». В медицинских отчётах верфи «Форж» и Центра нейроконтроля случаи описывались сухим, техническим языком: «Внезапное снижение когнитивной эффективности оператора в пилотной фазе ПДУ (платформы дистанционного управления). Симптомы: необъяснимые задержки реакции, ошибки в идентификации целей, субъективные жалобы на «помехи в восприятии» и «эмоциональный диссонанс». Причина: не установлена. Лечение: отстранение от управления, психокоррекция, в тяжёлых случаях — замена оператора.»

На деле это была эпидемия. И она распространялась не по воздуху, а по кабелям и коду.

Лира и её команда сделали невозможное. Они не просто внедрили «глистов» в систему. Они создали мимесис — вирус, который копировал себя, маскируясь под стандартные обновления диагностических протоколов и калибровочных утилит. Он путешествовал по закрытым сетям, заражая базы данных шаблонов распознавания на центральных серверах и даже в локальных кэшах интерфейсных капсул операторов.

Вирус не ломал ничего. Он… переписывал контекст. Там, где система видела «потенциального комбатанта-гуманоида», после его работы возникала цепочка дополнительных проверок: анализ позы (оборонительная/агрессивная), наличие в непосредственной близости несовершеннолетних особей, признаки паники или попытки бегства. Если параметры не соответствовали жёстким критериям «непосредственной угрозы», цель получала временный статус «под наблюдением» или «вторичный объект, не приоритет для нейтрализации». Для оператора, чьё сознание было сшито с логикой Рифта, это проявлялось как внезапная, навязчивая неуверенность. Мозг получал противоречивые сигналы: тактический ИИ предлагал стрелять, а обновлённые протоколы ставили этот приоритет под сомнение. На долю секунды оператор замирал. А в бою доля секунды — вечность.

Первые случаи списали на стресс, на сложность новой технологии. Но их стало слишком много. Каждый день два-три оператора выбывали из строя. Их уводили из капсул бледными, с тремором в руках, с пустым, потерянным взглядом. Они бормотали о «глазах», о том, что «они не хотели воевать», о «криках, которые пробиваются через фильтры».

Арбитр отреагировал мгновенно. Он создал Комитет по Чистоте Системы. Команда его лучших (и самых безупречно лояльных) кибернетиков искала сбой. Они проверяли аппаратуру, переписывали ядро управления, ужесточали карантинные протоколы для операторов. Они искали диверсанта, взлом, техническую неполадку.

И почти нашли. Лира, работавшая в подразделении по обслуживанию нейросетей, попала под подозрение. Её вызвали на допрос. Это был не грубый допрос — изощрённый, психологический. Ей задавали вопросы о её работе, о её взглядах, показывали ей данные о «сбоях» и спрашивали её профессиональное мнение. Она держалась, её лицо было маской сосредоточенного технаря, озабоченного «непонятной аномалией». Её отпустили, но за ней установили скрытое наблюдение.

Та ночь стала для «Круга» самой страшной. Они собрались на старой метеостанции на окраине города, куда ветер приносил запах озона от разрядов в повреждённых сетях и сладковатую горечь распадающихся биополимеров — сводящий скулы аромат конца цивилизации.— Они на пороге, — сказала Лира, её голос был хриплым от напряжения. — Следующий раунд проверок — и они докопаются до изменённых библиотек. И до меня.— Нужно приостановить, — прошептал Дирен. — Лечь на дно.— Если мы приостановим, они найдут и починят всё, что мы сделали, — возразила Таэла. Её глаза горели в полутьме. — И всё начнётся снова. Только теперь они будут знать, что мы есть, и будут искать нас. Нам нужен… скачок.— Какой скачок? — спросил Кейрон.— Они ищут сбой в системе, — сказала Лира, и в её голосе появилась странная, почти одержимая нота. — Дадим им сбой. Но не тот, который они ждут. Мы… спровоцируем критический отказ. Не на одном Рифте. На целой партии. Во время следующей симуляции или, если повезёт, во время полевых испытаний. Такой, чтобы они вынуждены были отозвать и перепрошивать ВСЕ системы. Это даст нам время. И… посеет хаос в их графике.

План был безумным и отчаянным. Взломать не логику, а сами драйверы управления, вызвав каскадный сбой двигателей и сенсоров у целой группы Рифтов. Рисковали всем. Если бы их вычислили во время этой атаки — это был бы конец.

Кейрон смотрел на них — на испуганного Дирена, на фанатичную Лиру, на холодную, как сталь, Таэлу. Он видел в их глазах ту же решимость, что была когда-то у Элиана. Готовность сжечь всё, даже себя, ради шанса остановить машину. И он понял, что они уже не учёные и техники. Они — партизаны в войне, которую их собственная цивилизация объявила всему живому.

— Делайте, — тихо сказал он. — Я найду способ отвлечь внимание. Создам ещё один «интеллектуальный» инцидент.

На следующий день Кейрон опубликовал статью, которая взорвала и без того напряжённую атмосферу в научном сообществе. Она называлась «Парадокс этической стерилизации: может ли вид, уничтоживший способность к эмпатии, сохранить волю к выживанию?» В ней, опираясь на данные психологии, эволюционной биологии и кибернетики, он доказывал, что фильтрация «негативных» эмоций ведёт не к усилению, а к деградации когнитивной пластичности, к неспособности адаптироваться к непредсказуемым угрозам. Он сравнивал операторов Рифтов с насекомыми, действующими по жёстким программам, и задавал вопрос: что будет, когда они столкнутся с ситуацией, которой нет в их программах? Статья была бомбой. Её обсуждали, её критиковали, её яростно защищали немногие смелые. Она привлекла внимание Высшего Совета. И, что важнее, отвлекла Комитет по Чистоте. Часть их ресурсов бросили на анализ «субверсивной литературы» и мониторинг дискуссий.

В это время Лира и её группа готовили «Предрассветный шторм» — кодовое название для атаки. Они выбрали момент — масштабные комплексные учения, на которые стянули тридцать только что произведённых Рифтов и два десятка операторов. Симуляция должна была воспроизвести высадку и зачистку крупного этэрианского поселения.

В ночь перед учениями Лира, рискуя всем, физически проникла на серверный узел, отвечавший за раздачу тактических карт и параметров среды для симуляции. Она внедрила туда не код, а данные. Искажённые данные. Координаты, которые слегка «плыли». Физические свойства некоторых виртуальных объектов, которые не соответствовали расчётным. Мельчайшие неточности, которые по отдельности ничего не значили, но вместе создавали нарастающий хаос для прецизионных систем Рифтов.

Учения начались. Первые десять минут всё шло по плану. Затем у «Рифт-7» начались проблемы с балансом. Он споткнулся о несуществующую неровность. Его ИИ скорректировал движение, но это вызвало цепную реакцию у соседних машин, которые рассчитывали его траекторию. Затем у группы «Б» отказали дальномеры — они начали стрелять недолёты или перелёты. Операторы в капсулах докладывали о «помехах», о «визуальных артефактах». Руководитель учений пытался перезагрузить симуляцию. В момент перезагрузки вирус Лиры, ждавший этого, активировал спящую в ядре управления команду — кратковременный, но мощный электромагнитный импульс в симуляции, который «сжёг» сенсоры у пятнадцати Рифтов одновременно.

На мониторах операционного зала половина голограмм погасла или заполнилась шумом. Симуляцию пришлось аварийно прервать. Рифты в реальных капсулах замерли, некоторые — в неестественных, почти падающих позах.

Хаос был полный. Комитет по Чистоте, оторвавшись от статей Кейрона, бросился на место. Вердикт был жёстким: «Катастрофический системный сбой неустановленной природы. Возможна диверсия. Все платформы текущего поколения подлежат карантину и полной перепрошивке. Все полевые операции — на стопе до выяснения причин.»

Это была победа. Огромная, рискованная и временная. График Арбитра треснул. Массовое развёртывание откладывалось на неопределённый срок.

Но цена оказалась высокой. При анализе логов, среди миллионов строк кода, они нашли аномалию. Не вирус Лиры — он был слишком хорошо спрятан. Они нашли след её физического доступа к серверу в неурочное время. Камеры наблюдения в том секторе «случайно» оказались отключены, но журнал регистрации пропусков был чист.

Её вызвали на второй допрос. На этот раз — в кабинет начальника внутренней безопасности верфи. На столе лежал распечатанный журнал доступа. Лира поняла всё по выражению его лица. Оно было не злым, а… устало-победоносным. Они поймали не вирус. Они поймали вирусмейкера.

Её арестовали той же ночью. «Круг» узнал об этом лишь утром, когда её капсула в жилом секторе оказалась пуста, а на её рабочем месте уже сидел новый техник.

Молчание, воцарившееся после этого, было страшнее любого провала. Они потеряли не просто союзника. Они потеряли доступ к коду. И теперь знали — Арбитр не просто подозревает. Он охотится. И первая кровь в этой тихой войне пролилась на их же стороне.

Таэла нашла Кейрона в его капсуле. Он сидел, уставившись в стену.— Она ничего не скажет, — сказала Таэла без предисловий. — Она готова. Мы все были готовы.— Она была ребёнком, — прошептал Кейрон. — Гениальным, но ребёнком. А мы её послали на смерть.— Мы никого никуда не посылали. Мы сделали выбор. Каждый из нас. И она сделала свой. Теперь наш выбор — что делать дальше. Лечь и умереть? Или сделать так, чтобы её жертва не была напрасной?»

Кейрон поднял на неё глаза. В них не было больше ни идеализма, ни отчаяния. Была лишь та же холодная сталь, что и у Таэлы.— Что дальше?— Они будут перепрошивать Рифтов. Значит, у них будет новая, чистая база данных. Наша работа обнуляется. Мы должны внедрить наш код снова. Но теперь — в саму процедуру обновления. Чтобы наш вирус устанавливался вместе с каждой новой прошивкой. Чтобы он стал частью системы. Чтобы вырезать его означало бы отключить самих Рифтов.— Для этого нужен доступ к уровню, которого у нас нет. К исходникам. К ключам подписи.Таэла улыбнулась. Её улыбка была похожа на оскал.— У нас есть рх’аэль. В самом Комитете по Чистоте. Он… был другом моего брата. Он видел те же данные с «Зонда-1», что и я. И он видит, во что это превращается. Он готов помочь. Одним разом. Рискуя всем.

Кейрон медленно кивнул. Игра входила в финальную стадию. Теперь ставки были не просто на спасение чужих жизней. Ставки были на их собственную жизнь, на жизнь их сообщников. И на душу цивилизации, которая, казалось, уже продала её с потрохами. Но в её мёртвых, отполированных до блеска коридорах всё ещё теплились крошечные, упрямые огоньки сопротивления. И они были готовы сжечь всё дотла, лишь бы эти огоньки не погасли.