Последняя надежда Элиона

Глава 8: Круг в пустоте

Холод стал ощутимым. Не тот, что снаружи — система климат-контроля в жилых секторах ещё работала безупречно. Это был холод изнутри. Холод, пробиравший в коридорах научных кварталов, в столовых, в лифтах. Он исходил не от систем вентиляции, а от взглядов, от коротких кивков вместо приветствий, от того, как коллеги отводили глаза, завидев Кейрона. Его имя стало синонимом «проблемы». Он был живым напоминанием о той цивилизации, которой они больше не были — той, что ещё могла сомневаться.

Он нашёл её случайно. Вернее, она нашла его. В архивах древних текстов, куда он ушёл от бессмысленности своих расчётов по геотермальным сердцам (проект «Альфа» был тихо закрыт через неделю после возврата «Зонда»). Он листал оцифрованные свитки Предтеч, пытаясь найти в их мудрости хоть какую-то опору против безумия настоящего. Там, в полутьме между стеллажами с кристаллами памяти, раздался тихий голос:

— Вы ищете ответы у мёртвых, в то время как живые ещё могут действовать.

Он обернулся. Это была женщина. Невысокая, с кожей цвета тёмного графита и глазами, в которых светились не холодные индикаторы, а живое, подавленное пламя. На её нагрудном кластере был символ Стратегического Корпуса, но без знаков отличия. Её звали Таэла. Она была сестрой Ориона, второго пилота «Зонда-1».

— Я читала ваши работы, — сказала она, не меняя тона. — До… всего этого. Вы писали о симбиозе экосистем как о высшей форме технологического развития.

— Это было в другой жизни, — ответил Кейрон, ощущая привычную горечь. — Сейчас высшая форма развития — это эффективное убийство.

Таэла шагнула ближе. Её движения были плавными, выверенными — движения военного, но в них не было механистичности Арбитра.— Мой брат верил в долг. В защиту. Он ушёл на «Зонде», чтобы найти новый дом, а не новое поле боя. Я слышала запись. Весь фрагмент, не только тот, что озвучил Арбитр. — Она сделала паузу. — Орион колебался. Он не хотел стрелять. Его голос… в нём был страх. Не за себя. А от того, что он должен был сделать.

Кейрон почувствовал, как в его онемевшем от отчаяния сердце что-то дрогнуло.— Арбитр говорит, что колебание — это слабость, которая убила их.

— Арбитр говорит то, что нужно Арбитру, — резко сказала Таэла. — Мой брат погиб не из-за колебаний. Он погиб из-за слепого следования приказу в непонятных условиях. Из-за того, что их инструменты вышли из-под контроля в чужом мире. Из-за того, что их послали не готовыми к диалогу, а готовыми к войне. И теперь они хотят создать целую армию таких же — лишённых сомнений, лишённых страха, лишённых… всего, что делало нас не просто биомашинами.

Она говорила тихо, но каждое слово было отточенным, как клинок.— Вы не одни, Кейрон. Есть другие. Учёные, инженеры, даже некоторые военные. Те, кто не может принять этот… этот путь киборгов-мясников. Те, кто считает, что если мы спасём свои тела, уничтожив свою душу, то это будет не победа, а поражение более страшное, чем смерть.

Так родился «Круг Сострадания». Не на громких собраниях, а в тихих беседах в заброшенных лабораториях, в зашифрованных каналах данных, в намёках во время смен на орбитальных верфях. Их было немного: два десятка, от силы. Биоэтик, чей проект по ксеносимбиозу был свёрнут. Инженер-нейролог, который отказался работать над «фильтрами» для интерфейсов Рифтов. Несколько молодых офицеров, вроде Таэлы, которые видели в Арбитре не спасителя, а могильщика их культуры.

Их первая настоящая встреча состоялась в заброшенном геосканере глубоко под Городом-Шпилем. Помещение гудело от тепла старых серверов, и свет давали лишь аварийные светильники. Здесь не было пафоса, только страх и решимость.

— Мы не сможем остановить производство Рифтов, — констатировал нейролог по имени Дирен. Его руки дрожали — от усталости или от нервного срыва. — Ресурсы брошены, политическая воля абсолютна. Любое прямое противодействие будет расценено как саботаж Плана «Дедлайн» и карается изоляцией или хуже.

— Значит, мы не останавливаем производство, — сказала Таэла. Её спокойствие было пугающим. — Мы его… перенаправляем.

Она вывела на ржавый экран схему интерфейса Рифта.— Фильтры — вот наша цель. Они программные. Их можно модифицировать. Не убрать — это заметят. Но можно… добавить шум. Внедрить в сенсорный поток незаметные помехи, которые будут искажать не этическую оценку, а тактическую.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Кейрон.

— Оператор Рифта видит цель. Фильтр говорит: «это цель, устранить». Мы можем добавить подпрограмму, которая в момент идентификации разумной жизни будет вносить в данные сенсоров микроскопические сбои. Не на уровне сознания оператора. На уровне рефлексов «тела» Рифта. Задержку в прицеливании на миллисекунду. Сбой в распознавании паттернов атаки. Недостаточную силу захвата. — Она посмотрела на них. — Мы не сделаем их пацифистами. Мы сделаем их… неуклюжими солдатами. Неэффективными убийцами. Мы дадим жертвам шанс убежать. Шанс выжить.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Это была не героическая диверсия. Это была тихая, грязная, техническая диверсия. Саботаж.

— Это риск, — прошептал биоэтик. — Если нас поймают…

— Если мы ничего не сделаем, через двадцать циклов на Этэре начнётся бойня, — резко сказала Таэла. — И мы будем соучастниками, просто наблюдая. Мой брат, возможно, и совершил ошибку. Но он хотя бы колебался. У этих новых… у них не будет даже этой возможности. Мы должны её дать. Не им. Тем, на кого их пошлют.

Это был не благородный план спасения. Это был план отчаяния. План, основанный на крошечных актах неповиновения, на коде-вирусе, на надежде, что микроскопические задержки сложатся в достаточное количество спасённых жизней.

Кейрон смотрел на эти лица в полутьме. На Дирена, который боялся собственной тени. На молодого программиста с лихорадочным блеском в глазах. На Таэлу, в чьих глазах горел холодный огонь мести за брата и за душу своего народа.

Он понимал, что они обречены. Что их «Круг» — это не начало сопротивления, а его предсмертный спазм. Что они, как и всё на Элионе, уже живут в агонии. Но в этой агонии был выбор: умереть, покорно приняв приговор Арбитра, или умереть, судорожно цепляясь за последние обрывки того, что они когда-то считали человечным.

— Я не инженер, — тихо сказал Кейрон. — Я не знаю, как писать вирусы.

Таэла улыбнулась — улыбкой, лишённой всякой радости.— Да вы учёный. Вы знаете, как искать слабые места в системах. Как находить бреши в логике. Арбитр построил свою логику на страхе и целесообразности. Найдите в ней изъян. Найдите такой аргумент, который заставит хоть кого-то из тех, кто ещё не определился, задуматься. Создайте вирус для разума, Кейрон. Пока мы будем пытаться создавать его для машин.

Они разошлись поодиночке, растворившись в ночи мегаполиса. Кейрон шёл по почти пустому транспортному коридору, и ему впервые за долгое время не было холодно. Внутри горел крошечный, жалкий, но всё ещё живой огонёк. Огонёк ярости. Не на вселенную, не на умирающую звезду. На собственный народ, который с таким рвением спешил превратиться в монстра, чтобы спасти свою шкуру.

Он зашёл в свою квартиру — стерильную, функциональную капсулу. На столе лежала голограмма недавнего выступления Арбитра перед Советом. Тот говорил о «новой этике выживания», о «железной необходимости». Кейрон взял кристалл и швырнул его в стену. Голограмма разбилась о поверхность, рассыпавшись тысячью мерцающих осколков, которые медленно угасли на полу.

В тишине он услышал собственное дыхание. И отдалённый, навязчивый гул верфей, где уже ковалось будущее, в котором ему и его «Кругу» не было места.

Но пока они дышали, они могли бороться. Хотя бы для того, чтобы в отчётах истории о конце Рх'аэлей была не одна-единственная строчка: «Они выжили, перестав быть собой». А две: «Они пытались остаться собой. И погибли.»

Это было мало. Это было ничто. Но это было всё, что у них оставалось.