Последняя надежда Элиона

Глава 7: Урожай из пепла

Ангар «Альфа» опечатали. «Зонд-1» стал не кораблём, а саркофагом и уликой одновременно. Его данные выгрузили в изолированный кристаллический банк памяти, доступ к которому имели лишь Арбитр и его ближайший круг — те, чья «психоустойчивость» была подтверждена новыми, более жёсткими тестами. Кейрону доступ закрыли. Официальная причина: «Конфликт интересов и эмоциональная вовлечённость». Реальная: он задавал неудобные вопросы.

Он не мог выбросить из головы голос Элиана в той записи: «…они не атакуют… это может быть мирный жест…» Это не звучало как слабость. Это звучало как наблюдение учёного. Но в нарративе Арбитра это стало семенем катастрофы.

Через семь циклов после возврата «Зонда» Кейрона вызвали в Зал Стратегического Анализа. Это была круглая комната без окон, стены которой представляли собой сплошные интерактивные экраны. На них сейчас пульсировала новая цель: планета Этэра. Зелёно-голубая, с одним крупным материком и архипелагами. Данные сканирования, собранные автоматическими зондами, отправленными вслед за «Зондом-1», бежали по краям: пригодная атмосфера, богатая биосфера, следы примитивных поселений, отсутствие технологических эмиссий выше парового уровня.

В центре зала, перед голограммой Этэры, стоял Арбитр. Рядом с ним — новые лица. Не учёные, не философы. Инженеры нейроинтерфейсов, программисты боевых ИИ, специалисты по биомеханике. Архитекторы Рифтов.

— Учёный Кейрон, — начал Арбитр, не поворачиваясь. Его голос эхом отражался от гладких стен. — Вы ознакомлены с выводами по миссии «Зонд-1»?

— С официальными выводами — да, — ответил Кейрон, стараясь, чтобы голос не дрожал. — С данными — нет. Меня от них отстранили.

— Правильно. Данные — это сырьё для решений, а не для дискуссий. Вывод же таков: живой разведчик уязвим. Он несёт в себе вирусы сомнения, страха, эмпатии. Эти вирусы смертельны в контакте с неизвестным. Решение: мы удаляем переменную «живой оператор» из уравнения первого контакта.

Он сделал легкий жест, и голограмма Этэры сменилась схематическим изображением. Это был… скелет. Но не биологический. Металлический каркас из черного матового металла, со встроенными сенсорными кластерами оранжевого цвета, вместо глаз и орудийными портами в предплечьях.— Ривт. Платформа удалённого присутствия. Полностью управляемая через квантово-запутанный нейроинтерфейс оператором, находящимся здесь, на Элионе. Биологический компонент сведён к минимуму — лишь для гибкости движений и базовой регенерации. Сознание оператора проецируется в машинное тело. Он видит его глазами, чувствует его сенсорами, управляет им как своим. Но с одним ключевым отличием.

На схеме выделился участок мозга — префронтальная кора, миндалевидное тело, островковая доля. Зоны, ответственные за эмпатию, мораль, страх.— Интерфейс включает фильтры. Они не блокируют тактическую информацию или боль платформы — оператор должен знать, что его «тело» повреждено. Но они отсекают эмоциональный и этический контекст. Чужеродная жизнь распознаётся не как «существо», а как «биологическая цель». Её страх, её боль, её разумность — становятся фоновым шумом, помехой, которую можно игнорировать. Оператор сохраняет свой интеллект, свою волю, свою преданность делу. Но он освобождается от бремени совести. Он становится идеальным инструментом.

Кейрон смотрел на схему, и его охватывало леденящее отвращение. Они не просто создавали оружие. Они конструировали психопатию. Инженерную, контролируемую, поставленную на поток.— Вы… вы хотите создать расу убийц. Из самих себя.— Мы хотим создать расу выживающих, — поправил его один из инженеров, женщина с острым, лишённым эмоций лицом. — В условиях дедлайна моральные категории не рациональны. Мы оптимизируем психику для решения задачи.

— Задачи уничтожения, — выдавил Кейрон.— Задачи подготовки плацдарма, — парировал Арбитр. — Этэра населена. Это факт. Их присутствие исключает наше. Это конфликт ресурсов с нулевой суммой. Мы можем попытаться договориться и погибнуть, как Вектор. Или мы можем устранить проблему и жить. Рифт — это не убийца. Это хирург, иссекающий раковую опухоль.

— Они не опухоль! Они — живые, разумные…— Их уровень разумности не превышает уровень племенной культуры, — холодно привёл данные другой специалист. — Они не построили городов, не вышли в космос. Они — часть экосистемы. Ту же экосистему мы и заселим, после её… санации.

Кейрон понял, что спорить с ними бесполезно. Они мыслили иными категориями. Они перешли Рубикон. Гибель «Зонда-1» стала для них не трагедией, а доказательством. Доказательством того, что старая этика — это смерть.

— И кто будет этими… операторами? — спросил он, уже зная ответ.— Добровольцы из Стратегического Корпуса. Лучшие из лучших. Те, кто готов отложить свою человечность ради будущего своего народа. Их имена будут вписаны в историю как имена спасителей.

Их имена будут вычеркнуты из списка Рх'аэлей, — подумал Кейрон с горечью.

— А что, если найдётся другой путь? — сказал он в последней, отчаянной попытке. — Мы видели лишь один мир. Земля. Он оказался опасен. Но Этэра… мы можем изучить её, найти способ сосуществования. Создать заповедники, разработать технологию симбиоза…

Арбитр наконец повернулся к нему. В его чёрных глазах не было гнева. Была лишь усталая, беспощадная уверенность.— Учёный Кейрон. У нас было семьдесят пять циклов. Прошло уже пять. Осталось семьдесят. Из них двадцать уйдёт на массовое производство Рифтов и обучение операторов. Ещё десять — на первую волну зачистки и строительство базовой инфраструктуры. Оставшиеся сорок — на эвакуацию населения. Это расписание высечено в титане. В нём нет строки под названием «поиск альтернатив». Ваш «другой путь» — это не путь. Это тупик, украшенный благими намерениями. Элион угасает. С каждым циклом наша способность к масштабным проектам слабеет. Мы либо делаем то, что нужно, сейчас. Либо мы все умрём, утешая себя тем, что умерли, не запятнав рук.

Он подошёл к экрану с Этэрой и коснулся изображения её зелёного континента.— Вот наш новый дом. И чтобы в него войти, нам придётся переступить через горы костей. Не потому что мы монстры. А потому что мы хотим жить. И иногда, чтобы спасти душу своего народа, нужно сначала… выжечь в ней всё, что мешает выживанию.

Заседание было закончено. Кейрона проводили до выхода. На прощание инженер-женщина сказала ему беззлобно, как констатируя факт:— Вы боретесь за душу, которую мы, возможно, уже потеряли. Боритесь. Это даст нам моральный противовес. Но не мешайте работе. Иначе вы станете первой целью наших новых фильтров.

Он вышел в коридор, наполненный привычным гулом машин. Но теперь этот гул звучал иначе. Это был не звук цивилизации. Это был звук конвейера, собирающего не товары, а самое страшное оружие — абсолютно рациональное, лишённое сомнений сознание, одетое в сталь.

Он понял, что битва проиграна. Арбитр выиграл не силой, а нарративом. Он взял хаотичную, необъяснимую трагедию и превратил её в простую, чудовищно убедительную легенду: Вселенная хочет нас убить. Значит, мы убьём её первыми.

И где-то в лабораториях и секретных цехах уже начинали производство деталей для Рифтов. А в тишине кабин готовились к переподготовке первые операторы, которым предстояло добровольно отрезать от себя часть души ради спасения тела.

Кейрон посмотрел на свои руки. Руки учёного, который открыл конец света. И впервые подумал, что, возможно, Арбитр прав. Возможно, они уже мертвы. И всё, что сейчас происходит, — это лишь предсмертная агония вида, который, умирая, решил забрать с собой в могилу кого-нибудь ещё.