Мона Симпсон Я здесь, чтобы сказать вам: это возможно

Прежде я все время говорила: это не в счет. Я жила своей жизнью втайне, будто если никто не видит, так ее и нет. Я как бы отсутствовала. Ни в чем не признавалась. Теперь я знаю — то, что люди замечают, о чем говорят, куца меньше того, что я делаю наедине с собой, когда меня никто не видит. Я хочу объяснить вам: не верьте тому, что уже слышали обо мне. А верьте, что вот здесь, наедине, я расскажу вам о том, что куца хуже всего известного людям. Видите ли, моя слава опирается не на те причины. Денежная девушка. Потому что у меня хватило духа сказать, что деньги меня не интересуют, сказать это, пока я продолжаю их греет. Стоит перестать зарабатывать, и тебя признают какой хочешь святой. Знаменита я не моими Молитвенными хлебами, будто их одних не хватало бы для человеческой молвы.

Это не в счет. Но про нас с вами сегодня и здесь я вам этого не скажу. Это в счет. Для меня это в счет.

На самом деле такое место нам вовсе не нужно — все эти чудеса архитектуры: окна подняты повыше, чтобы в такое время дня свет лился сюда водопадами, и каменные стены — такие прохладные. А первую мою группу я вела, сидя за учительским столом в четвертом классе. Там вы бы все сидели на дурацких стульчиках, мужчины упирались бы коленями в парты. Люди невольно клали руки перед собой, будто послушно ожидали, куда их поведут.

Но это принесло плоды. Многие люди нашли помощь. Изменились. У меня в кабинете — у меня есть кабинет наверху этого храма в квадратной колокольне. Я всегда хотела здание с арками — вот как тут у нас наверху, — ничем не загороженными прорезями, чтоб видеть небо, а на стене я вешаю фотографии каждой группы. И знаете, некоторые мне пишут где они, что теперь делают.

А иногда присылают подарки. И я скажу вам про одну странную вещь. Знаете, как бывает, — получаешь подарок, а он тебе не нравится, и сразу думаешь: что мне с ним делать? Как от него избавиться? Ну, так каждый подарок, который я получала от тех, кто узнал меня здесь, был в самый раз. Иначе не скажешь. В самый раз. И вы все узнаете друг друга так же глубоко.

Я чувствую себя, точно старенькая учительница. Только я не старая. Мне все еще двадцать пять. Но в религии набираешься лет очень быстро. Ты еще деточка, малютка, и вот тебе дано приобщиться. Если доживешь. Или избираешь университетский путь. Учишься в Гарварде, Колумбии или Беркли или еще каком-нибудь таком месте. Там все молчком. Душ ты не слышишь, одни только здания. Или тропа миссионера. Выучи язык по магнитофонному курсу и садись на пароход, чтобы спасать кого-то где-то. А я считаю, что у нас бед хватает прямо здесь.

Вот вы все собрались сегодня. Большая группа. Может, прочли объявление либо брошюру либо слышали по телику или от знакомых, но вы заполнили анкеты и собрались здесь сегодня утром и точно вовремя, здесь, в этом храме. И заплатили свои кровные деньги. Благодарю вас за это. Я знаю, что стою недешево.

Но я здесь, чтобы сказать вам: вы ошибки не допустили, я не самозванка.

Я — та, что вернулась оттуда. Нет, не из загробной жизни, хочу я сказать, а из живых мертвецов.

Меня зовут Заря. Имя это я взяла себе сама, когда убежала из семьи священника, под чью опеку меня отдали, и приехала сюда, в наш штат. Я тогда еще не знала, что тоже буду проповедовать. Я думала, что я просто еще одна сиротка в междугородном автобусе, сбежавшая из ада, а мой последний бутерброд с копченой колбасой, захваченный из дома, зажат у меня между ног в смятом бумажном пакете.

Когда мне стукнет тридцать, я снова сменю имя. Буду Звездой Дьюк. С утра до вечера. Я родилась в Миссури. И крещена Дороти-Энн-Мария Мацки.

У нас есть тут свой распорядок. Вы будете жить в новом общежитии семь дней. Нас ждут Исповедь, Пост, Епитимья, Обращение, Приобщение, Благая Весть (моя и понемножку отовсюду) и Молитва.

Мой храм — это школа. Я всегда любила школу, чувствовала себя там в безопасности. Но и тогда занятия тоже казались ненужными. Об истинных проблемах — ни словечка, пока мы мягкими карандашами решали абстрактные задачки на линованной бумаге — голубые такие линии, — до того грубой, что в ней были видны щепочки. Городок, где я жила, обслуживал бумажную фабрику.

Почти все вы, судя по вашей обуви и по тому, как вы складываете руки на коленях, почти все вы трудовые люди и скопили свои кровные деньги, чтобы приехать сюда. По обуви можно о людях узнать очень многое. По обуви и по сумочкам. Мои две тетки научили меня этому. Но они-то думали о деньгах. Выборочка, говаривали они. То есть что можно определить богатых. А я говорю: можно определить, кто хороший, а кто насквозь фальшивый, какое вранье придумывают, на что пойдут и как управляются — и только по обуви, по тому, как человек ее носит. И старая изношенная обувь бывает такой красивой, точно тело, созданное по форме его души.

Кто собрался здесь сегодня? Много женщин. Так всегда. Женщины в этом нашем мире зарабатывают меньше, но женщины — это те, кто знает, как скопить деньги — откладывать по мелочам, экономить, во всем себя урезывать; это женщины идут к психологам, это женщины покупают книги в стремлении улучшить свою судьбу, а судьба их обычно — какой-нибудь мужчина. Это не феминизм. Это факт. И наверняка многие из вас, женщин, обозлены на любовь. Ну, мы и до этого дойдем. Всему свой черед.

И несколько мужчин, как вижу. Цветные почти все вы. Тоже кое-чего навидались, я знаю.

В моих группах белых мужчин никогда много не бывает, но вас… сейчас сочту: три, четыре… вас пятерых я хвалю. Хвалю всякого, кто вырывается из своего стада. Вот был мужчина, прислал сюда свою секретаршу. Позвольте сказать вам кое-что. Никто за вас вашу душу не очистит. Эту работенку вы ни на кого переложить не можете. Ну, она у меня фазу выкатилась назад к своей машинке. Она упиралась. Он, говорила, велел ей стенографировать. Ему не понравится, если она вернется до времени.


Ну, я теперь вам вот что скажу: начинайте-ка думать о том, как расслабиться, потому что вашим дням с наркотиками пришел конец. Вашим дням с выпивкой, вашим дням за азартными играми. Был у меня один игрок, ну, словно помешанный на картах, так он тут же о них забыл. Сразу и навсегда. Ну, и курильщики, прямо без конца. Они ни к каким средствам не прибегают. Бросают, и все. Я вас и от мяса отучу до того, как вы отправитесь восвояси. Изнывать будете по хорошей тарелке риса с фасолью под перечным соусом да с уксусом.

Сколько программ, сколько целителей вам скажут: «Но гарантии нет». Ну, а я даю гарантию.

Я знаю, слушать молоденькую проповедницу трудновато, да и веснушки делу не способствуют.

Двое-трое из вас пришли сюда сегодня по зову религии. Но большинство здесь потому, что знаете: я деловая женщина, и хотите разобраться, как создать то, что создала я. Ну и очень хорошо. Не стесняйтесь из-за этого и не расстраивайтесь. Я знаю: это крючочек, я и сама им пользуюсь. Значит, вам не нужно тайком разнюхивать, что вас интересует.

В первый год, когда я занялась этим делом, я заработала один миллион долларов, продавая Молитвенные хлеба в торговых центрах. Два доллара хлебец. Открыла один магазинчик, и как я работала! Потом два, потом десять. Я принесла мой хлебец еще горяченьким банкиру, который отказал мне в займе. Ждала перед дверью с хлебом в корзинке, когда они пришли утром с ключами. Я расскажу вам шаг за шагом, как я заработала свой первый миллион долларов и в отличие от многих и многих религиозных лидеров, что живут в Калифорнии, потратила его не на себя. Но и не сберегла. Я его потратила. Вот на это все.

Виллы я себе не отгрохала. Еще чего. Мое жилище вы можете увидеть своими глазами. Оно тут, прямо снаружи, кирпичный домик. На этом же участке. У меня отложено на черный день ровнехонько двадцать пять тысяч долларов. Машина у меня новая, но средней цены. Американская. «Форд».

То, что вы можете получить от меня, на деньги не похоже, и оно при вас и останется.


Почти все, чему вы уже научились, в этом мире не нужно. Не то бы вас сейчас тут не было. А почти все, чему вас обучали, вы тогда даже не знали, что вас ему обучали, и уж наверняка не знали зачем. А вас этому обучали, потому что хотели, чтобы вы стали такими, как им требовалось. И вовсе не для вашей же пользы, как вам втолковывали. Вот почему у нас так много неудачников.

Наверное, вы заметили, что в наши дни — и особенно здесь, в нашем штате, для всякого имеется помощь от чего угодно.

Если пьете, можете пойти на собрание алкоголиков, в любой час дня — начинаются без пятнадцати минут каждый час.

И с наркотиками тоже. И с пристрастием к азартным играм, и с сексуальными проблемами.

Существуют группы, и группы, и еще группы. И вы можете говорить, говорить, говорить об алкоголе и наркотиках, о зависимости от них, и о том, и о сем, и снова о том.

Будто то, чем ты можешь быть, исчерпывается тем, что с тобой происходит.

Вы видите много людей, которые прошли через то же, что и я, и вы — хотя бы отчасти, — с которыми случалось то же самое, и вот они хватают эту верхнюю одежду и начинают делать на ней карьеру.

Женщины, которых бьют мужья, берут и становятся консультантами других женщин, которых бьют. Люди, столкнувшиеся с инцестом, пишут книги о том, как на них подействовал инцест. Люди, физически неполноценные, тратят жизнь, занимаясь такой работой, которая вроде бы доказывает, что неполноценность не мешает быть полноценными. Есть тут что-то грустное, как в излишнем старании: почему бы не взять это за истину и не стать чем-то еще — ну там садовником или юристом. То же и с алкоголиками, как вам всем известно. И с изнасилованными.

Сама я никаким консультантом становиться не хотела. Не хотела писать о том, что со мной было. Не хотела становиться сотрудницей никаких социальных служб.

Я хотела быть тем, чем стала бы, случись все иначе.

Я хотела быть тем, чем была бы, не случись со мной беды.

Я хотела вернуться к тому, чем была до этого.

И я хочу того же для вас.

Я хочу, чтобы вы стали тем, для чего предназначались с самого начала.

А теперь позвольте мне сесть и рассказать вам, как мир скроил меня снаружи.

Часть о том, что со мной случилось.

Во-первых, нет такой вещи, как чистота, нигде нету. Есть добро. И больше вам в этой жизни не узнать.

Нет такой вещи, как чистота. И чистой я не была даже тогда — до этого. Хотя начинала я счастливо — росла в задней комнате лавки с моей мамочкой. Мой папочка давно отчалил, но нам было все равно. Нам всего хватало. Когда живешь позади лавки, никогда голодной не остаешься, а чтобы было о чем вспомнить, так нам из далеких больших городов привозили всякую вкуснятину. Всякие яркие упаковочки и банки, в те дни на Среднем Западе у нас были и отборные китайские апельсины в сиропе.

И мир был, точно дикий лес. У всего был свой запах. Листья по утрам — ну, точно во рту вкус свежей булочки с вареньем, просто до боли. В те дни я узнала Бога и посеяла в себе семя моего призвания. Чуть не каждый день я ходила на реку — такую илистую — с соседским мальчиком. Брала с собой большую стеклянную банку. Банка эта была гордостью нашей кухни, эта самая банка. Попала к нам с оливками. Из Европы. Такая большая, особой формы, а стекло отличное, толстое, но мамочка все равно разрешала мне брать ее с собой на реку, ловить пескариков на илистых отмелях.

Мы всё ходили туда да ходили и вот в один длинный жаркий день где-то посреди лета наткнулись на крещение — великий преподобный Артур Б.Сэндс Грей его проводил. И в тот день он заронил в мое сердце семя, которое позже выросло в мое призвание. Особо он не потрудился. Ямка уже была там. Просто обронил в нее слово и чуть-чуть присыпал землей — будто ногтем щелкнул.

Продолжалось оно долго, крещение, которое он там проводил, и сначала соседский мальчик и я просто остановились там над илистым берегом. На мне был балахон, ни нижнего белья, ни обуви, ничего, но я была от загара вся коричневая в цвет воды. У соседского мальчика штаны были обрезаны под коленями, а сам он бледный и весь в розовеньких пятнышках, где его жалили комары и мухи. Перед преподобным стояли человек семь, но все благопристойные взрослые, в новой одежде, еще того цвета, какой они ее купили, а в руках они держали свои туфли. Проповедовал он им, но все чаще поглядывал туда, где мы с соседским мальчиком цеплялись руками и ногами за тополя.

Вы, детки, таете, что умрете? — закричал он.

Вы, детки, понимаете, что вы нищие?

Люди всю вашу жизнь будут говорить вам неверные вещи, люди постараются, чтоб вы поверили, что никуда не годитесь, и если вы позволите им, то скрючитесь и окостенеете, как пальцы в тесном башмаке.

Они попытаются вас изуродовать.

В этом нашем мире никакой справедливости нет, и они не увидят в вас то, что я вижу через эти вот серые и зеленые глаза.

Соседский мальчик присел над струями речной воды, где рыбешки проносились под рыжими откосами.

Из вас, наверное, почти никто не знает речного времени. Когда растешь у реки, а не у океана, то и к религии надо прилежать иначе. Когда я только приехала сюда и стала Зарей, и мне было пятнадцать, и я сошла с автобуса в Санта-Монике с моим рюкзачком, и сошла с причала на песок и в воду, а вода была такой, какой я никогда не видела — такого цвета. И она была большой, и прыгала на меня, точно собаки, и была она прозрачной, и была она чистой.

Я стащила с себя одежку, всю до последнего, и бросила все мое, включая деньги, спрятанные в башмаке, где подошва пооторвалась, и вошла в нее. Помню, как волны накатывались на мои голенькие бедра, пенные, точно кока-кола или как бывает под душем, но синие и такого оттенка, который я до тех пор видела только в глазах.

На реке время иное; вода бурая, некрасивая, как вы тут и вообразить не можете. Кусты по берегам с цветками на верхних ветках приятно пахнут под ветром, кувшинки и водоросли, везде одинаковые. А снизу — грязный слизистый ил, будто минеральная часть дерьма, растительная гниль. День тянется дольше. И времени хоть отбавляй. Мы в тот день окрестились, и преподобный сказал нам, что теперь мы никогда не умрем, что бы с нами ни делали, мы сможем жить всегда, нашу вечность им у нас не отнять. И свое мы получим. Потом. Где-то еще.

А когда он погрузил мою голову в воду, он всунул мне в руку что-то острое и колючее.

Храни себя в достоинстве. Помни о своей душе.

Вот что он сказал в тот день, когда времени хватало для всего. Соседский мальчик и я много дальше по реке в тенистом овражке под пляшущими ивами сняли одежду, я балахон, он подрезанные штаны, все что на нас было, и легли тело к телу, нога к ноге, колено в колено, грудь, вжатая в грудь. Мы были совсем одинаковой длины.

Мы сами для себя открыли созидание мира. Никто нам еще ничего не говорил. Всё там, деревья, смыкавшиеся и колышущие листья над нами, журчание реки, поднимающийся запах весны и то, что под ним, — все замерло. Но он надавил на меня и вдруг остановился, будто наткнувшись на материю моего балахона, но балахона же на мне не было, только кожа, и тогда он приподнялся, и я поклянусь, он парил над землей, балансируя на мне, точно акробат, упирающийся одной палкой в туго натянутый батут, и тут я проломилась, и он упал вниз, и моя рука, стиснувшая что-то в кулаке, и я утонули в жаркой боли. Но тут он снова задвигался, и боль сузилась, стала иной. Моя другая рука, не та, которая держала то колючее, что вложил в нее преподобный, легла на верх его зада, на твердую кость, обтянутую кожей, и я подумала тогда, как думаю и теперь, что у мужчины надменнее места нет.

И тут меня свела сладкая судорога. Я не знала, что это, но я же не знала, чем было все остальное: с нами было то, чего никогда раньше не бывало. Сначала мой рот заполнила вода, а потом я посмотрела вниз, и наши тела двигались, и я не могла разобрать, какое было моим, а какое — его, а секунду спустя будто огонь погас там, где мы соединялись, и я почувствовала его бедра и свои, мое тело далеко обогнало меня, убежало, как две собаки вдоль воды, а потом вернулось — казалось, через долгие минуты, — и внутри у меня загорелся свет.

Мой кулак все еще сжимал то, что в него вложил преподобный. У моего левого бока стояла пустая стеклянная банка. На миг, когда наши тела покинули нас и убежали, как собаки, которые просто бегут быстро и жадно по илу, я увидела, как стекло стало иным, ячеистым. Хрустальные медовые соты, но все прозрачное, а рядом — развернувшийся лист, такой толстый.

Но тут я вернулась в земное притяжение. Почувствовала вес его ноги на моей. А когда обернулась к банке, она все еще была, как соты, но наполнилась золотистым светом, будто водой, и я поняла, что это Господь изливается в мою душу, как раз в ту секунду, когда мы заметили на себе какую-то липкость. Я потрогала это пальцем и лизнула. Совсем как млечный сок молочая. Мы подбежали к реке и кинулись в воду, просто бултыхались, как обычно. Ведь тогда детей не учили плавать — мы били руками и ногами по воде и вопили. Колючую штучку я переложила в другую руку.

Мы были в возрасте, когда поражаешься, сколько можно сделать в мире, свободном от стеснений. Мы сотворили сок молочая.

Когда вечером я наконец разжала кулак, то увидела крышечку от бутылки, позолоченную изнутри и с приклеенной картиночкой Иисуса. Она мне все ладони порезала, и мамочка положила их к себе на колени, увидела звездочки запекшейся крови и сказала: дочка, ты меня пугаешь.


Я потеряла правый глаз в этой реке, перед тем как уехала из Миссури. Плавала животом на камере, попала в быстрину, и ветки тополей — острые прутики с красными кончиками — выцарапали мой глаз, что твой енот.

Вот почему глаза у меня разного цвета. Когда мы выбирали в магазине, где продавались все части тела, я выбрала фиалково-синий, не хотела, чтобы он был зеленым, как левый.

А потом мамочка умерла — опухоли — и мое светлое детство кончилось. Двенадцать лет, и надо самой за себя решать. В Миннеаполисе у меня были две тетки — жили вместе по-стародевичьи. Они бы меня приютили. Но я выбирала ради своей будущей профессии. Молодому священнику у нас в городке дали приход в Айове, и вот он с женой и дочерью взяли меня с собой. Я думала, что научусь всему.

И научилась. Кое-чему. По утрам в воскресенье он вдохновенно проповедовал. Церковь была белая, с белой колокольней над милями и милями полей замечательной пшеницы. Ровной, как причесанной. Скамьи, заполненные фермерами, содрогались. А я знала, что за кулисами: раковина, его расческа в чашке с водой и листерин на полочке, гладильная доска и в ней, в ящичке, бактерицидные пластыри. Я прожила там полных четыре года. И научилась кое-каким чудесам, очень маленьким. Граница между чудом и фокусом не очень-то ясна.

По субботним вечерам он уходил пить в своей так называемой гончарной в подвале. Уходит: «Поработаю на круге, мать». Он всегда называл свою жену «мать». А она называла его «отец», когда говорила с ним — или с нами о нем. Я ни разу не видела, чтоб он поработал с глиной как следует. Спиртное действовало на него, будто черные чары. Уходил он из подвала поздно, поднимался ко мне в комнату и раскрывал меня, точно пальцами — цветочный бутон. Дышал на меня перегаром. Я чувствовала, как у меня внутри все растягивается, чтоб вместить его. Органы смыкались вплотную. И я никогда не трепетала, не испытывала сладкой судороги. И никогда не пугала мое с его. Я точно знала, какая липкость — он, а какая — я.

Утром в воскресенье он ждал нас всех внизу у лестницы, чтобы вести в церковь. И я не знала, помнит он хоть что-то или нет. Но дочь у него была само совершенство. Сара. Помладше меня, но такая же высокая. Длинные белокурые волосы, серые глаза, все как надо. Голова и фигура будто выточены на токарном станке. С какой стороны ни взглянуть, все в пропорции. Одежду мы носили одного размера, и, когда ей покупали новую, старье отдавали мне.

Очень скоро я и сама начала проповедовать. Меня объявляли как «Протеже Проповедника», и как-то в октябре я поучала пятьдесят человек об утратах и дарах, а под конец вытащила мой глаз и показала всем.

После этого мы с ним начали ссориться, и кончилось это тем, что он меня избил. Под кухонным столом. В этом было куда больше жизни, чем в его субботних вечерах. Наши драки блистали золотом и жаром. Я ненавидела его из-за крови. Когда это случилось в первый раз, утром я увидела на простыне коричневый мазок. Мой. Я знала. Я выбросила крышечку того преподобного, закопала под гикори. Тогда мне уже было двенадцать, и я знала про плеву. Да только думала, что с ней покончено давным-давно.

Знай я, что она еще цела, я бы поборолась.

В то воскресное утро я прибежала в ванную раньше их всех и час возилась с простыней и мылом, выскребывая ее ногтями.

А потом я совершила самый свой скверный поступок за всю мою жизнь и сейчас расскажу вам о нем. Позже сегодня пусть каждый из вас поищет, какой самый тяжкий грех он совершил. Первое мое задание вам: уйти вечером к себе в комнату и вспомнить, что самое плохое вы сделали. А завтра утром вслух поведаете друг другу. И тогда вы навсегда останетесь близкими. Вторым вашим заданием будет пожелание: «То, чего мне в жизни так и не досталось».

Нельзя стать чистыми, пока вы не покажете всю свою грязь. Это часть познания друг друга. Приобщение к Господу и всем здесь.

Не знаю, как далеко я думала зайти. Но знаю, что в субботние вечера я стала надевать старую фланелевую ночную рубашку и густо намазывала лицо кольдкремом. Волосы затягивала на затылке в тугой узел, весь в шпильках. А глаза завязывала носовым платком. Вроде компресса. И говорила, что это такая ночная маска, чтобы улучшить цвет лица и вообще. Но сначала-то я думала, что таким образом отважу его от себя.

Только ничего не помогало.

Я все мазалась и мазалась кольдкремом и завязывала глаза платком. И начала разговаривать с Сарой о слиянии с ангелом. Сказала ей, что каждую субботу открываю на ночь окно, и Господень Ангел или даже сам Господь входит в меня, наполняет до изнеможения, щекочет перышками, дует на меня, наполняет меня всюду под кожей чудесным сияющим светом.

Говори же, говори, сказала она.

В те дни было много бродячих святых. Приезжали в городок, продавали свой священный товар и уезжали. Осенью и весной они останавливались в нашем доме. Так вот, с ними подобное случалось постоянно. Дух Святой заставлял их подниматься с кровати и становиться на четвереньки. Они стонали, а духи сосали, впивая их души, дули в них, и ветер очищал все отверстия их тела небесным песком.

По вечерам я лежала на полу в ее комнате и медленно описывала сладчайшие ласки ангела.

И чувствовала, как она начинала ерзать на постели в пробудившемся томлении.

Прошел месяц или около того, но наконец Сара сказала мне, что тоже хочет испробовать ангела.

И вечером в субботу я приготовила ее. Раздела и переодела у себя в комнате. Помню, была октябрьская ночь, ветер налетал порывами, ветки черных сухих деревьев царапали стены снаружи. Свет был далеким, темно-оранжевым. Я надела на нее мою старую ночную рубашку, закрутила ей волосы в пучок, воткнула шпильки. Лицо густо намазала кольдкремом, завязала платком глаза. Труднее всего было заставить ее снять трусики. Она была из тех девочек, которые надевают чистые трусики, когда ложатся спать. Я перевернула ее как для игры «Пришпиль хвост ослу». Накануне я тайком спустилась в подвал и налила на три пальца виски в стакан. Хотела, чтобы она заснула покрепче.

Я лежала в ее постели и не спала — вытянулась и жду. И все позднее становится, все позднее. Я из-за лунного света тревожилась, но октябрьская луна была только узеньким серпом, а звезды, хоть и яркие, почти не светили. И все было черным-черно. Наконец совсем поздно слышу, он поднимается к моей двери, потом дверь закрылась. Вошел. Я не посмела пойти послушать. Страшно было встать с кровати. Было темно, моя дверь закрыта, а я думала: если он меня поймает, так убьет — и правильно сделает.

Долгое время ничего не происходило. Я все перебрала в уме, лежа одна в кровати лицом вверх. И ничего слышно не было. И я узнала то, что узнаёт каждый: до чего худо, когда сделаешь что-то совсем скверное и уже ничего изменить не можешь.

Я все ждала, что они узнают друг друга, придут сюда и убьют меня. Мне даже почти этого хотелось, но все было тихо.

Через очень долгое время я услышала, как он вышел, и услышала, как он закашлял, прочищая горло, — совсем так, как делал, когда каждую неделю уходил от меня. Спустился в кухню, вымыл руки над раковиной, выпил разом стакан воды. Иногда по утрам мы находили в металлической раковине кусочки серебристой глины. Он нам объяснил, что это фарфор.

Я услышала, как он снял туфли, прежде чем пройти к себе в спальню.

Мне хотелось побежать, посмотреть на Сару, убедиться, что она жива. Я чувствовала, что мы вроде посестрились, и я только любила ее. Но что-то привязало мое тело к кровати. Всю эту ночь я не спала. Через несколько часов, но еще до рассвета, услышала, что она в ванной. Тогда я встала и послушала под дверью и услышала, как ногти царапают материю. Так, как я тогда делала.

Я открыла дверь. Свет колышками отражался от плиток пола. Ее лицо висело в воздухе, пустое, постаревшее, точно наволочка на веревке.

Это был мой отец, сказала она. Он использовал нас. В ее голосе не было обвинения. Думается, она все еще верила, что я принимала его за ангела.

Когда же она догадалась? — думала я. Скосила глаза и увидела ту же буровато-коричневатую кожу, которая ее создала. Я не знала, у меня ведь никогда не было папочки.

А он мог догадаться, что ты поняла?

Я увидела его кольцо, сказала она.

Вот так. Самый скверный мой поступок. Позже я отыскала что-то похожее в Библии. И тогда на время мне полегчало. Я долго чувствовала себя спокойнее, если и в Библии говорилось о таком же. Не смейтесь. Это же было записано, и другие люди тоже это читали. С тех пор мне доводилось слышать о людях, которые годами приносили себя в жертву, но превращались в сталь, в героев, лишь бы защитить младшую сестру или младшего брата. А я — нет. Настолько хорошей я не была. Я хотела, чтобы он надругался над своей плотью и кровью, как надругался надо мной.

И я получила по заслугам. К внутренней моей стенке прилепился ребенок и рос, и хуже этого со мной не бывало. Когда они узнали, они начали запирать меня в комнате над гаражом, и никакой школы — через пять месяцев, когда стало заметно. А там не было туалета. Они дали мне черное облупленное ведро с вмятинами на дне — в него вишни собирали. Я им пользовалась для номера два. А первономерила я в стеклянную банку, которую привезла из дома. За все эти четыре года я ни разу не слышала, чтобы жена священника говорила про это иначе, как номер один и номер два. Шелли, вот как ее звали по-настоящему.

У меня там были кровать и годовой комплект дамского журнала — я их перечитывала снова и снова, особенно рецепты. Ведро в углу. Он приходит и уходит. Кроме его жены, ключ только у него был. А я лазаю и лазаю по паутине света.

Младенца они забрали. Это был мальчик. Отдали его на усыновление через что-то такое христианское. Не знаю даже, в какой город или как его назвали. А потом, чуть я могла встать с постели, я ушла. В тот день, когда пошла на автобусную станцию со своим рюкзаком, видела Сару у ворот школы. Теперь она стала плохой девчонкой. Она просто стояла там — волосы у нее стали темнее, по сторонам носа жирные полоски, кожа уже не чистая, пепел с сигареты сыплется на джинсы.

Работать я начала официанткой в Венисе, в кафе «Новый день». Старомодная натуральная пиша. Вегетарианская, но без избытка овощей. Все больше брюссельская капуста и плавленый сыр. Еще много арахисового маргарина и хлеб с отрубями. И все залито растительным маслом. Я вступила в церковную общину, и одна пара там взяла меня к себе в долину Шерман-Оукс — чтоб я жила у них и ходила в школу. Я, конечно, поотстала, но не очень. И вот тогда-то я и встретила мою первую любовь. Помню день, когда села напротив него в «Макдональдсе», накручивая волосы на палец. Думала, что вновь обрела Господа и на этот раз выйду за него замуж.

Весь тот день я мучилась: что он подумает? У меня же нет семьи, ничего нет. Я недостаточно хороша для него. И тут оказалось, что мама у него слепая. И я поняла, что он — мой. Мы вместе ходили в школу, они приглашали меня к себе в дом, ну, вообще все. Даже тренера мне наняли, чтоб я научилась играть в теннис, чтоб быть его партнершей в парной игре. Такая мне выпала удача. Я узнала, что он — один из самых богатых мальчиков в Энсино.


Любовь в моей жизни не от меня зависела. Тут я получала помощь. И нуждалась в ней. И она пришла ко мне — удача — будто ангел.

Я начала падать в то время в школе, а потом и в колледже, и после. Я падала, падала, падала. А она все росла и росла, нескончаемая боль.

Выходило, что любить меня нелегко. Даже сейчас я точно не знаю почему. Хотя кое-какие мысли у меня есть. Но ведь всегда трудно видеть себя, как видят другие люди. Ты видишь и лучше и хуже. Есть люди, которые оказываются центром многих привязанностей — середка цветка, окруженная лепестками. Я хорошо изучила таких девушек, а сама была другая. Да и мальчиков тоже. Там были такие же мальчики. Я это знала. Я всегда была одним из этих сотен лепестков.

Есть у них свои особенности, как я поняла. Что-то почти для каждого — похвала, ласка, просто взгляд, а порой и рука помощи. Они находили время для многих разных людей. Не выбирали кого-то, не ломали жизнь, бросаясь к нему или к ней. Нет. Они совсем не такие. Помягче, бродят туда-сюда, растопырив пальцы, видят только то, что им предлагает мир.

Может — много времени спустя, — я и попробовала быть такой, но не вначале. Да и вообще, нечего так уж стараться стать другими, ну там планы составлять и прочее. Ничего не выйдет.

Если кто-то мне очень нравился, меня одолевал стыд, не могла посмотреть на него прямо. А если и заговаривала, получалось скверно. Это было нехорошо.

И первого я держалась всю молодость. Рики С. его звали. Дом его был огорожен белым штакетником, и каждая планка вверху заострена. А вот острого мы не ели, а только белок, овощи, крахмал. Три разного цвета еды на тарелке с тремя отделениями. Каждый раз. Но у него были и другие женщины. С самого начала.

Мои тетки на Среднем Западе, которые замужем ни разу не побывали, и для каждой вещи у них свое место было, воспитали меня в убеждении, что богатство женщины определяют по тому, что на ней надето. Присылали мне подарки, чтоб я могла чуть приукраситься, выглядела бы чем-то побольше, чем на самом деле была. А я всегда из принципа носила ковбойские сапоги или кеды, простые пояса, рюкзачки.

Я никогда не хотела никого морочить.

Я была бедной. Вырастешь в бедности до пятнадцати лет, навсегда остаешься бедной.

Становишься такой… какой не хочешь. Мое имя — Голод. Я так ответила на одной шикарной вечеринке, когда меня про это спросили. О-о, говорят мне, а чем вы занимаетесь? А я отвечаю погромче: я проповедник. Я была там с Рики С., и мы разругались. Ты что, не могла просто ответить, что изучаешь богословие? — твердил он. Да и разве ты бедная, ведь у твоих родителей было свое дело в Миссури, и они не бедствовали. Живи они в Калифорнии, преуспевали бы по-калифорнийски. Все дело в масштабе.

Он был моей последней духовной любовью, а она — не для этого мира. Ну, а брак — совсем другая вещь.

Вечеринки вроде этой меня душили. А когда меня порабощают, я должна вырваться на свободу.

Биология заставила его полюбить меня в конце концов. Ну и преподаватель; мистер Глинтон был для Рики настоящим богом. Но я ему понравилась. Я у него в кабинете часами просиживала, и он позволял мне оставаться, сколько хотелось. А в кресле я сидела по-разному. Если с Рики, то садилась так, чтоб выглядеть повыгоднее. Старалась, чтоб он был справа, со стороны моего настоящего глаза, и не хотела, чтоб он слишком уж засматривался на мои ноги. Но с мистером Глинтоном мне было все равно. Он всегда улыбался, когда видел какую-то новую часть меня, будто ему все нравилось, сполна и без прикрас.

Он устроил так, что я ему все рассказала, всю мою жизнь. И знал он обо мне куда больше, чем кто-нибудь еще. И тогда он повозился, поиграл с сердцем Рики. Добрался до него и переиначил, как мне никогда бы не суметь, а он — без всякого труда, попросту. Он как-то ему сказал: будешь влюбляться в девушек вроде Зари, когда станешь старше, но пока тебе ее не понять. Она тебе не по силам.

После этого Рики всегда поглядывал на меня два раза — второй для проверки и с испугом.

Я хотела быть одной из тех, кто получает то, что им требуется, легко и просто, даже не прося.

И не была такой.

А хотеть было ошибкой. Мистер Глингон помог мне не только с Рики С. Он заставил меня понять, что когда ты в кого-то влюбляешься, так не в него и не в нее. Ты влюбляешься в весь мир. Вот почему я не привлекала к себе, а люди вроде Рики привлекали. Они же росли у себя дома, со своей семьей, и белком, и овощами, и крахмалом, и всем остальным. А я была сама себе предоставлена. Я начала приглядываться к другим в колледже и замечала — о-о! — у нее есть мир, и у него есть, а этот носит его с собой. У Рики С. мир вращался вокруг него. У мистера Глингона был свой мир. Так что даже моя собственная любовь не была чистой. И я перестала верить в возможность совершенства на земле. И это была первая минута, с которой я начала учиться жить. Все здесь любимо, да, но настолечко и не больше. Мистер Глингон старался показывать мне шаг за шагом, как сложить вокруг себя свой мир.

Главное, у меня было время.


Все это уже старо.

Я здесь, чтобы сказать вам: это можно сделать. Я изменилась. То, что вы видите сейчас здесь… совсем новое.

Та, что сидишь юн там.

Ты знаешь женщину, которая каждый день ведет себя так, будто ее только вчера оставил мужчина и она разбилась на куски, точно глиняный горшок? А потом узнаешь, что случилось это двадцать лет назад? Это была я.

А ты, ты знаешь человека, у которого такие большие замыслы, но не хватает уверенности в себе, чтоб воплотить их? И никогда не доводил ничего до конца? Это была я.

Я напишу четыре слова: ХОТЕЛОСЬ БЫ, МОЖНО БЫ, НАДО БЫ, ВРОДЕ БЫ. Эти слова мы должны истребить в себе. К тому времени, когда я с вами кончу, вы каждый день будете ДЕЛАТЬ.

Я не очень интересуюсь воздаянием. Слишком уж много плохого я сделала сама.

Я хочу, чтоб здесь, в нашей группе, все это вышло наружу. Все плохое, что вами сделано. И вы навсегда будете близки к этой группе.

Понимаете, я здесь ради моего сына. Я надеюсь, что когда-нибудь в одну из таких групп войдет и мой сын. И ему не нужно знать, кто я для него. Ему не нужно узнавать меня. Я просто хочу, чтобы он узнал Бога. И вот это я могу сделать для вас. Я могу соприкоснуть вас с Богом. Представить ему.

Мое крещеное имя было Дороти Мацки. Я уже построила в этом штате девяносто два приюта. Я снабдила три школы библиотеками, и число моих прихожан — три тысячи, не считая телевидения. И будет больше.

Никто не делает того, что делаю я.

Я — особая. Особая для моего возраста и для этого места, для Калифорнии, а теперь я особая и в моей профессии.

В глубине каждого и каждой из вас прячется картина вашей слабости. И я хочу сказать вам кое-что. Это на редкость красивая картина. У тебя, юн там, в углу, может быть, смех, поднимающийся с задней веранды, где ты и твоя старенькая бабушка; смех о том, как ты обретешь свое — когда-нибудь, где-то далеко, пусть даже ты не получишь всех тех королевских вещей, о каких мечтала, драгоценностей и прочего, когда ты была маленькой девочкой. А вот для тебя это — лежать на лугу среди травы, она много выше твоего лица, с твоим потерянным дурачком-братом, замедляя свое время по нему, точно часы, в которых кончается завод.

У вас есть выбор. И я гарантирую, что разорвать эту картину пополам, пустить бумажные клочья плыть и покачиваться на воде — это будет самым тяжким выбором в вашей жизни. Выбор — жить ли в этой жизни или в следующей. Быть единственными или многими.

Бог — не служащий социального обеспечения. Он слишком велик для этого, слишком вездесущ Откуда вы знаете, жив ли он вообще? Но вы будете знать. Всегда сможете определить, если станете обращать внимание.

Ладно. Ничего, пусть уходит, так к лучшему. Всего одна — это неплохо.

Некоторые так и не поймут никогда: хлеб — это религия. Вот где промахиваются все журналисты. Если вы просто наживаете деньги, они оставляют вас в покое. А если вы хотите раздавать их, вам лучше быть чистым совершенством. Я хочу сказать, вы видели, чтоб они следовали за миссис Филдс? Нет, они довольствуются ее пирожками. А хлеб — слишком уж он одет мистической тайной.

Так вот, мне надо признаться вам всем еще в одном. Ведь я могла заманить вас, устроив какой-нибудь фокус-покус. Я знаю, многие из вас думают сейчас: так что же она для нас сделает? Как это она меня изменит?

И я отвечу вам — как. Может, это будет способ совсем вам не по вкусу. Это не простой способ, не быстрый.

Вы, наверное, думаете: от А она добралась до Б, девчонка из захолустья стала миллионершей, и вы, наверное, думаете: ну, так и я сумею печь. Но я не собираюсь учить вас, как добраться до Б.

Б нигде нет. Б — просто другое А За ним все больше и больше целей, а честолюбивое сердце всегда голодно.

Я хочу, чтобы вы забыли про Б и встретили Бога.

Я помогу вам устроить эту встречу.

Чтобы жить этой жизнью, вам нужны только пища и свет.

Я не могу дать вам света, потому что я им не владею. Я не могу дать вам Б, даже если бы хотела. Б у меня есть, потому что Б мне не нужно, Б к делу не относится. Быть знаменитостью безопасно, только если вы предпочли бы обойтись без этого. Лучший способ быть богатым — быть богатым недолго.

С пищей я могу вам помочь. Начиная с сегодня мы будем поститься, а через три дня преломим хлеб вместе, на коленях. Я могу дать вам пищу, и я могу помочь вам очистить себя для Господа, подмести комнату, где скрыт престол вашей души.

Господу не нужны ваши деньги. Ему нужны вы сами. Вся ваша любовь целиком. Это то же, что спрыгнуть с обрыва и упасть в любовь к кому-то.


Я могу рассказать вам, как нашла Бога. Я его не находила. Он нашел меня. Я ничего для этого не сделала. Дважды я готовилась умереть. В первый раз под кухонным столом священника. Он снова избил меня, вы бы сказали, до бесчувствия. И тут я ощутила эти шумочки, вверху, когда мир опять возник, башмаки его жены шаркали по полу, сковородка стукнула о конфорку, и я закрыла глаза и ощутила: ХВАТИТ! Я больше не хотела жить. Чтобы вырваться из-под гнета этой ноющей черноты, прийти в сознание, я должна была потрудиться, и я больше не хотела трудиться. Одна искорка моего призвания, моего предназначения — вот этого — впивалась в меня, как булавка в кожу, напоминая. Но я решила — нет. Пусть это сделает кто-нибудь другой. Я больше не буду тем, чем была прежде. Я получила слишком мало в этом мире, чтоб продолжать. Пусть это делает кто-нибудь другой. Искорка жгла, но это была лишь точечка света. Победило другое. Во всем на свете в малой мере существует его полная противоположность.

Я закрыла глаза и решила, что дам себе умереть. Просто лежала там, а звуки в кухне становились все слабее, но не исчезали: я слышала, как вокруг стола ходят, как открылся ящик, но слышала это слабо, будто привернули громкость в телевизоре, — звуки другого мира.

НО Я НЕ УМЕРЛА.

Он спас меня.

Каждый, каждая из вас встретит его по-другому. Ты — вон там, — ты встретишь его с робостью. С застенчивостью, как будто встречаешь кого-то важного для твоей жизни, и пусть это встреча наедине и в тишине, но ты все время сознаешь, как она важна, и от тишины эта важность не убавляется. Ты заплачешь, я вижу, ты заплачешь. Ты будешь трепетать и вопить, поднимешь настоящую бучу. Не знаю, откуда мне это известно. Для тебя это будет секс, да-да. А для вас, сэр, это, по-моему, будет какая-то мелочь, но от этого не менее драгоценная, не менее важная. Как брильянт в бархатном футлярчике.

Те из вас, кто пришел сюда с иной целью, вы можете считать, что вас надули. Но позвольте сказать вам, почему я не объяснила этого раньше. Я считаю, что всяк живой на земле уже где-то на дороге к спасению.

Ни один вор не хочет, чтобы обокрали его.

Ни один лжец не хочет, чтобы лгали ему.

Насмешник больше всего боится, что вы посмеетесь над ним.

Ни один насильник, ни один развратник не хочет, чтобы был поруган его дом.

Ни один богатый не хочет стать бедным.

Никакая женщина с прислугой не хочет сама стать прислугой.

А что такое прибыль, как не воровство?

Не важно, какими бы плохими вы себя ни считали, вы не хуже всех остальных. Все что-то убили в ком-то. Все, у кого есть два башмака вместо одного, уже в какой-то мере украли.

Видите эту банку? Мою банку. Это банка, набитая сотенными бумажками, всеми, которые вы уплатили, чтобы прийти сюда сегодня. Я ставлю ее вот тут, и если кто-то хочет уйти, так, пожалуйста, берите свои деньги и уходите.

Желающих нет?

Неужели?

Не бойтесь обидеть меня. Я выше обид. Привыкла к ним.

Второй раз, когда я хотела умереть, все было, как обычно, ничего особенно плохого. Видите ли, вера ускользает. И вот это всегда со мной, это талисман моих успехов в торговых центрах — медальон, который я ношу с собой, напоминает о том чувстве: пусть это делает кто-то другой, а мне все равно, я плова умереть.

Во всем в малой мере существует его противоположность.

ПРЕБУДЬ — прекрасное слово.


Не принимайте то, что идет вразрез с вашими интересами, за абсолютную истину. Каждый закон, каждый документ, даже наша Библия нуждаются в пересмотре. В Ветхом Завете говорится, что Бог мстит детям детей. Я этого принять не могу.

Я никогда не думала, что я такая уж великая. Но Он так думал.

Сегодня всего лишь наш первый день. Исповедь. Завтра мы постимся, в среду — епитимья, в четверг — обращение, в пятницу — приобщение и благая весть, а в субботу — молитва. Таковы дни нашей недели тут.

Вы выслушали мою исповедь.

А теперь я хочу услышать ваши. Подумайте немножко. Теперь, когда вы осведомлены, проверьте, все ли еще вы хотите распахнуть себя и попытаться уверовать в кого-то вроде меня.


Mona Simpson, «I Am Неге to Tell You It Can Be Done»

Copyright © 1990 by Mona Simpson

Опубликовано в «Пари ревю»

© И.Гурова, перевод

Загрузка...