Притворись моей невестой, бывшая! (СИ)

Эпилог

Год спустя

Новый год в этом году начинается с запаха корицы и звона вилок, а не с истерики у плиты и списка поручений от свекрови.

– Поставь ты уже это шампанское, Свет, ты не официантка на корпоративе!

– Его надо охладить, – ворчу, поправляя футболку, которая предательски задирается вверх, открывая мой весьма выразительный шестимесячный живот.

– Это тебя надо охладить, – Марк подкрадывается сзади и кладёт ладони поверх ткани, прямо туда, куда наша принцесса лениво толкается пяткой. – Хозяйка года, ты уже всё сделала. Иди сядь куда-нибудь. Главный редактор не должен стоять у плиты в Новогоднюю ночь.

– Не напоминай мне, – морщусь. – Мне до сих пор снятся сны, в которых Павел Юрьевич заходит, делает строгое лицо и говорит: «ну что, девочка, наигралась?».

На самом деле всё было куда менее драматично, но мозг любит истерические версии.

Павел Юрьевич не делал строгого лица. За месяц до Нового года он собрал нас в конференц-зале, поправил очки, вдохнул и объявил о том, что уходит на пенсию, а на своё место хочет посадить того, кто потянет стратегию развития издательства.

И посмотрел на меня.

Я, конечно, решила, что за мной стоит кто-то ещё. Оглянулась. Но никого не увидела.

С тех пор на моей визитке появилась новая строчка: главный редактор издательства «Мир».

А в голове поселился новый сосед – синдром самозванца, который, впрочем, с каждым днём получает всё меньше шансов на выживание. Особенно после второго красноярского симпозиума, куда меня уже официально пригласили одним из ведущих спикеров.

– Ты не просто главный, – Марк ловко отбирает у меня бутылку детского шампанского и вручает стакан с морсом. – Ты лучший из тех, кого я видел.

– Конечно, – поднимаю бровь. – Остальных ты не видел.

– Не начинай! Всё, иди прижми попу, пока я не начал ругаться.

Слушаюсь и повинуюсь. С Марком иначе нельзя – упрямый очень. Бодаемся иногда, конечно, но сейчас он прав. Принцесса с самого утра отрабатывает программу «акробатика для продвинутых».

На раскоряку иду к диванчику на кухне, усаживаюсь поудобней и укладываю ладонь на живот, чтобы успокоить малышку.

– Она не любит, когда ты нервничаешь, – тут же идёт комментарий от Марка. – Я тебе говорил.

– Я нервничаю? Это ты с утра ходишь по квартире с блокнотом и списком дел.

– Я проявляю ответственность, – парирует Марк. – У нас Новый год, беременная женщина и духовка, которая живёт по собственным законам. Тут без списка никак.

Он, вооружившись ножом, разделывает утку, чтобы запечь её в апельсинах. А я не могу оторвать от этого мужчины глаз.

Почти год назад я стояла посреди своей квартиры с палкой колбасы в руках и горсткой разбитых иллюзий, в которую превратилась моя семейная жизнь. Мне казалось, мир рухнул. Но именно сейчас я с отчётливой ясностью понимаю, что рухнул лишь защитный слой, скрывающий от меня по-настоящему замечательную жизнь, полную любви, нежности, заботы, взаимопонимания и безусловного принятия.

Тогда был только страх и много боли.

Сейчас – новая квартира, наши общие тарелки, наши общие горшки с цветами на подоконнике, общий ребёнок и мужчина, который борется с уткой так, будто от этого зависит судьба всего человечества.

Год назад я бы стояла над тазиком с оливье и слушала, как мне объясняют, что без Владика я – никто. Сейчас я слушаю, как мне объясняют, что я слишком крутая, чтобы стоять над тазиком с оливье.

– Всё-таки странно, – говорю вслух.

– Что именно? Утка маленькая? Жизнь не удалась? Мне не идёт этот фартук?

– То, что я это пережила, – пожимаю плечами. – И стоило только миру рухнуть, как вдруг оказалось, что под ним есть такой надёжный фундамент.

Марк щедро обмазывает утку соусом, заворачивает в фольгу, укладывает на противень и ставит в духовку. Быстро вытерев руки о фартук, подходит ближе и присаживается на корточки.

– Светлячок, ты не просто пережила. Ты всё это разобрала и построила заново по кирпичику.

– Мы, – поправляю. – Ты тоже строил.

– Максимум подносил кирпичи и кофе, – усмехается.

Врун.

– О, откуда такая скромность, Марк?

– Я у нас теперь мужик семейный. Из амбиций только навязчивое желание любить свою обалденную жену до конца дней.

– Льстец и подхалим.

– Красавчик, секс-гигант, скромняга, – подмигивает.

Присаживается рядом. Укладываю голову на его плечо, и мы вместе таращимся на ёлку в гостиной. Она, конечно, не такая высокая, как в Красноярске, зато абсолютно наша. И если мы решим снести её, то точно не попадём за решётку.

– Про обезьянник думаешь? – Спрашиваю тихо.

– Ага. И ты?

– Да.

Прыскаем со смеха.

Да, есть некоторые факты в нашей семейной биографии, о которых будет стыдно внукам рассказывать.

Прикрываю глаза и утыкаюсь носом Марку в плечо.

Прошлый Новый год был точкой, жирной, как пятно от майонеза на скатерти.

Сейчас он запятая. Впереди ещё тысяча ненаписанных предложений: с бессонными ночами, детскими утренниками, новыми книгами, сделками и, скорее всего, очередным погромом какой-нибудь городской ёлки, потому что с нами по-другому не бывает.

– Светлячок, – Марк касается губами моего виска. – Загадала желание?

– Я уже живу в нём. Больше мне просто не о чем мечтать.

Он смеётся тихо, ещё крепче прижимает к себе.

За окном хлопает салют, по телевизору беззвучно открывают рот певцы, завывающие старые Новогодние хиты на современный мотив.

Поднимаю стакан с морсом.

– За новый год, который мы создали сами.

– И за женщину, которая набралась наконец храбрости выбрать себя, а не других. Спасибо за твой свет, Светлячок.

И это, пожалуй, лучшая новогодняя сказка из тех, что я могла себе придумать…