Призыву по возрасту не подлежит

ГОЛОД

Западный район Сталинграда, расположенный за железной дорогой, был забит немецкими войсками, техникой: гитлеровцы спешили захватить город до наступления холодов и непрерывно подтягивали резервы. Солдаты и офицеры размещались в уцелевших домах, в подвалах разбитых и сгоревших зданий, в блиндажах и палатках. Прижавшись к стенам, стояли замаскированные танки, бронетранспортеры, машины и повозки, зачехленные пушки и минометы. Во дворах и на пустырях высились штабеля ящиков и мешков, накрытых брезентом и маскировочной сеткой.

Гражданскому населению запрещалось показываться на улицах с шести вечера и до шести часов утра, солдаты стреляли без предупреждения. Возвещая о «новом порядке», на каждой стене висели приказы военного командования. С немецкой аккуратностью перечислялось в них все, что не разрешалось делать гражданскому населению, за нарушение запретов одна кара — расстрел. Казалось, что все приказы состоят только из «нельзя» и «не разрешается», советскому человеку не разрешалось жить и дышать на родной земле.

…Вот уже несколько дней Димка скитался как неприкаянный: куда ни сунется — везде немцы. Наконец он набрел на какую-то щель, которую кто-то вырыл на краю выгоревшего дотла поселка. Совсем недавно здесь шумел листвой фруктовый сад, кроны яблонь и вишен радовали хозяина, сейчас от сада остались одни обгорелые пни. Деревья, срезанные снарядами, разбросаны по земле.

Закопченные печи стояли как памятники над порушенным человеческим жильем.

Сразу за садом начинался овраг, а за ним — выжженная черная земля, перепаханная железом войны.

Димке понравилось это относительно тихое место, и он решил устроить здесь свое жилище. Потрудиться пришлось немало, пока выкопал щель пошире, накрыл ее сверху кусками железа, досками — чем придется, оставив только скрытый, узкий лаз. Получилось хоть и тесновато, зато безопасно. Немцы, к счастью, сюда не заглядывали: сожженный квартал лежал в стороне от дорог и был окружен оврагами, поэтому Димка чувствовал себя пока в безопасности. Днем он отсиживался в щели, вечерами выходил в поисках еды, рыская по огородам. Иногда в пересохшей, перестоявшей ботве удавалось найти сморщенную морковь, свеклу, пожелтевший огурец или переспелый помидор. Но этого было мало, и голод изводил мальчишку. Он не давал покоя ни днем, ни ночью, мучил даже во сне. Стоило прикрыть глаза, как перед глазами вставали разные кушанья. Снились они так ясно, и запах и вкус ощущались так сильно, что Димка, проснувшись, долго глотал голодную тягучую слюну. Он ворочался, кряхтел, вдыхал запах сырой земли и плесени и пил ржавую воду из котелка, чтобы как-то обмануть желудок.

Однажды под вечер у края сожженного квартала появился вездеход. Офицеры походили, что-то рассматривая, потом укатили, и на другой день на пустыре развернулось какое-то строительство. Грузовики привезли солдат, доски, бревна, а в полдень приехала кухня, и до Димки долетел дурманящий запах супа и мясных консервов.

«Суп гороховый с тушенкой», — узнал мальчишка и понял, что долго он так не выдержит. Нужно что-то предпринимать, а то помрешь с голода. Как на грех, строили немцы какой-то склад — видно, продуктовый. Соорудили наспех навесы, обтянули колючей проволокой, поставили часовых. Ящики и мешки были уложены на доски и накрыты брезентом. Весь склад походил на прямоугольник, в одной стороне были проходные и конторка для начальника. В этой же конторке отдыхали часовые после смены.

Сколько раз, разглядывая склад, Димка размышлял, как проникнуть туда. На первый взгляд дело несложное: подкопаться под проволоку — и хватай мешок! Но мальчишка понимал, как обманчива эта кажущаяся простота, местность вокруг склада открытая, подходы как на ладони, рядом — воинская часть. Заметят, никуда не убежишь — прошьют очередью.

А голод глодал его душу, высасывал силы, притуплял бдительность, осторожно, исподволь подводя к той страшной грани, за которой лежит безразличие, равнодушие к собственной судьбе. Тогда приходит апатия, тогда все равно, жить или умереть.

И Димка решился. Однажды темной ночью, прихватив какой-то железный прут на всякий случай, он пополз к складу. Не так-то темна оказалась ночь, не так-то бесшумно полз Димка, как хотел: от слабости он шумно дышал и часто останавливался. Дополз до середины пути и, отдыхая в воронке, увидел над краем ее чью-то лохматую голову.

Человек скатился к нему и, схватив Димкину взметнувшуюся руку, стиснул. Железяка упала.

— Тихо! — прошипел незнакомец. — Замри!

Димка сообразил, что фашист не стал бы ползти, прижимаясь к земле. Он постарался унять бухающее сердце. Сделать это ему, однако, не удалось: вышла луна и осветила соседа в воронке, и Димка едва не заорал от радости: на него очумело глядел Васька!

Через несколько минут, сидя в тесной Димкиной норе, ребята, перебивая друг друга, рассказывали о том, что с ними произошло за эти страшные дни. Вернее, рассказывал Димка, Васька помалкивал, отделывался двумя словами, только однажды вздохнул с горечью:

— Эх, зря автомат оставил!

— Ну, а ты как? — беспрестанно спрашивал Димка, радуясь, что теперь их двое, что с Васькой он не пропадет. — Ты ведь на хутор собирался? Добрался, да?

— Добрался! — односложно отвечал Васька и, выглянув из щели, сказал деловито: — Ну, пойдем-ка! Пора!

Они выбрались из логова и поползли, но только когда отползли подальше, Васька разрешил подняться на ноги. Мальчишки нырнули в овраг.

— Уф! — облегченно сказал Васька. — Не люблю на пузе елозить! Тут ничего, тут можно и в рост!

— Постой! — остановился Димка. — А ты-то зачем у склада оказался?

— За делом! — кратко ответил Васька: он был какой-то другой, взрослый и суровый и знающий какую-то тайну, которую Димке пока знать было не положено.

— Погодь-ка! — сказал Васька, когда они прошагали оврагом довольно долго. — Погодь!

И полез по склону. Димка испугался, что опять останется один, и стал карабкаться следом за ним. Высунул голову. Оказывается, они обошли склад с другой стороны.

Здесь близко видна была улица, а на ней слышался шум танковых моторов.

— Васька! — прошептал Димка, и тот дернулся.

— Тихо! — прошипел товарищ так остервенело, что Димка в страхе замолчал.

А Васька лежал долго, шевелил губами, что-то бормотал, а потом опять скатился в овраг. Губы его растянулись в улыбке. Он посмотрел на Димку, словно впервые увидел его.

— Есть хочешь? На!

— Васька!..

Димка обеими руками ухватил хлеб и луковицу, стал есть, давясь и чавкая, а Васька печально смотрел на него и больше не улыбался.

— Спасибо, — мигом проглотил последний кусок Димка. — И только тут опомнился: — Ой, а ты-то как же?!

Стыд ожег его щеки: сам все съел, ничего не оставил другу!

— Ничего! — успокоил Васька. — Ничего… Пошли!

Они вошли в кусты, которые сухо шуршали и трещали.

Вдруг из глубины кустарника навстречу им шагнула женщина, показавшаяся Димке знакомой.

— Стой! — приказал ему Васька и, подойдя к женщине, о чем-то пошептался с ней.

Потом женщина скрылась в кустах, а Васька вернулся к Димке.

— Ой, это же она! Помнишь? — обрадовался мальчишка. — Ну, дочка Мартынюка! Да? Нюрка!

Глаза Васьки стали жестокими и злыми.

— Дурак! — отрезал он. — Какая тебе дочка! Вот болван! Болтун чертов!

— Вась, а Вась, — пробормотал Димка примирительно, — я и вправду дурак… Мне показалось…

— А когда кажется, креститься надо! — отрезал Васька уже более мягким тоном.

Димка уже не понимал, сколько они шли и куда ведет его неутомимый Васька. Ноги его цеплялись за корни и бугорки, и Васька то и дело недовольно останавливался и смотрел на него, хмуря брови.

Наконец вошли они в темный глубокий овраг, в котором еще плавала серая предрассветная муть. В застоявшемся воздухе никакого движения, пахло сыростью и тиной. Над ручьем, струящимся на дне балки, клубился туман. Ниже по ручью темнели норы, и Димка догадался: здесь живут люди.

Димка увидел женщин, которые искали что-то на склонах, поросших травой. Слабо дымили две печки, грубо сложенные. Девочка лет пяти сидела на бревне и сосредоточенно толкла что-то в медной ступке. Она подняла на Димку внимательный недетский взгляд, и мальчишка медленно опустился перед ней на колени:

— Леночка! Здравствуй! Ты помнишь меня? Я — Димка! Димка!

Девочка разжала тонкие губы, сказала медленно, равнодушно:

— Димка…

— Ну да! Еще собака у меня была, помнишь? Рекс?

Глаза девочки на минуту оживились, она сказала побыстрей:

— Мягкая…

— Мягкая, мягкая! — обрадовался Димка. — Мягкая!

— Здравствуй, Леночка! — появился как из-под земли Васька и протянул ей горбушку хлеба.

Девочка откусила кусочек, остальной хлеб отдала Ваське. Тот замахал руками:

— Не! Это тебе! Всё! Ешь, ешь! Я вот как налопался!

— Спасибо. — Девочка кусала хлеб и смотрела на Ваську, тот отворачивался, прятал глаза.

— Вася, ты маму не нашел, нет?

— Найду! — не поворачиваясь, горячо отвечал Васька. — Знаешь, как в городе! Все развалено! Но я найду!

И, отведя Димку в сторону, Васька поведал страшное: Леночкину мать убили фашисты, а саму девочку в беспамятстве подобрали местные жители и принесли сюда.

— Кто подобрал, кто принес? — спросил Димка и напоролся на тот же отчужденный Васькин взгляд.

— А Мишка? — спросил Димка, чтобы как-то перевести разговор, и Васька, вздохнув, сказал, что пока никаких сведений насчет Мишки у него нет.

Димка осмотрелся. Женщины по-прежнему лазили по склонам оврага.

— Чего они? — кивнул он, и Васька сказал:

— Крапиву собирают, лебеду…

Туман помаленьку расходился, и Димка наконец-то разглядел женщин — худых и бледных, с потухшим взором.

— Ничего, — пробормотал Васька. — Немного осталось терпеть…

— Склад, да? — понял Димка, и товарищ на этот раз не обругал его за язык, а молча кивнул.

В голове у Димки тьма вопросов, но он сдержался. Ему ясно главное: за Васькой стоят другие люди, для которых совсем не безразлична судьба этих женщин и этих ребятишек.

— Слушай, Васька, — сказал Димка твердо, — если тебе нужна моя помощь, я всегда готов! Понял? Куда надо, туда и пойду! Меня в комсомол даром, что ли, приняли!

Васька посмотрел на друга по-доброму. Хмыкнул. Улыбнулся.

— Ладно! Там видно будет! Пока отдохнуть тебе надо.