О культуре

* * *

Очень многое в нас замешано на сопротивлении. Россия без этого никогда не жила: без подвига, без нравственного примера. Это наша боль и наше проклятие. Помните, у Брехта ученики обвиняют Галилея в том, что он сдался: «Несчастна та страна, в которой нет героев». На что умный Галилей отвечает: «Несчастна та страна, которая нуждается в героях». Нигде в мире нет этого бесконечного, нравственного подвига, этого увлечения своей жертвенностью. И это даже не советское, а российское. Хоть это-то было, но и оно уходит.

И интеллигенция чувствует себя не у дел. Замолкли писатели, художники, а взамен явились графоманы, посредственности, деньгоделатели.

Они тогда просыпаются, когда замолкают авторитеты. Помните, у Давида Самойлова: «Вот и все, сомкнули очи гении» и дальше: «Нету их, и все разрешено». Несуетные Белла Ахмадуллина, Булат Окуджава не звучат. Но я верю, что когда-нибудь ту кладовку, в которой сейчас пылится наш кинематограф, наша литература, наше искусство, разроют. И окажется, что здесь, в стране, о которой сказано «так жить нельзя», на сопротивлении создавались прекрасные, обжигающие, удивительные вещи. И это будет замечательная кладовка для Европы.

1992 г.

* * *

Во всем, что происходит сегодня с культурой, меня более всего удивляет позиция российского правительства. Опять звучит знакомый большевистский тезис: сначала надо накормить народ, нужно действовать поэтапно, а потом…

Не будет потом, потому что ментальность сопротивляется, другая земля, другая природа, которая тоже, как известно, формирует нацию. Никогда мы не будем похожи на Голландию, как справедливо заметил Никита Михалков. Получается нечто третье, и в это нечто надо закладывать отечественную культуру, вместе с колбасой сберегать духовные ценности. А к культуре относятся по-хабальски, она растоптана, унижена, не имеет ни копейки.

В России собираются сократить треть театров. Что уж, они все такие плохие? Но других там нет, и, стало быть, не появятся. И кто сказал, что театры могут существовать без поддержки государства? А кино? Если и снимаются какие-то фильмы, то делаются они дилетантами, а если и возникают прекрасные картины, то они заматываются прокатом и кто их видит?

1992 г.

* * *

В нашей стремительно дичающей стране, где всем на всех наплевать, где культурой уже называется нечто ей противоположное, где спонсоры, лоснясь от гордости, возвещают: «Мы решили вложить деньги в культуру!»

В какую культуру? Некий Тютькин или Пупкин поет невесть что и как, это и есть культура? Спятили, что ли? Не разбираетесь, так не говорите на эту тему. Нравится вам Тютькин — вкладывайте в него на здоровье, только не величайте свои «опыты» поддержкой культуры. Тоже мне Третьяковы! Постеснялись бы. Милые ножки у певицы НН. Это немало — ножки. Я не брюзга. Наверное, эти ножки заслуживают чьего-то денежного вклада. Но нельзя же менять калибры!

1985 г.

* * *

В разные моменты истории бывало по-разному. Иногда искусство умиротворяло, предлагая свои способы примирения. Боюсь, удачного примера не приведу. Порой оно становилось детонатором общества, как до недавнего времени Театр на Таганке. Однако, если искусство используется в качестве взрывного устройства, легко доказать, что оно выполняет идеологический заказ, работает в пользу той или иной власти…

Миссия искусства — миротворческая. Со временем все больше понимаешь, что искусство умиротворения души, чему, собственно, и служили его исключительные образцы, полезно, необходимо, желанно. Поэтому вовсе неудивительно, что искусством у нас уже называют игру Вероники Кастромилой дамы, никакого отношения к искусству не имеющей. Хотя сама Вероника Кастро, будучи в России, и утверждала: то, что она играет, и есть жизнь. Отнюдь нет! Игра ее и прочих викторий руффо — парфюмерное представление о жизни. Попытка посочувствовать человеку, при этом потворствуя безвкусице.

Насмотришься всего этого мусора, и уже Достоевский не проникает. Сколько бы не уверяли в обратном: «Зато потом…» Ничего подобного! Такого рода «искусство» не разрыхляет почву для будущего восприятия истинных ценностей, а формирует духовную целину.

1986 г.

* * *

Мы идем к прямому оскотиниванию нации. Это не секрет. Об этом говорят сплошь и рядом люди, неравнодушные к судьбе Отечества. Оскотиниванию немало способствует еще и телевидение, когда оно без руля, без ветрил выдает эрзацы культуры. «Гении», покупающие ныне экран, бездари и пошляки. Любой человек с мешком денег вправе привезти свою девицу: «Сделайте ее ведущей!» — «Ведущей чего?» — «Какой-нибудь передачи». И вот она уже ведущая «какой-нибудь» передачи.

А на эстраде сколько топчется «восходящих звездочек»! Какие они звезды? Чуть-чуть голосочек, немножечко слуха, ноль вкуса, беспредельная наглость — «звездочка» готова. Наивно полагать, что мы все дураки, способные потреблять подобную глупость круглосуточно! Так называемые нынешние поэты-песенники — это графоманы, растлевающие вкус. Уже можно не ругать композитора Мокроусова за псевдорусскость, псевдофольклорность, он был достойным мелодистом, понимал свое дело в отличие от сегодняшних халтурщиков, бренчащих на всем, на чем угодно, с претензией на особый стиль. Но ведь были же у нас песенники-профессионалы! Матусовский, Ошанин, Дербенев… Их стихи, хорошо зарифмованные, внятные, понятные, все-таки поэзия.

1985 г.

* * *

Если говорить глобально, культура, действительно, гибнет. Только, что считать культурой? Когда собирается всякая шелупонь от искусства и кричит: «Культура гибнет!», я думаю: «Кто ты такой? Чем занимался все это время? Почему кричишь громче всех «за культуру»?» Надо очень четко различать истинные голоса в этом стонущем хоре.

Ну, что сейчас Союзу кинематографистов заходиться: кино гибнет? Ребята, не вы ли просились на свободу из лап государства, не думая, что, может, вас уже поджидают с молотком за углом? Вы так хотели этой свободой получить по лбу, ну получили. Нужно быть ко всему готовыми, быть взрослыми людьми, держать удар, в конце концов. Другой вопрос, что никто не ожидал такой дикости, такого падения нравов в широком смысле, а не в смысле оголения разных частей тела на экране. Никто не ожидал такого тотального обнищания, буйного разгула и бесстыдства в человеческих отношениях. Что вероломство станет обычной вещью. Что стук на страницах газет — как бы узаконенным, что хорошим тоном станет погулять по репутациям, по любым…

* * *

Все политизированы донельзя. Тяжесть висит в воздухе, тяжесть, а чем разразится — не знаю, но, во всяком случае, ничем хорошим. Появление чумаков, кашперовских, тарелок — целыми сервизами — все это знаки, которые раскиданы щедро. Стремительное одичание народа. А еще плюс рынок. Вы можете представить разгул безработицы в стране, где никто не работает? Преступность будет — Запад обзавидуется. У нас и так-то страна Лимония, и среди этого чумного пира гуляют иностранцы! А мы эту жизнь эстетизируем, ставим чернуху…

* * *

Вообще ретроградом становишься на глазах: все кричали, чтобы отменили цензуру. Ну и отменили. А сейчас по ней ностальгия, ибо ни вкуса, ни сдерживающих центров у людей нет. Что пишут, что поют! Безоглядность, отвага какая-то, будто мы не страна Тютчева. Такого количества идиотов в единицу времени, которое я вижу на советском ТВ, вообще не бывает. Пошлости — море. В кино какие-то потаскушки, опять же эстетизированные, хотя на самом деле умных и обаятельных путаночек на всю Москву пара-тройка, а остальные лахудры, которым помыться некогда, потому что за ночь надо обслужить 20 человек, а клиент в ванную не пускает — боится, что мыльце украдут. Вот это бы снять, вот человеческая комедия! Куда нам, на самом деле, эстетизироваться, когда, бывает, труп по три года в квартире лежит, а сосед случайно его обнаруживает.

1990 г.

* * *

У нас долгое время, еще с дореволюционной поры был в ходу ложный тезис: бедность — это хорошо. Церковь проповедовала: подавляя плоть, уменьшая запросы, взращивайте духовное начало. Пусть плохо живем, зато мы духовны. Нет в нищете никакой духовности быть не может.

* * *

Много разговоров о меценатстве. Меценаты есть, но их, к несчастью, очень мало. Особенно тех, кто готов вкладывать деньги в, казалось бы, убыточные проекты. Большинство вкладывается в искусство на уровне своего понимания. Один захочет вложить деньги в Кончаловского, другой — в Тютькина или Пупкина.

* * *

Одичание идет стремительно, чему очень способствует телевидение. И отсутствие вкуса, и огромное количество глупости. Мало нам своей, мы еще чужую тянем на экран. Нет, может, кто-то искренне верит, что конкурс красоты — это публично обнажающаяся барышня, которая при этом с томно философствующим видом заявляет: красота спасет мир. Миленькая, Достоевский все-таки подразумевал иную красоту, а не твои сомнительные прелести.

* * *

Весь мир уже давно напуган американизацией, так как нет ничего страшнее духовной оккупации. Другое дело, что в Европе было что задавливать, а у нас уже нечего. Разве что литература, но это несколько иная статья, ибо она единственная не связана с большими затратами.

* * *

Участие западного капитала может быть в чем угодно, но только не в культуре. Мы все равно никогда не породнимся, мы другие. Возьмите то же американское кино: язык птичий, слов минимум. Смотришь и думаешь: на каком языке говорит Америка? Ведь есть же у них Марк Твен, Скотт Фицджеральд. И понимаешь, что нам показывают кино, рассчитанное на обывателя. А Россия так не может. Россия — страна болтающая, задыхающаяся от слов, распаляющая их. Возьмите любую русскую каноническую пьесу — действия минимум и бесконечный поток слов. Везде все поменялось, в России — нет. Россия такая и не надо приспосабливать ее к Западу.

1992 г.

* * *

Нет ничего дурного в том, чтобы учиться у Запада. Но мы уж очень напрягаемся, чтобы ни в чем им не уступить. Хотя уступили уже почти во всем. Вот конкурсы красоты… Они раздевают, и мы своих разденем. Естественно, сложнее сделать хороший трактор или автомобиль и показать. А мы начинаем с каких-то глупостей, желая доказать, что мы такие же, как они. Не надо. Давно уже все поняли, что мы, не как они. Мы совершенно другие. У нас другие пути, другой уклад и способ жизни. Нельзя же во всем подражать Западу. Давайте сделаем что-нибудь красивое, значительное на фоне разрухи и покажем, что умеем не только учиться, но и учить.

1990 г.

* * *

У нас, сколько не прыгай по телевизионным каналам — гульба, икра и лососина, сплошные презентации. Или возьмем передачу «Любовь с первого взгляда». Такое впечатление, что это из жизни земноводных. Я видел бы в ней смысл, если бы знакомили пожилых людей. Свели двух стариков и отправили на Гавайи. Прекрасно! А зачем молодых знакомить? Зачем сводничать?

Словом, создается ощущение, что в промежутках между новостями нас стараются отвлекать и веселить. Но веселить тоже надо средствами искусства. Вахтангов в свое время в голодной Москве поставил «Принцессу Турандот». Сидела в зале в общем-то нищая, голодная толпа, а на сцену выходили красивые мужчины и женщины и играли прекрасную сказку.

1992 г.

* * *

Искусство — не сфера обслуживания. Художник может отказаться служить вообще, кому бы то ни было. Что это за вымогательство такое: вы нам радость должны доставлять? С какой стати? А ты, автор письма, какую радость приносишь? Лифты ломаются, дороги в ужасном состоянии… Где ботинки? Где пироги? Но кто-то пустил перл, что искусство для народа. Хотя еще Пушкин сказал: «Зависеть от людей, зависеть от народа — не все ль равно? Бог с ними. Никому отчета не давать, себе лишь одному служить и угождать — вот счастие, вот право».

Искусство должно быть независимо. И, если оно пригодится еще кому-нибудь кроме тебя, это большая радость.

1991 г.

* * *

Непонятно, что смотреть в московских театрах. Всего один спектакль из тех, что я видел, убедил меня по всем правилам. Это «Трехгрошовая опера», которую сделал Володя Машков у Кости Райкина. Это потрясение! Ленком не делает ничего такого, о чем можно поговорить. Таганка померла. Ну, приезжает Любимов, за две недели выпускает спектакль и что?

* * *

Такой концентрации пустых пошляков, как сегодня, я не помню в нашем искусстве. Особенно в этом смысле отличаются эстрада и телевидение. И это страна Тютчева, Блока?.. Я не против рока, скажем, Гребенщикова, но таких людей очень мало. А остальные? Вчера родились, сегодня уже обличают. А хоть какое-то представление об изначальной природе вещей ты имеешь? Уж переживи хоть что-нибудь, перестрадай, а уж потом обличай. Или, по крайней мере, не возносись так высоко в своем обличительстве. Нет, все напрокат, без болевого опыта.

Ну, нельзя же пройти мимо Чехова к Хармсу. Параллельщики и постмодернисты сразу играют в модерн, абсурд. Но ведь к этому надо прийти, а то получается так задорно, так боевито, так жалконько и все, как бы с конца. Время вроде бы не наступило, а просто возникло ни с того ни с сего.

1989 г.

* * *

Все мы люди своего времени. Те, кто кричат: «Все пропало!» — разумеют в первую очередь себя. А ты, ты и ты — еще не все. Что пропало? Книжки стояли и стоят на полках. Их пока не жжет никто. А то, что дети не будут знать Пушкина, ужасно, конечно, но это наша точка зрения. Жизнь не прекращается. Бабы есть, мужики — тоже. Чахлые, правда, но ничего, худо-бедно что-то получается, но пока выживаем. Не все еще отравлено. Пока еще живем. А говорить: все погибло, все погибло…

Почему бы ни предположить, что технократическая генерация как Атлантида, уйдет и появится новая культура, новые лица, новые имена.

Да и сейчас есть ребята толковые и жадные до знаний. В какие это времена все поколение целиком шло в образованщину, в интеллигенцию? Никогда. Всегда в любом поколении водились дураки и было НЕСКОЛЬКО. Это общий закон. Его пока никто не отменял. Просто все происходит на нашем веку, на наших глазах и потому кажется, что такого еще никогда не было. Было. И валили отсюда хором и бунины, и георгии ивановы, и волошины… Ничего, выжили.

* * *

Я боюсь одичания своей страны. Вокруг огромное количество неграмотных или полуграмотных людей, везде, в том числе и на эстрадных площадках. Слабо зарифмованные слова, бессмысленные совсем, но, как кажется этим ребятам, социальные. Откуда такая отвага — рифмовать, не умея этого делать?

1990 г.

* * *

Страна талантливая вне всяких сомнений. Другое дело, что гении никогда не определяли ее судьбу. Мы кричим: «Толстой, Пушкин!» А уровень духовности ниже, чем на Западе. Почему? Потому что там его поддерживает уровень жизни — покой. Уверенность в будущем, то, что создается средним классом, обыкновенными людьми, не гениями, а теми, кого у нас назвали бы обывателями.

1990 г.

* * *

«Пушкин — это наше все» — затертые слова. Они требуют протирки. Когда мы говорим о Пушкине, предполагается, что дети должны знать Пушкина. Нет. Поэзия, она как бы сама по себе. А Пушкин сам по себе. Есть у меня такая, может быть, глупая уверенность, что если дети узнают о Пушкине все — о его лицейских товарищах, обо всех его метаниях, даже узнают всех его любовниц, то, мне кажется, это даст иное, несегодняшнее понимание жизни и как лучами высветит вход в русскую литературу.

Прикасаясь к жизни Пушкина, человек впитывает иную природу человеческих взаимоотношений. И эпоху. Какие люди создавали эту эпоху, такие соответственно и категории они вводили в обиход. Честь, достоинство, благородство — это же были абсолютно естественные вещи. Ни на каком другом примере не объяснишь, что врать нехорошо. Что ложь может быть смертельна. Что обманывать женщин стыдно, хотя это было принято всегда и казалось нормально: побаловался и убежал. Нехорошо. Причем даже без учета христианских принципов, хотя все тогдашние люди были христиане. Никуда от этого не денешься.

* * *

Склонность русского человека к книге — это один из мифов русской интеллигенции. Если бы русский человек действительно был склонен к книге, он не натворил бы столько глупостей в собственной жизни. Как-то Маяковскому сказали: «Пушкина читали массы, а вас не читает никто». На что он ответил: «Пушкинская масса не умела читать». И он, к сожалению, прав: Пушкина читала, да и сейчас читает ничтожно малая часть.

Загрузка...