Пути советского империализма. Советская экономическая система и основа внешней политики СССР

Глава VIII Политика насилия, подкупа и интриг

После окончания воины и вывода союзных войск из Ирана, экономическая жизнь страны стала входить в нормальное русло. Иранская валюта укрепилась и со стороны стран начало быстро возрастать снабжение.

Неудавшийся эксперимент с созданием марионеточного правительства Пешевари в Иранском Азербайджане и укрепление экономического положения создали новую, менее благоприятную обстановку в политической игре советского посольства в Иране.

Премьер Кавам ас-Салтане взялся энергично за расширение национально-демократического движения. Активизация этих политических групп, особенно в северных провинциях Ирана, — встревожила МИД СССР и посольство. Руководящие круги посольства почувствовали, что почва уходит у них из-под ног, что большие суммы, израсходованные на укрепление кадров ТУДЕ, не дали эффекта, а популярность идей дружбы с СССР катастрофически падает, невзирая на все новые дозы пропаганды и золота.

Практические мероприятия посольства в связи с этим получили новое направление — всяческие компрометации действий англичан и американцев в Иране и на разжигание националистических настроений среди фанатических кругов иранцев.

Борьба за нефть и овладение политическим господством в Иране вступила в новую фазу.

В 1947 году обстановка в посольстве была крайне напряженной. Созыв XV меджлиса, который должен, по договоренности Кавам ас-Салтане с послом Садчиковым, ратифицировать соглашение о создании смешанного советско-иранского нефтяного общества, затягивался. Лишившись основных рычагов давления — советских войск в Иране и заслона в виде марионеточного правительства Пешевари, — Садчикова поставили перед фактом, что взамен он имеет только бумажку, подписанную Кавам ас-Салтаном, а не реальный договор, подтвержденный меджлисом.

Настало время, когда Садчиков и Красных стали пожинать плоды своей беспринципной политики насилия и глумления над иранцами. Общественность Ирана, наученная горьким опытом истории отторжения северного Иранского Азербайджана, явно не верила посулам советского посольства и справедливо насторожилась, усматривая в нефтяной концессии скрытую форму советской экспансии.

Подобные соображения имели под собой веские основания. Советские органы в своей борьбе за получение права эксплуатации нефтеносных источников Ирана увязывали это с политическими акциями, рассчитывая, расширив свое экономическое влияние, подчинить в дальнейшем весь Иран своему политическому контролю, а практически — обеспечить непосредственный выход СССР к берегам Персидского залива.

В августе 1947 года Садчиков, по поручению МИД СССР, сделал прямой нажим на иранское правительство и в своей ноте выразил резкое недовольство задержкой ратификации договора об образовании русско-иранского общества по добыче нефти в северных провинциях Ирана. Эта нота являлась официальной стороной воздействия на иранское правительство. Основная паутина интриг, обещающих благоприятное решение меджлиса, плелась за кулисами. Была выдвинута в понимании Садчикова, основная артиллерия — деньги. Тезис Садчиков, что «деньги решают все» и что «в Иране можно купить любого деятеля, вопрос лишь в цене» — стал претворяться в жизнь с большой настойчивостью.

Нужно сказать, что финансовые операции были весьма упрощены наличием собственного банка в Иране «Русс-иранбанк», являющегося фактически личным кассиром посольства. В период войны и после ее окончания в «Русс-иранбанке» в Тегеране и в Индии Госбанком СССР были депонированы значительные суммы в золоте и иностранной валюте, о чем я писал выше, что облегчало «финансовую деятельность» посла Садчикова. Крупные суммы текли из касс банка по рекам и ручейкам, проложенным посольской агентурой. В иранской прессе замелькали статьи в пользу утверждения концессионного договора с СССР на разработку нефтеносных земель. Одновременно активизировалась и деятельность пограничных войск СССР на границах Ирана. В этой связи мне вспомнились прочитанные секретные документы в спецотделе консульства в Тавризе. Ночные дежурства в спецотделе консульства и посольства, возложенные в порядке служебной дисциплины на ответственных сотрудников (допущенных к совершенно секретной переписке, и на меня в том числе), были на редкость тягостными. Сидя всю ночь напролет, задыхаясь от затхлого воздуха спецотдела и вони сургучных испарений, ожидая какого-то возможного «вражеского налета иностранцев», — приходилось искать развлечения в чтении писем, бюллетеней и пр., проливающих свет на закулисные большевистские политические интриги. В одном из такие документов, еще в начале 1947 года, я прочитал любопытное признание посольства, адресованное МИД СССР о том, что для «воспитания благоприятных для СССР настроений в некоторых иранских кругах необходимо активизировать деятельность воинских частей на границах СССР с Ираном». Требования эти исходили от посольства и увязывались с мероприятиями военного атташе в Иране, Министерством иностранных дел и военного ведомства СССР.

Весной и осенью 1947 года и позднее произошли пограничные инциденты и демонстрации. В один из ясных солнечных дней на реке Араке — около Джульфы, советская пограничная полоса покрылась густой дымовой завесой. Когда завеса рассеялась, перед глазами иранских пограничников стало разворачиваться на советской стороне большое танковое соединение, готовое к атаке. Поднялась паника, кое-то из военных предпочел ретироваться вглубь Иранского Азербайджана. В Тавриз бежали, как это говорили в консульстве, несколько офицеров иранских пограничных войск, сообщившие панические вести о том, что Советы намериваются снова оккупировать Иранский Азербайджан. В консульстве радовались и хохотали, забыв про собственный недавний страх в период ухода войск Пешевари.

Нападения на иранскую территорию так и не произошло, Советы ограничились демонстрацией. В дальнейшем произошло множество инцидентов, вызванных вторжением советских пограничников на иранскую территорию.

В посольстве воспрянули духом, готовясь пожинать плоды своих успехов, а кое-кто стал посматривать на лацкан пиджака, ожидая правительственных наград. Все надежды посольства совершенно неожиданно рухнули.

В сентябре 1947 года американский посол в Тегеране Аллен сделал иранскому правительству официальное заявление о поддержке Соединенными Штатами Америки иранского правительства — «в случае, если оно (правительство) пожелает отвергнуть предложение какой-либо иностранной державы, наносящее ущерб иранскому суверенитету».

Заявление Аллена вызвало в кругах советского посольства полное смятение. Все был поглощены мероприятиями по вербовке отдельных членов меджлиса для обеспечения большинства при голосовании закона о советско-иранской нефти. Сразу встал вопрос, как будут реагировать иранцы на заявление американского посла. Надо отдать должное выдержке, проявленной иранской общественностью, — меджлис XV созыва (в октябре 1947 г.) так и не утвердил договора по созданию советско-иранского смешанного нефтяного общества.

Садчиков пришел в неописуемое бешенство. Все расчеты на награды провалились, а затрата больших денежных сумм оказалась напрасной. Заверения Кремля, что концессия будет утверждена и что на этой основе будет создана нужная политическая ситуация, — в Иране, не оправдались.

Двадцатого ноября 1947 года Садчиков вновь передал иранскому правительству ноту, в которой констатировал, что «иранское правительство вероломно нарушило взятые на себя обязательства». Никаких реальных последствий нота Садчикова уже не имела. Не решаясь выступить с военной интервенцией, советское правительство вынуждено было временно примириться с неудачей, постигшей Садчикова в его интриганской политике в Иране.

Общественность Ирана повернула политический руль в другую сторону.

В посольстве началась перестройка работы, стали говорить об ориентации на националистические круги, о необходимости, во что бы то ни стало, ослабить контракт Ирана с западными странами, воспрепятствовать осуществлению проекта семилетнего плана и «вышибить англичан с их иранского нефтяного седла». На устах посольских работников появились имена таких иранских деятелей, как Маки и Багаи. Драка между этими делегатами в 1949 году вызвала взрыв восторга у посольских работников, а депутат Маки был взят на учет, как основная фигура, пригодная для осуществления замыслов посольства.

Декларированные договорам 1921 года между СССР и Ираном дружеские отношения Советский Союз на практике не осуществлял, а статья договора, запрещающая иранскому правительству привлекать иностранный капитал к участию в разработке природных ресурсов Северного Ирана, создала условия консервации экономического развития северных провинций. За весь период существования Советской власти, после заключения договора, ВКП(б) своей политикой стремилась подорвать социально-политические устои в Иране. Поэтому практическая деятельность «великого соседа» в Иране не принесла иранцам ничего конструктивно положительного. Статья же договора (1921 г.), предоставляющая право ввода советских войск в Иран, в случае «возникновения особых условий», повисла над иранцами грозовой тучей страха, как бы «великий сосед» не вздумал осуществить это свое «право». По существу Ленин, своим жестом со списанием задолженности Ирана царскому правительству (67 млн руб.) не «облагодетельствовал» Иран, а зажал его договором 1921 года в тиски далеко идущих захватнических вожделений.

Договор этот фактически заложил фундамент всей последующей политике советских органов в Иране, включающей и такие действия, как подлог, взятки и темные интриги.

Вся эта деятельность с полной очевидностью вскрыла всю несостоятельность и лживость пропагандных утверждений о желании «оказать помощь отсталым народам Востока».

Восточное купечество, в частности, иранское, до Октябрьского переворота в России вело оживленный товарообмен с Россией, а иранские купцы были частыми гостями на Нижегородской ярмарке и в Баку.

Монополия внешней торговли СССР в руках государства встретила недружелюбное отношение со стороны общественности Ирана еще в период заключения договора (1921 г.). Впоследствии хищническая торговая политика СССР на сырьевом и промышленном рынках Ирана привела к сужению товарооборота, не превышавшего в лучшие годы одной четверти товарооборота дореволюционной России.

Во время войны с Германией торговые отношения несколько оживились, но после ее окончания быстро пошли на убыль. Все попытки Ирана установить добрососедские торговые отношения закончились неудачей, и торговый договор СССР с Ираном в 1948 году возобновлен не был. Основную роль в этом сыграла политика СССР, отталкивающая иранскую общественность от сближения.

В довоенный и послевоенный периоды советское правительство и его торговые представительные органы в Иране интересовались не столько развитием торговли и укреплением экономики Ирана, сколько подрывом благосостояния страны и организацией политической смуты.

Наиболее удачным способом для разрешения этой задачи была признана форма акционерных обществ. Акционерными эти общества были только по названию. Иранский капитал в них не участвовал, и эти общества выполняли хозяйственные и политические задания Москвы, не контролируемые в своей деятельности иранскими организациями. Во время войны с Германией основным, по своему значению, являлось Акционерное общество Ирансовтранс в Иране, осуществлявшее переброску американских грузов ленд-лиза и спекуляцию на этих товарах. В послевоенный период интересы советской стороны сосредотачивались на работе Акционерного общества Иранрыба и акционерного банка Руссиранбанк. Деятельность этих двух фиктивно акционерных обществ мало чем отличалась от описанной выше спекулятивной деятельности Ирансов-транса. Во главе Акционерного общества Иранрыба стоял представитель СССР, некто Помельцов, напоминавший по своей внешности торговца сельдями царской России. Маленький, полный, с походкой добродушного медведя, По-мельцев был опытным и хитрым пройдохой. В узком кругу работников торговой миссии как-то на докладе у торгового представителя он, прищурив свои заплывшие хитрые глазки и посмеиваясь, он с хрипотцой докладывал о своих достижениях.

— Ну что ж, — говорил Помельцов, — дела наши не плохи: добыли икорки и отправили около трехсот тонн, а показали полтораста, а икорка-то в Америке по 25 дол-ларчиков килограмм.

И дела Помельцева были, с советской точки зрения, действительно не плохи. Используя монополию и сдачу всего улова рыбы, Главрыбсбыту по монопольно низким ценам, Иранрыба фактически оправдывала все производственные расходы за счет реализации одной икры, а несколько десятков тысяч тонн рыбы доставались СССР безвозмездно. Манипулируя на ценах, советская сторона имела возможность не показывать истинного размера доходов, чем, естественно, наносила ущерб интересам Ирана — пайщика этого общества по участию в прибылях. Эта хищническая политика по отношению к Ирану проявлялась во всех действиях советских органов. Довольно показательным в этом отношении является деятельность Акционерного Русско-Иранского банка.

По распоряжению московских органов, я был введен в состав ревизионной комиссии банка и в 1949 году мне поручили ревизию его деятельности. Отчет за 1948 год, по указанию Госбанка СССР и МИД, был составлен фиктивный, с тем, чтобы скрыть от иранского правительства доходы и избежать обложения налогами. Вуалирование баланса сделано довольно примитивно: на счет советского отделения Госстраха в Тегеране, по договоренности с последним, обменявшись письмами, списали прибыли. Частично прибыли также списали по фиктивным документам, как якобы произведенные расходы по отправке в СССР ряда работников банка.

Состав собрания акционеров-держателей акций банка — весьма характерен: консул Аганесян — от советского посольства; советский директор русско-иранского акционерного общества Иранрыба Помельцов; директор акционерного общества Межкнига в Иране и Союзэкспортфильм Ищенко; управляющий фиктивным акционерным обществом Ирансовтранс Кулиджанов; управляющий фиктивным акционерным обществом Ирансовнефть Кондрашов; управляющий отделением советского Госстраха в Иране Бахтиаров (участник уголовных манипуляций с отчетом банка) и, наконец, счетовод Руссиранбанка Симани, представляющий иранскую сторону, так как на его имя условно были записаны несколько акций банка. При таком составе все «собрание акционеров» превратилось в глупейшую комедию, когда взрослые люди делали вид, что разрешают весьма серьезное дело, а в действительности занимались обкрадыванием Иранской казны. После окончания «собрания акционеров» управляющий банком Украинцев пригласил всех присутствующих на банкет. Стол, накрытый в соседнем зале, ломился от яств и выпивки. Подавали жены МГБистов из комендантской охраны посольства.

Федор Иванович Украинцев произнес речь на тему о том, что в этом году, благодаря сложившимся обстоятельствам, банк имеет дефицит, но мы надеемся, что в будущем году операции разовьются и дела банка улучшатся.

Христик подмигнул выразительно и наставительно заметил:

— Надо работать лучше.

После этого счетоводу Симани дали выпить подряд несколько рюмок водки и через двадцать минут ему ничего не оставалось делать, как поскорее уйти с банкета.

— Теперь все свои! — радостно воскликнул генеральный консул Христик. Жены МГБистов тут же сняли передники и сели за стол вместе с почетными акционерами. Захмелевший Украинцев наклонился к Христику и сказал через стол, радостно ухмыляясь:

— А все-таки год мы закончили с неплохим доходцем! Христик одобрительно засмеялся. Кутеж продолжался до глубокой ночи.

Когда позднее в банк пришли чиновники Министерства финансов Ирана поинтересоваться документами, в ход было пущено уже не раз проверенное средство — конверты с вложенными в них туманами. Покладистые чиновники не стали копаться в документах и проверять степень реальности показанных убытков. Ведь банк же государственный и за его спиной стоит СССР!

Подлог и взятки стали неотъемлемой частью деятельности посольства СССР в Иране. В 1949 году иранское Министерство финансов получило достоверные сведения о том, что советские организации в Иране в 1944–1946 годах в широких масштабах вели коммерческие операции с грузами ленд-лиза. Министр финансов Ирана предъявил требование об уплате налогов по этим операциям. В Москву полетели радиограммы с запросами, — как поступить с иранцами, которые пронюхали об операциях Краснова.

В Москве встревожились. Вмешались лично Микоян и Вышинский. Радированное распоряжение предлагало не допускать иранцев к проверке документов. Посол Садчиков, получив директивы высокого начальства, вызвал к себе торгпреда Алексеева, меня и управляющего Ирансов-транс Кулиджанова. Лицо Садчикова — холодно и неприветливо, лысина поблескивала особенно ярко, а впалые глаза смотрели сурово.

— Коммерческие операции с ленд-лизом не должны быть вскрыты, — заявил Садчиков. — Это грозит международным скандалом. Примите меры к тому, чтобы иранцы были удовлетворены, и Министерство финансов не требовало документов. Вы должны понять ответственность поручения, — подчеркнул Садчиков, многозначительно взглянув на Алексеева. Я вышел от него с чувством, точно меня пригвоздили к позорному столбу. Мне было больно и стыдно, что мою страну представляют люди типа Садчикова и ему подобные.

Директива Садчикова начала претворяться в жизнь. Вновь на сцене появились конверты с вложенными в них туманами, а также хрустальные вазы, присланные из Москвы для «специальных целей». Чиновники Министерства финансов Ирана после этого перестали интересоваться доходами от операций с ленд-лизовскими грузами.

Советские органы успешно продолжали свою практику спекуляции. Отказ иранского правительства возобновить торговый договор СССР привел торгпредство к поискам выхода в спекуляцию с сахаром.

Используя благоприятную конъюнктуру на рынке, советская торговая миссия поручила скупить сахар, а когда цены резко поднялись, сахар реализовали. Эта спекуляция имела к тому же еще ту выгодную для советской пропаганды сторону, что перебои с сахаром вызвали недовольство населения. Спекуляция была осуществлена с помощью «либералов» и «своих людей».

Спекулятивные операции, взятки и подлог вошли в практику оперативной работы представительных органов СССР, и это не носило случайного характера, а вытекало из распоряжений Министерства внешней торговли и Министерства иностранных дел. Министерствами были определены задачи в той плоскости, чтобы с наименьшими материальными затратами добиться в этой стране максимальных успехов в политических и экономических мероприятиях. Взятки, списываемые в порядке секретного актирования, проводились только после согласования с послом, а в наиболее щекотливых случаях — по согласованию с министерствами. Выдаче взяток советскими органами придавалось как политическое, так и экономическое значение, основанное на концепции: «Врага нужно разложить, а человек, получивший взятку, становится в дальнейшем раболепным исполнителем нашей воли, обязанным компенсировать взятку своими услугами в политической или экономической сфере деятельности».

В этом же плане — окупаемости подрывных мероприятий — министерствами предусматривалось создание постоянных источников поступления валюты данной страны, путем негласного участия (через подставных лиц — иностранных поданных) в различных доходных предприятиях капиталами СССР.

Министерства особенно акцентировали внимание на этой стороне деятельности посольства и торговой миссии, считая что это открывает большие возможности в смысле увеличения влияния на экономику и политику страны. В оценке московских органов опыт с созданием в Иране фиктивных акционерных обществ и собственного банка признали успешным. Показательно, что советская миссия, выезжавшая в Пакистан в 1949 году, пришла к выводу, что в Индии должны быть применены методы, практиковавшиеся в Иране. Один из ответственных работников торговой миссии в Иране получил задание выехать в Индию для изучения политико-экономической обстановки в Дели и Карачи. В данном случае считалось более «удобным» получить въездную визу в Индию через иранские органы. Командированный Н. получил специальное задание подобрать агентуру для развертывания экономической и подрывной работы в Индии.

Советская миссия пришла к выводам о целесообразности создания в Индии сети банковских контор с закамуфлированной агентурой, подобно фиктивно-акционерному банку в Иране. Фондами золота и драгоценностей в Индии для этого начинания Москва располагала. Министерство внешней торговли заставляло принимать подобные методы экономической работы на Востоке не случайно. Переключение основных материальных и людских ресурсов СССР на вооружение привело к кризисному состоянию со снабжением населения товарами широкого потребления и продовольствия. В этих условиях снабжения рынков восточных стран товарами первой необходимости привело бы к углублению кризиса внутри СССР. Поэтому продажа ста тысяч тонн пшеницы Ирану в 1949 году рассматривалась, как чрезвычайная мера, необходимая по политическим соображениям и в целях получения английской стерлинговой валюты, как это предусматривали условия сделки. Характерно, что и в этом случае Министерство внешней торговли продиктовало обязательное заключение сделки через определенное лицо, связанное с иранским правительством. Сделка была завершена успешно и посольские работники радовались, утверждая: «теперь старая лиса Саед (премьер-министр Ирана в 1949 г.) у нас в руках».

По утверждению торгпреда Алексеева, «комиссионное» вознаграждение по этой сделке выплатили в непомерно высоком размере — свыше 250 тысяч долларов.

Посольство и торговая миссия последовательно проводили мероприятия, способствующие созданию определенного круга лиц, «весьма положительно настроенных» к политике СССР.

На фоне состоятельных либеральных кругов Ирана весьма заметной личностью являлся некий делец-финансист. По версии посольства этот крупный финансист прибыл из Германии в 1930-х годах и привез оттуда мелиоративные машины, при помощи которых собирался осушить провинцию Мазандаран. Иранцы будто бы погубили это полезное для Ирана начинание, реквизировав машины и разорив самоотверженного предпринимателя. После разорения он якобы занялся крупными торговыми операциями и вновь разбогател. Позднее эти операции снова разорили выдающегося коммерсанта. В мое время этот делец был уже крупнейшим собственником пивоваренных заводов в Иране, миллионером и акционером, как это утверждали посольские работники, авиационных кампаний.

Финансист находился в большой личной дружбе с советским послом и консулом, однако избегал появляться в посольстве и, как купец, «не интересующийся политикой», посещал только торгпредство, где и встречался с Садчико-вым и Аганесяном.

«Либеральный делец» был не только упорен в достижении своих деловых начинаний, но и «благочестив». В память своей умершей матери он построил армяно-грегорианскую церковь в Тегеране, где служили священники, приезжающие из СССР по назначению из армянского католикоса.

Посольство весьма интересовалось деятельностью армянской церкви. Консул в Тегеране Аганесян встречался со священником армянской церкви в Тегеране Барояном (однофамилец бывшего директора советской больницы в Тегеране). Свидания происходили в здании торгпредства при участии видных ираноподданных армян. Вместе с Аганесяном и армянским священником дела церковной паствы обсуждал и советник посольства Курышев. Аганесян и Курышев беседовали со священником не о спасении душ паствы. В секретном бюллетене посольства помещалась информация с выдержками из доклада армянского священника о политических настроениях среди дашнаков[10] в Иране.

Финансист был женат на русской и жил в большом особняке на одной из центральных улиц Тегерана. Приемы в его доме для Садчикова и узкого круга посольских работников славились роскошью, французские вина, обмениваемые им у Садчикова на кавказские, не могли не радовать посла.

«Финансист-либерал» возглавлял вместе с тавриз-ским видным купцом — владельцем гаражей — мероприятия по репатриации армян в Советский Союз. Армяне ехали через Иран из других стран Ближнего Востока. Советское правительство было заинтересовано в репатриации главным образом богатых армян и способствовало их выезду в первую очередь. Армянские собственники ехали на своих автомашинах, нагруженных всевозможными товарами и имуществом. Эти наивные люди предполагали открыть свои магазины и транспортные конторы в Советском Союзе. Иранские армяне оказывали своим репатриируемым соотечественникам всевозможную помощь для скорейшего их выезда в СССР. Мне горько было смотреть на репатриантов. Какая судьба ждала их в Советском Союзе! После отъезда этих несчастных, из-за «железного занавеса» стали просачиваться тревожные сведения. Портреты Сталина и красные флаги, которыми были украшены автомобили репатриантов, им не помогли, и они потеряли все свое имущество. Многие, по слухам, кончили жизнь самоубийством, бросившись в родной Араке.

Советская власть мало интересовалась репатриантами армянами-бедняками. Вначале 1946 года, в самый разгар репатриационной горячки, жители одного бедного села в провинции Исфаган продали землю и все свое имущество, чтобы выехать в Армению; дело с их переселением тянулось долго и крестьяне все в СССР выехать не смогли.

Подобно «финансисту», в области некоторых экономических мероприятий, на поприще кинопропаганды в Иране, немаловажную роль играл некий купец, иранский подданный, считавшийся в аппарате посольства своим человеком. Бежал из СССР в 1920-х годах. По версии советского посольства, сумел при бегстве перенести через границу несколько копий кинокартин и, удачно демонстрируя их в кинотеатрах, составил себе первоначальный капитал, который затем увеличил. По странной случайности, купец, несмотря на свое бегство из СССР, установил весьма близкие отношения с официальными советскими представителями в Иране. С директором Союзэкспортфильма и Международной книги Ищенко купец постоянно имел тесный контакт, а в своем кинотеатре охотно демонстрировал советские пропагандные фильмы. Тавризский кинотеатр, как говорил Ищенко, обошелся владельцу в 500 000 туманов.

Под политическим контролем советского посольства в Иране было несколько кинотеатров. Кинотеатр «Маяк» в Тегеране принадлежал Советам частично. После смерти одного из владельцев кинотеатра право на наследство в порядке родства должно перейти к какому-то советскому подданному, вместо законного наследника из СССР приехал некий работник МГБ Курышев и стал одним из членов администрации кинотеатра.

Четвертого февраля 1949 года на шаха Ирана произошло покушение, по официальной версии, покушавшийся — религиозный фанатик. Во время посещения шахом одной из тегеранских школ, террорист сделал несколько выстрелов и, ранив шаха, был убит на месте охраной шаха.

Этому событию предшествовали некоторые действия советского посольства.

В январе 1949 года Ищенко — директор Международной книги в Иране получил от посольства особое задание — распространить среди иранцев бесплатно большое количество пропагандной литературы на иранском языке. Для осуществления этой операции ТУДЕ выделило кадры распространителей. Распространению литературы придавалось необычное большое значение и рассматривалось, как особо важное мероприятие. В день покушения ТУДЕ сосредоточило партийные кадры в окрестностях Тегерана, что стало известно посольству.

В конце января, на одном из политических занятий, ответственный работник посольства заявил: «В ближайшее время мы ожидаем крупных политических событий в Иране». Вечером 3 февраля все ответственные работники получили задание на другой день — 4 февраля быть в помещении посольства к 9-ти часам утра. В здании посольства в это утро было необычно много народа. Никто не знал, что именно произошло, и зачем их вызвали. После трех часов ожидания в приемную вошел один из работников посольства и объявил, что только что произошло покушение на шаха. Вскоре Садчиков вышел из своего кабинета. Лицо посла было искажено, когда он бросил сопровождавшему его чиновнику довольно загадочную фразу: «Что можно ожидать от этих идиотов?».

Узнав через некоторое время, кто был покушавшийся, я невольно вспомнил религиозную процессию «Шахсей-Вахсей» в Миане.

Отказ иранского правительства возобновить торговый договор и меджлиса утвердить соглашение на концессионную разработку нефти, наложило свой отпечаток на жизнь членов советской колонии.

Узкие личные выгоды стали еще более проявляться и доминировать в жизни советских людей. Многие получили отпуска для поездки в СССР, отвозили разрешенную норму — платья, обуви и — вне нормы предметы роскоши: ковры, серебро, меха — и снова возвращались в Иран, чтобы снова набивать чемоданы. Люди покрылись плесенью своих корыстных интересов, а жизнь стала напоминать застойное, засасывающее болото. Микоян дал установку — «продержаться до ожидаемого наступления лучших дней». Эта установка «продержаться» и стала во всем преобладать. Люди «держались» за свои места и высокие оклады, превышающие по товарному индексу в 12–15 раз оклады равнозначных работников СССР. «Держались» и плели интриги, оправдывающие получение высоких окладов. Люди жили на валюту, обмениваемую на золото, добываемое заключенными в лагерях.

Но эта «проблема» и подобные ей никого не интересовала. Пример подавал и сам посол Садчиков. Ежегодно его молодая (вторая) жена совершала «рейд» в СССР, сопровождаемая до границы грузовиком, забитым сундуками с мехами, коврами и прочими дарами «нищего» Ирана. Людмила Константиновна — так звали жену посла — деятельно помогала своему супругу в накоплениях, работала в Русиранбанке кассиром и добавляла свой оклад к и без того баснословному высокому денежному содержанию своего мужа.

Все это не мешало партийному руководству проявлять большую политическую «бдительность» и систематически повышать «идейный уровень», изучая «директивы партии правительства» и труды «классиков марксизма-ленинизма». В силу специфических условий работы за границей, изучение, названное «политическими занятиями», носило строго конфиденциальный характер, распространялось на всех ответственных работников и проводилось еженедельно по пятницам. В конце рабочего дня секретарь партийной организации — А. Молокин — заходил ко мне в кабинет и приглушенным голосом многозначительно заявлял:

— Сегодня политзанятия, присутствие обязательно.

Слегка косящие глаза Молокина смотрели из-за пенсне пытливо, когда он спрашивал:

— Надеюсь, подготовились к теме?

Вступив в партию во время войны, Молокин «наживал» политический капитал и на каждом политзанятии старался доказать свою высокую политическую подготовленность, не имея эрудиции, он ограничивался чтением длинных цитат из произведений Ленина и Сталина. Подобный метод упрощал задачу «руководства» политзанятиями для этого партийного «мыслителя».

На одном из таких занятий обсуждалась тема о советских финансах в послевоенный период. Докладчик основную часть времени уделили теоретическим проблемам и, цитируя Маркса-Ленина-Сталина, вдохновенно доказывал великое значение денег в условиях «победившего социализма».

— Советские деньги — это особые деньги. Мы устанавливаем в основном цены на хлеб, — цитировал докладчик, высказывания Сталина.

Прошел час, время доклада истекло, шестидесятиградусная жара и духота в помещении утомили, все вытирали с лиц стекающий ручейками пот. Цифровые данные и сопоставления, приведенные докладчиком, были весьма убедительны. Сохранив расчетные цены с Военным ведомством на довоенном уровне, партия увеличила ассигнования на военные цели по сравнению с 1940 годом на 50 %.

Из доклада явствовало, что советское правительство не рассчитывает на возможность длительного мира и активно готовится к войне. Бюджетная политика лишь подтверждала большевистскую концепцию, что вторую мировую войну развязало Мюнхенское соглашение, отсюда «диалектически» делался вывод, что захват СССР Восточной Европы и Китая неизбежно должен привести к Третьей мировой войне.

Небезынтересными были приведенные докладчиком аналитические сопоставления с ассигнованиями на вооружения других стран и товарного индекса рубля Военного ведомства СССР по отношению к валюте других стран. Эти сопоставления с очевидностью доказывали, что затраты СССР на военные цели по их материальному объему в несколько раз превышают затраты Америки, Англии и Франции вместе взятых.

Утомленные полуторачасовым докладом, участники политзанятий разошлись по домам, уверенные в несокрушимой военной мощи СССР и в наступлении в ближайшем будущем часа, когда восторжествует мировое господство коммунизма…

После занятий, по случаю получения общественной нагрузки, он стал председателем местного комитета, — корреспондент ТАСС при посольстве Медведев пригласил на преферанс и ужин.

Уполторгпред Науменко, директор Госстраха Бахтияров и я приняли приглашение и составили пульку. Заносчивый, с большим апломбом, пользующийся личным распоряжением посла, Медведев и в карточной игре оказался неприятным партнером. Как это водится, за стаканом вина возникли непредвиденные темы разговора. Медведев, со свойственной ему развязанностью, повествуя о своих успехах в области размещения подрывных статей в иранской прессе, перешел на личные воспоминания:

— Когда у меня был тяжело болен ребенок, я невольно поддался настояниям жены и молил Бога спасти ему жизнь, — заявил Медведев.

Бахтияров и Науменко, неожиданно для меня, очень дружно его поддержали и рассказали о случаях оправдывающих их религиозные чувства в трудную минуту жизни.

Как это люди, подумал я, преследуя религию, могут со спокойной совестью обосновывать естественность проявления своих устремлений к Богу?

— Мне не совсем понятны ваши концепции, — сказал я. Как же можно, отрицая веру в Бога, преследуя религию, в трудную минуту обращаться к Богу за поддержкой? Зачем было тогда разрушать тысячи церквей и уничтожать десятки тысяч священнослужителей?

Мои собеседники пришли в негодование. Осыпая меня упреками, они доказывали с яростью свою правоту. Стоило известного труда себя сдержать и напомнить им некоторые практические действия в Иране, отнюдь не совпадающие с их «религиозным» мировоззрением.

Пулька закончилась, а с ней и одна из пятниц иранской жизни…

Как обычно, наступление новой, 33-й годовщины «Великой Октябрьской революции» отпраздновали в ноябре 1949 года посольством в Тегеране пышно и торжественно.

В этом году званых гостей встречал поверенный в делах Алиев. Посол Садчиков выехал в Москву за получением директив о дальнейшем направлении советской политики в Иране.

Роскошный парк, окружающий посольство был залит электрическим светом. По большому пруду, как всегда, плавали лебеди, а маленький бронзовый бюст Грибоедова перед зданием посольства молчаливо созерцал подъезжающих в комфортабельных «Кадиллаках» гостей.

Маленький, полный Алиев со своей супругой стоял при входе в зал, пожимал руки прибывающим гостям и приветливо улыбался. Поодаль вновь назначенный военный атташе полковник Родионов любезно изъяснялся с военными представителями США и Англии в Иране. Один из работников посольства, уже сильно подвыпивший, указал на иранского полковника с аксельбантами, адъютанта шаха:

— Вот таких надо уничтожить в первую очередь…

Я вгляделся в мужественное лицо иранца…

Посольство сохраняло традиции старой русской знати и несколько столов, размещенных в соседних залах, ломились под тяжестью всевозможных закусок и вин. В прошлом один из секретарей Центрального комитета коммунистической партии Азербайджанской ССР, Алиев прекрасно справлялся с обязанностями гостеприимного хлебосольного хозяина. Гости были в умиротворенном настроении, а иранские корреспонденты поместили на следующий день восторженные отзывы о приеме в советском посольстве. В общем, все как обычно: охрана спецчасти усилена, а в коридоре перед дверями этого «святая святых» посольства бессменно дежурили работники МГБ.

Ужин и тосты закончились. Захмелевшие гости начали разъезжаться. Только «бедные родственники», представители сателлитов СССР (поляки, румыны и чехи) — продолжали уничтожать обильные яства. Ко мне подошел атташе по хозяйственной части Федоров и зашептал на ухо:

— Пройдите в заднюю комнату, сделайте вид, что уходите, а то этих дармоедов иначе не выживем.

В зале погасили половину огней. Оркестранты пошли ужинать, смущенные сателлиты поняли «тонкий намек» и стали поспешно расходиться. Маневр удался.

Остались только свои. Снова вспыхнули огни, загремел оркестр, закачались пары танцующих. Услужливые кавказцы угощают Алиева Лезгинкой. Плывет по залу Яша Кулинджанов с хорошенькой женой консула. Алиев притоптывает в такт музыке. Пара выбилась из сил, но Алиев требует, и пара снова скользит по паркету.

Стол заново сервирован закусками и винами. Я пью прозрачное, душистое кавказское вино. На душе пусто. В уме проходят картины прожитой жизни: детство, родные, революция, студенческие годы, горение, желание бороться и строить новую жизнь…

А потом… вечная ложь и фальшь окружающего в течение 25 лет трудовой советской жизни, смерть десятков близких людей, уничтоженных во имя самосохранения безжалостной машиной диктатуры.

Сколько преждевременно ушло из жизни ценных, полезных людей! Перед глазами встают тени Гумилева, Ксан-дрова, Покровского, Файзуллы Ходжаева и многих десятков других знакомых и миллионы погибших неизвестных русских людей. Что это, жертвы «великого эксперимента» или жертвы гниющей на корню античеловеческой государственной системы насилия, построившей свою жизнь на костях миллионов людей, сжигающих их для поддержания пара в дырявом, проржавевшем котле?

Капля за каплей чаша моей жизни наполнялась ядом бессмысленной лжи и сознанием порочности всего социально-экономического уклада. Иранская «капля» эту чащу переполнила.

— Не могу! — вырвалось у меня.

— Что вы не можете? — спросил сосед за столом и с удивлением на меня посмотрел.

— Не могу больше пить это вино, — ответил я и вышел…

Советская политика в Иране еще более отчетливо показала мне всю лживую и гнилую сущность советской гос-капиталистической системы.

Здесь меня окружили люди, как будто вырванные из уголовного паноптикума — международные авантюристы, стремившиеся только к личной наживе через служение международным заговорщикам, засевшим в Кремле. Для этого они шли на мелкие и крупные подлости, для этого они готовили иранскому народу судьбу закабаленного русского народа.

Глядя на работников посольства и советских учреждений в Иране, я с ужасом думал, что эти безыдейные карьеристы в глазах иранского народа все-таки представляют Россию, что подобные же, как и в маленьком Иране, действия практикуются большевиками — очевидно, в еще больших масштабах — и в других странах.

Если советская политика в Иране внушала отвращение, то советские победы в Китае внушали опасения за будущее. В начале 1949 года генерал Фу Дзо-Ли сдался красным в Пекине с миллионной армией, позднее войска Мао перешли Янцзы, а в мае пал Шанхай. В честь взятия Шанхая в посольстве устроили банкет, в речах говорилось, что сегодня поставленный Лениным вопрос — Кто кого? — решен историей — 450-миллионный Китай стал коммунистическим и весь мир будет повернут на победный путь Ленина-Сталина.

Речь стала идти не о судьбе отдельных народов, а о судьбе всего мира.

Когда на родине я участвовал в строительстве, несмотря на все репрессии, душившие живую инициативу, я все-таки считал, что приношу своему народу пользу, работаю для него. Среди окружающих были друзья, были думавшие и чувствовавшие, как я, была масса людей высокопорядочных и самоотверженных. Власть изменится — народ будет жить, — думал я.

Разрушить свою жизнь, отказаться от близких, друзей, от родины, от налаженной жизни и материальной обеспеченности…

А взамен? Одно сознание своей правоты и моральной обязанности так поступить?!

Может быть, мне даже не удастся попасть в свободный мир… К этим вопросам я неоднократно возвращался. Я уже считал своей моральной обязанностью порвать с большевизмом!

Однажды, декабрьским пасмурным утром, я взял портфель со сменой белья и, вместо того, чтобы пойти на работу, ушел в новый неведомый мне мир…