Пути советского империализма. Советская экономическая система и основа внешней политики СССР

Глава II Гнет бюрократизма

Получив назначение, я по путевке отдела кадров наркомата выехал в Среднюю Азию.

Мне не хотелось оставаться работать в центральных органах Москвы, хотелось поработать там, где ощущается недостаток в специалистах, где не так будет стеснена инициатива «молодого советского специалиста», как нас называли на выпускном вечере в институте.

Средняя Азия в то время казалась очень отдаленной частью СССР — местом ссылки, экономически и культурно отсталым районом. Тем не менее, атмосфера в институте и столице заставляла искать какого-то выхода — работа на далекой окраине казалась мне таким выходом.

В недалеком прошлом произошло размежевание национальных республик Туркестанской ССР, и я ехал на работу в Узбекскую ССР, на должность консультанта отдела промышленности и торговли Народного Комиссариата финансов.

Столица Узбекистана — Самарканд, в последние годы НЭПа типичный восточный город, — европеизированный центр и средневековые окраины. Можно было часами ходить по узким улочкам и видеть только глиняные стены домов и садов, вся жизнь таилась за этими стенами в маленьких тенистых садах, орошаемых ручьями.

Над городом сине-голубое небо — яркое, как на картинах Верещагина. Такое яркое, что весь город и новый, и старый, становился удивительным, ни с чем несравнимым. Лазоревая даль неба, желтые глиняные стены и яркая зелень садов, бирюзовый купол пятисотлетней мечети-усыпальницы завоевателя Тамерлана, синевато-зеленые, пестрые изразцы минаретов мечети Шахи Зинда, яркие шелковые халаты гордых узбеков, таинственные фигуры женщин в национальных чадрах-паранджах, верблюды с величественной поступью, снующие по улицам маленькие серые ишачки, гортанный шум восточного базара — все это обаяние Востока радовало меня и влекло к себе.

Поселился я в европейской части города, в доме с большим тенистым садом. В Узбекистане того времени мало знающих местных руководящих работников и почти не было квалифицированных специалистов. За исключением европейски образованного председателя Совета Народных Комиссаров Файзулы Ходжаева, руководящие посты народных комиссаров занимали выдвиженцы узбеки-партийцы, аналогичное положение было и в РСФСР, но далеко не в такой степени.

Благодаря малой подготовленности узбеков-наркомов, главная часть работы лежала либо на их заместителях, либо на консультантах и заведующих отделами. Сосланные сюда оппозиционеры, в значительной части, люди энергичные и образованные, обычно и занимали эти второстепенные, но ключевые с точки зрения работы учреждений должности.

Во главе Наркомата финансов стоял узбек Пулатов. При первом же свидании с этим обрюзгшим, лысым, квадратным человеком, я понял, что руководить работой он просто не в состоянии, хотя и имеет кое-какое общее образование. Заместителем Пулатова был русский — Иван Васильевич Гончаров. Бывший учитель, вполне интеллигентный человек, Гончаров фактически вел всю работу наркомата. Длинные русые волосы, мягкая походка, сутуловатость и вкрадчивая, дидактическая манера говорить — подтверждали его прошлую специальность. Гончаров был ярким представителем коммунистов-энтузиастов первых лет революции.

Непосредственный же мой начальник — Козлов — больше походил на Пулатова, чем на Гончарова, поэтому мне сразу же пришлось ориентироваться в работе на заместителя народного комиссара.

Козлов, мало вникая в существо работы, больше любил выступать на собраниях и сидеть в президиуме. Главным способом выражения несложных мыслей Козлова — «так сказать». Зато Козлов всегда придерживался генеральной линии партии и не был способен вольнодумствовать. Последняя способность делала его служебное положение достаточно прочным. Служебная иерархия была довольно многоступенчатой. Обычно то или иное решение по какому-либо финансовому мероприятию требовало длительного согласования и приходилось подписывать бумаги или собирать визы о согласовании проекта у трех-четырех человек и только после этого идти обсуждать дело по существу с заместителем народного комиссара.

Надо сказать, что даже способный, образованный и быстро соображающий Гончаров не любил решать дело сразу.

— Пусть вылежится. У меня английская система, — шутил Иван Васильевич и глядел на меня, улыбаясь своими добрыми серыми глазами.

Такая проволочка вредила делу, и я, по своей неопытности и горячности, осуждал тогда в душе Ивана Васильевича за нерешительность. Позднее я понял, что иначе поступать он не мог. При любом решении надо было думать не столько о самом деле, сколько — будет ли это соответствовать директивам сверху.

Учесть же возможные зигзаги партийных директив бывало трудно и иногда приходилось решать головоломку, как провести совершенно необходимое мероприятие, не нарушая в то же время директив.

Аналогичное положение было и в Наркомате промышленности Узбекистана. Наркомом там был необразованный и ленивый узбек Якубов. Заместитель его, русский-выдвиженец, мало чем отличался от своего шефа, а всю работу вели высланные из Москвы оппозиционеры Кауфман и Молочников. Формально Молочников возглавлял планово-финансовый отдел, фактически же — весь народный комиссариат. Ему в то время было около пятидесяти лет. Жил он замкнуто холостяком. Не следил за своей внешностью, видимо, переживая свое положение, нервничал и курил папиросу за папиросой, зажигая новую от докуренной старой.

Этот умный и образованный человек тяготился нелепыми условиями работы и невозможностью влиять на экономическую политику партии, которая вела население Узбекистана к нищете и разорению.

Сразу по приезде я занялся изучением экономического состояния узбекской промышленности, сельского хозяйства и финансовых проблем, связанных с развитием этих отраслей.

Пресловутые «ножницы», которое так волновали умы студентов института, здесь в Узбекистане особенно угрожающе раздвинули свои концы.

В условиях Узбекистана преобладало сельское хозяйство, а промышленность носила преимущественно характер обработки сельскохозяйственного сырья. Можно без преувеличения сказать, что дехканин (крестьянин) Узбекистана, благодаря политике цен, получал за свой труд, за свою продукцию в два с лишним раза меньше, чем в дореволюционной России. Между государственными органами и дехканством поэтому шла не утихавшая борьба. Цены на хлопок-сырец были установлены на уровне дореволюционных (т. е. 4 руб. — 4 руб. 50 коп. за пуд), а цены на хлеб были подняты в 3,5 раза против довоенных. Хотя посев и обработка хлопка требовали в четыре раза больше труда (полив, окучка), государство отбирало хлопок у дехкан по цене один к одному по отношению к пшенице.

Подобная политика проводилась и по промышленным товарам. Так, например, на хлопчатобумажные ткани цены подняли в 4–5 раз. Объяснялось это положение весьма просто. Государство объявило хлопок «монокультурой», т. е. запрещало сеять хлеб; ткацкие кустарные станки крестьянину также запрещалось иметь под страхом уголовного наказания. Государство торговало, продавая хлеб и текстиль крестьянину по повышенной цене, а крестьянин торговал, продавая государству хлопок по пониженной цене.

Подобная экономическая политика напоминала народную сказку о «вершках и корешках». Сказка эта, как известно, рассказывала о договоре между крестьянином и медведем для совместной обработки земли и дележе урожая между ними по принципу — одному вершки, другому — корешки. Причем, что бы они ни сеяли — выигрывал не медведь, а смышленый крестьянин, забирая себе — при посеве пшеницы — вершки, а при посеве репы — корешки.

Государство в данном случае успешно выступало в роли хитрого крестьянина, отбирая у наивного медведя-дехканина и «вершки, и корешки».

Государство спекулировало, а крестьяне нищали. Естественно, что такая «коммерция» вызывала постоянное недовольство узбекского дехканства. Крестьяне восставали, их усмиряли, они снова восставали, их снова усмиряли. Но этому, вплоть до сплошной коллективизации, узбекское дехканство все время кипело в котле восстаний.

Так называемые «басмачи» не давали покоя партии и правительству. Целые крупные воинские соединения Красной армии выступали зачастую в поход для усмирения восставших басмачей-крестьян.

Крестьянство отвечало на зажим все новыми восстаниями. О брожениях крестьянства не разрешалось говорить, но скрыть это от населения власть была не в силах. При подавлении восстаний, партия всегда старалась использовать, не в полном смысле национальную вражду, но все же разделение на национальности. Полицейские воинские части, посылаемые на усмирение узбеков, состояли преимущественно из киргизов или туркмен.

Мои деловые экономические предложения, естественно, могли сводиться только к узкой сфере рационализации работы на отдельных участках: как, например, на повышении эффективности в работе промышленных и сельскохозяйственных предприятий, по выработке мероприятий для развития отдельных отраслей промышленности. Ряд моих предложений нашел одобрение и поддержку в узбекском Госплане и Совнаркоме.

В Госплане начальником отдела промышленности и торговли работал весьма способный и энергичный молодой специалист, получивший недавно высшее образование, Майзель.

Проведение в жизнь наших предложений не могло влиять на общее развитие коммунистической политики, направленной на еще больший зажим крестьянина жестокой политикой цен.

В таком же положении, как и узбекское, находилось, конечно, и русское крестьянство, с той лишь разницей, что у него государство приобретало по довоенным ценам хлеб, платя 1 рубль 20 копеек за пуд (пшеницы) и продавая ему текстиль и другие товары по индексу 4–5 к дореволюционному.

А «социалистическое» правительство продолжало «накоплять», чтобы строить «фараоновы пирамиды» и содержать грандиозную военно-полицейскую машину.

Партийный и государственный бюрократический аппарат пожирал все больше средств. В каждом наркомате на одного действительного работника приходились два, а то и больше аппаратчиков, неспособных выполнять возложенную на них работу.

Мне было ясно еще в Москве, что выхода из этого тупика нет, так как монополизацию всего народного хозяйства государством партия добровольно не отменит.

До проведения принудительной коллективизации экономические трудности и бесправие крестьянства проявлялись в полной мере, но внешне жизнь населения шла, более или менее, нормально — никто не голодал, базары были полны продуктами, город пестрел узбеками, гарцующими на кровных арабских жеребцах, в чайханах (ресторанах) бойко торговали шашлыком и зеленым кок-чаем. Однако это была лишь внешняя сторона, а глубокие порочные экономические корни оставались скрытыми.

В 1926–1928 годах партия вновь начала решительную борьбу с крестьянством, что и было завершено сплошным обатрачиванием крестьянства, или «сплошной коллективизацией». Зажиточные свободные дехкане пытались стать на путь борьбы, но были разгромлены. Этот процесс постепенного сползания к тоталитарному военно-полицейскому государству особенно ярко проявлялся в экономической действительности Узбекистана в период моей работы в 1926–1935 годы.

Иногда вечерами я сидел в саду своего дома и, наслаждаясь прохладой, слушал шум восточного города. Доносится резкий гул — ху, ху, звук барабана и узбекской флейты — это театральные гарольды извещают о начале представления. Их трое, один с барабаном, другой с флейтой и третий, падающий пронзительный вопль с помощью большой деревянной трубы. Труба эта около трех метров длины, узкая у основания и расширяющаяся в конце. Трубу нелегко поднять, еще труднее на ходу издавать призывные звуки, но слышна она на весь город.

Самое представление происходит на площади — борются несколько пар борцов, канатоходцы ходят по канату, протянутому между высокими столбами, с длинными шестами в руках. Предохранительных сеток нет.

Помимо этого, чистого народного развлечения, в городе есть два кинотеатра. Идут обычно советские фильмы, но если появляется картина заграничная, кинотеатр набит битком жадной до этих зрелищ толпой.

Весной и летом гастролирует не плохая оперетта, где появляется аккуратно вся партийная и правительственная верхушка.

По пятницам (мусульманское воскресенье) я хожу пить чай к своему узбекскому другу Турсункулову. Это простой узбек-дехканин. Живет он в пригороде Самарканда, в типичном доме-крепости. Двор окружен забором, значительно выше человеческого роста. Забор — по-узбекски дувах — сделан из глины и сложен кверху конусом. Глину долго квасили с резаной соломой. Крыша у дома Турсун-кулова тоже глиняно-земляная, как и на большинстве узбекских построек. Толстые стены, земляная крыша и пол сохраняют приятную прохладу, а чистота и опрятность создают уют в доме гостеприимного Турсункулова.

В саду хоуз (пруд), на берегу по углам растут четыре больших карагача, листва их так густа, что совсем не пропускает палящего узбекского солнца. Мурчит монотонно ручей, впадая в хоуз.

Турсункулов выносит поднос с чашками-пиалами без ручек, сласти и фарфоровый чайник с зеленым кок-чаем. Приятно видеть его представительную внешность, седую кругло-подстриженную бороду, вкрадчивые манеры.

Узбечкам не разрешается выходить со своей женской половины, когда в гостях мужчины. Только украдкой, когда отец на минуту отлучится, можно увидеть хорошенькую дочь Турсункулова — Заиру. Ее любопытные, широко открытые глаза смотрят совсем по-детски, а нежные щеки горят румянцем. Она шаловливо смеется и быстро убегает, увидев отца.

Я пью чай с изюмом, леденцами и орехами. Потом хозяин приносит плов — коричневатый рис с бараниной. Я ем ложкой, хозяин руками, ловко беря рис тремя пальцами. Он хорошо говорит по-русски с приятным акцентом. Мы сблизились и беседуем вполне откровенно.

— Зачем насильно снимать с женщин паранджу, — говорит он, разводя руками, — зачем приказывать дехканам сажать хлопок и не сажать пшеницу, дехканин сам знает, что ему выгоднее сажать. Не надо насильно, насильно плохо, насильно — басмачи будут. Как басмача поймать, сегодня он басмач, а завтра — крестьянин. Не надо насильно, тогда не будет басмачей.

Бабай (старик) Турсункулов не знает, что насилие, о котором он говорит, — это только начало, что в высших партийных кругах уже обсуждается вопрос о массовом раскулачивании. Но он прав: басмачи — это не разбойники, а просто недовольные крестьяне, и справиться с ними нелегко, несмотря на дивизии специальных войск.

В дореволюционном Узбекистане Турсункулов считался зажиточным хозяином. В революцию у него погиб сын, сражаясь в рядах Красной армии. Турсункулов в период войны и революции потерял значительную часть добра, накопленного за трудовую жизнь.

Страстный любитель лошадей, все же и во время моего с ним знакомства, в последние годы НЭПа, он имел двух кровных лошадей, несколько десятков овец, рогатый скот и большой виноградник. Хозяйство его вели жена и дочь, а он помогал им по мере своих сил. Как-то Турсункулов пригласил меня поехать с ним посмотреть национальную игру — Байгу.

Байга, или Капкари, в переводе на русский язык означает козлодрание. Это необыкновенно красочное и азартное зрелище. Две группы лучших всадников, в нарядных халатах, на породистых ахалтекинских конях, носятся по полю и отнимают друг у друга козла (чучело), перекинутого через седло у одного из игроков. Одна группа должна привезти козла в определенное место, другая — отбить его и умчать. Кони приходят в такую же ярость, как и люди, и игра обычно не обходится без жертв. Перед Байгой лошадей держат в темных конюшнях. Кони звереют и, увлеченные скачкой, в азарте кусают и бьют копытами и других людей и коней.

Крестьянство окрестных кишлаков (селений) валом валит на игры. Зрители приходят в такой же азарт, как и участники. Держат пари, какая партия победит. Люди проигрывают дома, скот, жен.

Позднее Байга была запрещена властями, а ахалтекинские и арабские кони либо погибли во время раскулачивания, либо их угнали басмачи в Афганистан.

Перед войной, на сельскохозяйственной выставке в Москве, показывали только жалкие остатки этой своеобразной и красивой породы лошадей. Насильственная коллективизация привела коневодство к упадку. Конское поголовье перед войной не превышало 40 % дореволюционного, а после Второй мировой войны вновь сократилось на одну треть.

С Турсункуловым мне довелось встретиться уже после коллективизации, когда я из Ташкента приезжал по делу в Самарканд. Бедный мой друг был сломлен и сильно постарел. Несколько гектаров его виноградника отобрали в колхоз. Лошади и рогатый скот пошли на погашение недоимки по сельскохозяйственному налогу. Благодаря заслугам погибшего сына, его не репрессировали, и он доживал свой век на те скромные средства, которые давал ему садик при доме и несколько овец.

Сидя за кок-чаем под карагачами, Турсункулов снова говорил мне:

— Зачем насилие? Теперь нет у меня моих коней, нет их и у колхоза, а виноградник погиб без присмотра. Виноградник требует любви, ухода. Нет любви и ухода — нет и виноградника.

Бабай был, конечно, прав, и я не мог ничем его утешить. Объяснять Турсункулову, что коммунистическая форма государственного управления может существовать, только жестоко эксплуатируя крестьянство посредством монопольных цен, было, конечно, бесполезно. Все зажиточное, трудолюбивое крестьянство оказалось в еще более тяжелом положении, чем Турсункулов.

Нажим сверху на крестьян все усиливался. Энергично вытеснялись посевы зернозлаков, вырубались, гибли сады и виноградники. Все поливные площади занимались под хлопок.

Административно-управленческий аппарат корени-зировался. К работе в наркоматах узбеков не готовили и коренизация сводилась к фикции — люди слонялись и не знали, чем себя занять. Полуграмотные, скучающие, они томились за письменными столами и целыми днями разучивали, как подписывать латинскими буквами свою фамилию.

Усилились гонения и на кустарей. Почти в каждом узбекском доме до революции был маленький, примитивный ткацкий станок. На таких станках делали местные шелковые и хлопчатобумажные ткани, узкие и пестрые со своеобразным подбором рисунка и красок. Собственная ткань удовлетворяла вкусы местного населения и успешно конкурировала с государственной. Но это влекло «оседание» хлопка у производителя и сужало рынок сбыта государственному текстилю, на котором государство зарабатывало тысячу и более процентов.

Хранение ручных станков стало считаться преступлением и каралось восемью годами тюрьмы. Дехканство заставляли выращивать исключительно хлопок, отбирая весь урожай, не разрешали использовать и килограмма на бытовые нужды.

Правительственная комиссия, в работе которой принимал участие и я, проверяла работу сельскохозяйственной кооперации «Узбексельсоюз». Сельскохозяйственная кооперация вела заготовку каракуля, шелка, кожаного сырья, фруктов и вообще всего, что производил узбекский крестьянин, за исключением хлопка. Заготовка хлопка находилась в руках государственной организации «Узбек-хлопком».

Обследование «Узбексельсоюза» показало, что заготовительные цены, выплачиваемые дехканам несоразмерно низкие, а наложения чрезмерно высокие. Кооперация перерождалась в советскую государственную организацию, имеющую целью не обслуживание крестьянства, а его жесткую эксплуатацию на базе монополии цен. Аппарат «Узбексельсоюза», как всякий советский аппарат был непомерно раздут, оплачивалось большое количество «иждивенцев», не умеющих работать. Хранение сырья было неудовлетворительным, заготовленные товары портились и теряли свою сортность.

В дальнейшем при обследовании потребительской кооперации — «Узбекбрляшу», вскрылось подобное же положение. «Узбекбрляшу» фактически являлся филиалом Центросоюза СССР. Цены на товары ширпотреба в среднем превышали дореволюционные в 8-10 раз, в то время как заготовительные принудительные цены на сельскохозяйственное сырье, включая хлопок, как уже было сказано, были сохранены коммунистическими монополиями на дореволюционном уровне. Разрыв в ценах все возрастал.

При наличии взвинченных государством цен, ассортимент присылаемых товаров к тому же не удовлетворял местного потребителя ни по количеству, ни по качеству. Вкусы восточного потребителя не принимались во внимание.

Материалы обследования правительственной комиссией деятельности сельскохозяйственной потребительской кооперации заслушал Совет Народных Комиссаров Узбекской ССР. Я получил задание подготовиться к содокладу и участвовать в проработке с аппаратом Совнаркома и членами комиссии проекта решения Совнаркома по результатам обследования. После трехдневной усидчивой работы в Совнаркоме проект решения был заготовлен. Первый раздел решения охватывал кон-статационную часть об основных недочетах работы, а второй — предложения Совнаркома по упорядочению работы и карательные мероприятия по отношению к работникам кооперации.

Мне стало совершенно очевидно, что заготовленное решение, хотя и проработано добросовестно, но ничего не изменит в самой системе работы, что «пайщики» кооперации не являются действительными хозяевами кооперации и не заинтересованы в ее работе и что в этом лежит основная причина тех бюрократических извращений, которые вскрыты обследованием.

Собственно радикальным средством в оздоровлении работы могло явиться только устранение монополизма, как в заготовках сельскохозяйственного сырья, так и в торговле товарами ширпотреба, и переключение всей работы на рельсы личной заинтересованности.

Нет необходимости говорить о том, что о подобных мероприятиях можно было только думать, но не предлагать. Введение этих принципов лишило бы власть политических и экономических рычагов воздействия на население. А главное, лишило бы тех баснословных спекулятивных доходов на принудительной политике цен в заготовках и торговле ширпотреба, которые получал союзный бюджет и за счет чего финансировал все нарастающие затраты на содержание административного аппарата принуждения и военные расходы.

Здание Совнаркома находилось в большом старом парке. Здесь же в одном из флигелей размещался и Госплан.

Заседание Совнаркома на этот раз было особенно людным. Участвовали наркомы всех наркоматов, их заместители и приглашенные хозяйственники и другие работники, имеющие непосредственное отношение к разбираемым вопросам.

Председательствовал Файзулла Ходжаев. До этого я несколько раз бывал на заседаниях Совнаркома, и мне не раз приходилось слышать выступления этого удивительно разносторонне образованного человека. На заседаниях Совнаркома Файзулла Ходжаев никогда не повышал голоса, говорил лаконично, умея с поразительной точностью формулировать свои мысли и схватывать в каждом вопросе основное. Все присутствующие, обычно, затаив дыхание, слушали выступление Файзуллы. Гипноз его авторитета был поразителен. Когда я смотрел на присутствующих, создавалось впечатление, что они слушают «оракула». Нередко на заседаниях Совнаркома присутствовал секретарь ЦК партии Узбекистана Акмаль Икрамов. Это могло быть только в силу авторитетности Файзуллы Ходжаева и противоречило роли ЦК, как верховного директивного органа во всех политических и экономических мероприятиях и решениях.

В большом зале заседаний посредине стоял длинный стол, покрытый зеленым сукном с креслами для членов Совнаркома, размещавшихся обычно в строгом порядке по степени значимости наркоматов. Со стороны одного конца, поперек, стоял большой письменный стол Файзуллы Ходжаева, образуя вместе со столом заседаний вытянутую букву «Т». В стороне, за столом размещались стенографистки.

Изящная, несколько миниатюрная фигура Ходжаева, сидящего за письменным столом, напоминала мне Фрунзе, когда я видел его в кабинете в Реввоенсовете. Невероятно большая нагрузка, спешка в работе, бесчисленные решения, заседания и постоянное давление московских правительственных органов, — наложили на лицо Файзуллы отпечаток усталости и какой-то скрытой печали. В дальнейшем мне приходилось часто встречаться с ним и вне заседаний Совнаркома и эти первые впечатления у меня укрепились.

Приглашенные на заседание разместились на стульях, вдоль стен. Занял место и я — в тылу своих наркомов — Пулатова и Гончарова, сидящих по субординации непосредственно во главе стола напротив председателя Госплана. Заседание затянулось до 12 часов ночи. Говорили много и убедительно. Было принято много постановлений с дельными предложениями. В проекты решений Файзулла, как всегда, внес полезные поправки.

В своем содокладе я осветил слабые стороны производственной и финансовой деятельности сельскохозяйственной и потребительской кооперации Узбекистана. Результаты обследования были одобрены Совнаркомом.

Возвращаясь после заседания домой, я все же чувствовал какую-то неудовлетворенность. Мне представились громадная периферия, огромное количество дехкан и вся эта громоздкая сеть кооператоров-чиновников, вовсе незаинтересованных в укреплении государственной кооперации.

Понимает ли это Файзулла? Ведь не может он, умнейший человек, не понимать, что жизнь делают не решения Совнаркома, а сотни тысяч «винтиков», — те незаметные люди, сидящие там, на местах и, если эти люди теряют личную заинтересованность, то никакие «решения», как бы хорошо они ни были составлены, не в силах вылечить экономического больного организма. Мне вспомнились слова Ленина, что монополия — это «застой и загнивание»…

Файзулла Ходжаев! Что может сделать этот самоотверженный и умный человек? Ведь он в плену системы и может только идти в фарватере той политики, которая диктуется Кремлем. Он может только «проводить» в жизнь директивы, но не изменять политику Москвы. Проводить политику завинчивания пресса эксплуатации узбекского крестьянства.

Через некоторое время была объявлена чистка государственного аппарата.

Сообщение о чистке, сделанное на одном из общих собраний коллектива наркомата секретарем партийной организации Трипольским, вызвало настороженность среди аппарата, особенно старых специалистов.

На кого обрушится удар. Вполне естественно, что чистка не затронет выдвиженцев из узбеков, не затронет и партийцев. Значит, будут «чистить» еще сохранившуюся в аппарате старую русскую интеллигенцию — «освежать» аппарат и, посеяв страх, сделают его покорным в выполнении директив.

Политико-экономическая концепция партии в оценке роли финансов сводилась к тезису, что сила государства определяется мощью бюджета. Это определяло и роль аппарата — исполнителя воли партии.

Финансовый аппарат — основной экономический нерв, и за его реакцией партийные круги наблюдали весьма внимательно.

Таков, очевидно, смысл чистки и ее направленность, — пришел я к выводу, размышляя о новой чистке.

Комиссия по чистке до некоторой степени напоминала работавшую в свое время в институте, с той только разницей, что в ее состав ввели представителя народного комиссариата рабоче-крестьянской инспекции. Председателем комиссии назначили парторга Трипольского.

Недалекий, не любивший особенно размышлять над проблемами жизни, Трипольский был ярким представителем слоя партийной бюрократии, слепо выполнявшей директивы партии и правительства. Собственная, несложная житейская формула этого человека совпадала с понятиями известного героя Грибоедова — «Не должно сметь свое суждение иметь».

Трипольский начал работать в финансовом аппарате после демобилизации из Красной армии. На фронте, в Гражданскую войну, он потерял ногу и был награжден орденом Красного Знамени. Интересовался он только узко партийной работой. Партийные собрания в его представлении были единственным смыслом деятельности и решающим началом во всей деловой жизни Наркомата.

— Сегодня партийное собрание, — произносил он эти слова многозначительно и с пафосом, чувствуя себя, очевидно, в зените власти и смотрел при этом на Гончарова даже с некоторым пренебрежением. В иные моменты, наблюдая мимику их лиц, мне казалось, что Гончаров действительно как-то невольно робеет. Возможно, что это вызывалось его антипатией к словесной шелухе всяких собраний.

Поручение возглавить комиссию по чистке крайне льстило самолюбию Трипольского и он начал деятельно собирать материал на отдельных сотрудников. В этот период мной был составлен подробный доклад о деятельности «Узбекхлопкома», обосновывающий ряд положений, резко критикующих деятельность этого крайне громоздкого и дорогостоящего учреждения.

«Узбекхлопком» находился в непосредственном подчинении московских органов и аппарат, чувствуя себя в Узбекистане независимо, относился к республиканским органам, включая и Совнарком, с пренебрежением. Узбекский Наркомфин, имея специальное полномочие от Нар-комфина Союза, находился в несколько ином положении, получив право контроля его деятельности.

Мой доклад обсуждался в Совнаркоме и Госплане вызвал положительную оценку.

В этот период началось проектирование строительства крупнейшего комбината азотистых удобрений на базе водных энергетических ресурсов реки Чирчик в окрестности Ташкента. Он прорабатывался неким инженером Дрено-вым и я принимал участие в выработке экономических обоснований этого проекта. Электроэнергия, вода и воздух давали возможность производить азотные удобрения в масштабах, обеспечивающих потребности хлопководства всей Средней Азии.

Под этим углом зрения проводилось проектирование, а впоследствии и строительство грандиозного Чир-чикского Комбината, поглотившего не одну сотню миллионов рублей, ассигнованных на «развитие сельского хозяйства». Это была показная сторона назначения комбината. Фактически же строительная часть проекта предусматривала создание крупнейшего арсенала взрывчатых веществ.

Практически комбинату придавали чисто военное значение, и производственный процесс был рассчитан на выпуск нитроглицерина, пироксилина, бездымного пороха и т. п. Азотная кислота и клетчатка (хлопковая) предопределили и выбор места строительства — в районе производства хлопка. Коммунистический империализм в этот период только начал подымать голову и власти, по понятным соображениям, маскировали исключительно большие затраты на вооружения.

Узбекам только обещали «завалить» хлопкоробов удобрениями, но это так и осталось одним лишь обещанием.

Подготовляясь к чистке, Трипольский стремился подобрать «жертвы» таким образом, чтобы они отвечали намеченной высшими инстанциями наметке.

Не зная существа дела с проектированием комбината и имея искаженную информацию (донос), Трипольский пытался подвести и меня под чистку, но, получив нагоняя «сверху», прекратил свои интриги.

Сотрудники, намеченные к чистке, в соответствии с указанием свыше, делились на три категории. Вычищенные по первой категории не могли уже продолжать в дальнейшем работу в государственном аппарате, то есть получали фактически «волчий билет». Вычищенным по второй категории предоставлялась возможность занимать не руководящие должности в торговой, кооперативной системе на периферии, а вычищенным по третьей категории могли остаться работать в той же системе, но не на ответственных постах центрального аппарата.

Чистка, как и полагается всякой советской чистке напугала и выбила из колеи работников Наркомата. По первой категории был вычищен некий Лелюхин, шестидесятилетний старик, бывший дворянин, в свое время, еще при царской власти, — работник Министерства финансов, опытный специалист. При остром недостатке квалифицированных работников увольнение Лелюхина противоречило здравому смыслу. Морально он растоптан и списан из жизни еще один честный русский человек, совершенно, конечно, безопасный для советской власти.

По второй и третьей категории вычистили несколько человек, но их положение было не таким трагическим — они все-таки могли где-то продолжать работать.

Чистка повлияла на общую моральную обстановку в наркомате — усилилось взаимное недоверие, произошло как раз то, к чему и стремилась власть.

Соприкасаясь по работе с сельскохозяйственными учреждениями Узбекского Наркомата, я познакомился с заместителем председателя Узбекского «Колхозцентра» — Иваном Александровичем Бенедиктовым.

Его манера позировать, даже в самой обыденной обстановке учреждения, была неприятной. Ловкий краснобай, он любил выступать с громовыми речами на избитые темы советской пропаганды, увязывая это с «текущими задачами» своего Наркомата. Довольно выигрышная внешность, горделивая осанка и книжка члена партии — сулили ему успех в советской жизни. Все сотрудницы его учреждения были без ума от «Ванички», как они его называли. Его я встречал еще и в доме моих знакомых, где он часто бывал, увлекаясь средней дочерью М. Его бархатный баритон, звучащий так чарующе в песенках Вертинского, сделал свое дело, и милая, вовсе не глупая девушка, пала жертвой чар «Ванички».

Значительно позднее, уже в тридцатых годах, я случайно встретил эту «милую девушку» в Москве. Она училась здесь в Тимирязевской Академии, жила одна с дочкой. «Ваничка» же сделал большую карьеру и стал наркомом наиболее сложного, таящего подводные камни Наркомата. И по сей день Ваничка Венедиктов занимает пост министра земледелия Советского Союза. Много наркомов и министров сменилось, а «Ваничка» остается бессменным. Близкие к нему люди говорили, что песенки Вертинского сыграли не последнюю роль в его кремлевской карьере.

Мне вспомнились тогда его слова, сказанные мне еще в Самарканде.

— В нашей жизни важно понять, какое значение имеет партбилет в кармане, и понять генеральную линию партии: без этого карьеры не сделаешь.

На примере с Бенедиктовым я лишний раз убедился в справедливости его слов, но все же предпочел остаться беспартийным.

Пролетело несколько лет самаркандской жизни, полной напряженного горения, бесплодных исканий, попыток разрешить неразрешимое, попыток найти удовлетворение в работе. Все очевиднее мне становится, что я не смогу найти равновесия в моей деловой жизни и примирить внутренние противоречия с окружающим. Но жить и работать нужно…

Моя жизнь несколько меняется.

По воле Кремля, Узбекистан переносит свою столицу — правительственные учреждения переезжают в Ташкент. Я получаю повышение по службе и, как начальник отдела Наркомата финансов, переезжаю в Ташкент и занимаю хорошую квартиру в особняке на Пушкинской улице. Уже нет милого моему сердцу тенистого сада. На улицах редко встречаются верблюды, и нет гарцующих на конях узбеков. Только изредка из старого города доносятся знакомые звуки ухающей трубы и свист флейты.

Все это уже позади. Пришел год «великого перелома» — сплошной коллективизации. Голодные полуживые крестьяне, в обносках, лаптях и онучах, наводняют вокзал, площади и улицы Ташкента.

«Переломанные» годом «великого перелома», люди бегут из России в поисках куска хлеба. По улицам бродят голодные матери с детьми и с мольбой во взоре протягивают руки за подаянием. Трупы, бесконечные груды трупов, как дрова наваливают на грузовики и отвозят на свалку, где кое-как зарывают в общих ямах. Голодные, уцелевшие собаки разрывают ямы и дерутся за добычу. Не раз я видел эти страшные грузовики — катафалки смерти. Торчат грязные, окоченевшие руки и ноги. Искаженные голодом лица смотрят потухшим взглядом в небо. Невольно мне вспомнились слова революционной песни: «Вы землю просили, я землю вам дал, а волю на небе найдете»…

Снова повторяются голодные 1918–1921 годы. Население посажено на скудный паек и зажато в могучий страшный кулак государственной монополии. Средства рекой льются в бюджет на финансирование строительства новых гигантов пятилетки. Строится и комбинат взрывчатых «удобрений» на Чирчике.

На собраниях воздух сотрясается от призывных речей ораторов.

— Мы окружены врагами, мы должны быть бдительными, мы должны летать дальше всех и выше всех. Все силы отдадим пятилетке!

Государственный пресс продолжает неутомимо действовать. Открываются магазины «Торгсина», они ломятся от продуктов, мануфактуры и обуви. В обычных же магазинах — пустые полки, а карточные нормы удовлетворяются только по хлебу.

Женщины снимают уцелевшие крестики и обручальные кольца и несут в Торгсин, чтобы выменять на кусок мыла, пару ботинок или теплую фуфайку для ребенка.

Спекулянты, несмотря на угрозу получить восемь лет концлагерей, перепродают торгсиновские «боны» по 35–40 рублей за 1 рубль Торгсина.

Союзный бюджет, как ненасытная утроба, требует все новых жертв. Как кровососная пиявка, бюджет высасывает последние соки из населения.

Торгсин ликвидирован — золото выкачено.

Открываются коммерческие универмаги, забитые товарами. Но каковы цены? Модельные туфли, их выделывает ташкентская обувная фабрика, по фабричной себестоимости за 12 рублей — продаются в универмаге за 220; шерстяное пальто, сшитое на ташкентской фабрике «Красная Заря», по фабричной себестоимости 22 рубля — продается за 280.

Все эти бюджетные наценки — налог с оборота зачисляются на счета союзного бюджета. Средства централизуются и расходуются на плановое строительство общесоюзных «чирчиков» и тому подобных объектов. Это не «прибавочная стоимость» по Марксу, это новый вид дохода от спекуляций государства на нищете и горе людей. На базаре купить ничего нельзя. Базар — это спекуляция. Базар разгоняется милицией, а горожане, вынесшие обменять свою старую одежду на кусок сала, арестовываются и ссылаются в лагеря.

Нужно все покупать у государства, чтобы обеспечить его безответственные траты на строительство, армию и аппарат. Государство не «спекулянт». Государство только торгует с наценкой в 1000 % и больше.

Население раздето и разуто. У населения нет выхода, и трудовые рубли текут в универмаги.

Бюрократическое море наркоматов «кипит». Согласовываются резолюции, принимаются постановления, издаются очередные директивы Совнаркома и ЦК партии. Люди надрываются, захлестнутые морем бумаг, работают вечерами, ночами. Ударники на заводах и полях изнемогают на выполнении непосильных норм.

Файзулла Ходжаев мрачнее тучи. Глаза ввалились, усталое лицо нервно поддергивается, когда он диктует стенографистке очередное решение Совнаркома.

По одному из этих постановлений создана комиссия по обследованию ход строительства «гигантов» пятилетки. Возглавляет комиссию — председатель Средазбюро ЦК ВКП(б) — Манжара — гроза всех партийцев среднеазиатских республик. В состав комиссии Совнаркома включен и я.

Одной из задач комиссии является определение эффективности капиталовложений. Комиссия обязана проверить готовность к сдаче в эксплуатацию фабрики-кухни, построенной на Куйлюкской улице в Ташкенте.

Обрюзгший, седой Манжара кряхтит, но обходит с комиссией все здание, подготовленное к сдаче. Строительство выполнено по проекту московской организации. Круглое здание опоясывают застекленные веранды. Плоская цементная крыша пропускает влагу, и в зимние дождливые месяцы вода с крыши протекает и размывает стены.

В солнечные дни крытые стеклянные галереи, где должны обедать рабочие, напоминают духовые шкафы плиты. Температура достигает 50° по Цельсию. Фабрика-кухня в трех километрах от объекта снабжения. По проекту, пища будет частично развозиться на заводы, закисая в термосах.

Манжара подходит к стене.

Кирпичная кладка сделана на глиняном растворе. Манжара без каких-либо усилий вынимает из сырой, размытой стены кирпич. Он справедливо негодует.

— Что это значит? Вредительство? — кричит Манжара на сопровождающего комиссию прораба.

Тот бледнеет.

— Разрешите доложить, товарищ Манжара, что за время строительства сменилось 17 прорабов, и я за кладку стен и устройство кровли не могу нести ответственности, так как не выполнял этих работ, — отвечает прораб, прерывающимся от волнения голосом.

Комиссия закончила обследование. Написано было весьма «дельное» решение, констатирующее ее, что столько-то миллионов рублей народных средств израсходованы впустую. Здание фабрики-кухни рекомендовали использовать на другие нужды. Впоследствии здесь был открыт этнографический музей.

Манжара все же выискал какого-то человека, виновного в плохой кладке стен и отдал его под суд. А то, что типовой проект строительства не был согласован с климатическими условиями Узбекистана, оставалось на совести московской проектирующей организации.

Следующим объектом обследования правительственной комиссии стал Ташкентский хлебозавод. Строительство осуществлялось в ударном порядке и было сдано в эксплуатацию в срок. Однако хлебозавод систематически выпускал недоброкачественный — непропеченный хлеб. Оказалось, что дирекция хлебозавода была поставлена в тяжелые условия, так как московский главк требовал высокого припека, покрывающего все издержки производства.

В этот период государство уже встало на путь широкой спекуляции хлебом.

Хлеб обходился государству с учетом всех издержек производства и припека в 8–9 копеек за килограмм, а продавался населению белый и серый в среднем по 80–90 копеек за килограмм. Позднее отпускные цены вновь подняли, а себестоимость производства, на основе стахановских достижений ударников и увеличения припека, снизилась. Государство успешно продолжало спекулировать на хлебе. Население не могло обойтись без хлеба и покупало, и покупает хлеб по тем ценам, которые диктовала и диктует коммунистическая власть. После Второй мировой войны цена на хлеб вновь увеличена в два раза, а заготовительные государственные цены на хлеб, покупаемый у колхозов, оставлен на прежнем уровне дореволюционной России.

Рыночные отпускные цены, конечно, не распространялись на расчеты с армией, получавшей хлеб по себестоимости.

По результатам обследования строительства и деятельности хлебозавода правительственная комиссия ограничилась декларативными предложениями об улучшении качества выпечки и расширении ассортимента.

Узбекский Совнарком заслушал доклад по материалам расследования. Файзулла Ходжаев был резок в своих высказываниях, но своих замечаний не внес, а ограничился подтверждением решений, принятых Манжарой.

Мое новое служебное положение обязывало ежегодно ездить в Москву для защиты производственно-финансовых планов и бюджета. Поездки в Москву были обычно интересными в деловом отношении и отвлекали от повседневной рутины Наркомата. Мне запомнилась одна из таких поездок — в обществе Исламова — нового наркома финансов Узбекской республики. Акбар Исламов был начитанным, культурным человеком. Выдвинулся он на работе в Совете Национальностей Верховного Совета СССР и состоял его членом. Красный значок члена ЦИК СССР подчеркивал его представительную внешность. В Узбекистане он был популярен, как один из ведущих узбеков и член Центрального комитета коммунистической партии Узбекистана.

Ехали мы, как обычно, в международном вагоне первого класса. На вокзале, в комнате для членов правительства, я встретил своего наркома в окружении нескольких подобострастных узбеков. Подали поезд и мы вышли садиться в вагон. Свистки милиционеров железнодорожной охраны войск НКВД и шум на перроне нас остановил. По перрону вели группу — человек тридцать — беспризорников, окруженную десятком охранников-НКВДистов с наганами в руках. Черные, в паровозной копоти и угле, изможденные лица девочек и мальчиков, какие-то фантастические лохмотья, вместо одежды, опорки на ногах производили жуткое впечатление. Эти дети вокзалов осыпали своих конвоиров проклятьями и руганью.

— Откуда вы их взяли? — спросил Исламов одного из НКВДистов.

При виде красного флажка с надписью «ЦИК СССР» на лацкане пиджака Исламова, охранник взял под козырек.

— Кулацкое отребье. Никак не избавимся. Одних выволакиваем, другие приезжают. Устроили здесь под перроном целое общежитие. Видите, даже брюхатые есть, засмеялся НКВДист и кивнул в сторону двух худеньких девочек-подростков на вид лет по четырнадцати.

Исламов ничего не сказал. Шествие прошло, и мы сели в вагон экспресса Ташкент — Москва. Я не мог забыть изможденные лица этих детей, потерявших человеческое выражение, измученных постоянными скитаниями по СССР в угольных ящиках, под пассажирскими вагонами экспрессов, оторванных от семьи и погибающих под перронами вокзалов.

Исламов сочувственно кивал головой, когда я ему говорил о тяжелой проблеме беспризорничества в СССР, о гибели десятков, а может, и сотен тысяч ребят, повинных только в том, что их родители оказались трудолюбивыми зажиточными крестьянами и были сосланы в концлагеря.

Нужны ли эти бесчеловечные социальные потрясения, приведут ли они к социальной справедливости и экономическому процветанию?

Неприкрытая действительность стоит перед глазами: разорение, нищета, бесхозяйственность, голод, смерть десятков миллионов людей…

Вагон плавно покачивается, едва поблескивает синяя лампочка ночника, белеют простыни постельного белья.

Через четверо суток мы в Москве. В гостинице «Савой» на Неглинной занимаем номера.

Начинается сутолока бесконечных совещаний, заседаний, согласований с Госпланом и Наркомфином СССР производственных, финансовых планов, лимитов капиталовложений и бюджета Узбекской республики на наступающий новый хозяйственный год.

Наркомфин Союза ревниво охраняет Союзную казну. Московскими партийными органами заранее намечены строгие рамки бюджетов всех республик. Госплан с Наркомфином только подравнивают запросы к лимитам ЦК ВКП(б).

Финансовая налоговая система построена с точки зрения национальной политики весьма хитро. Узбекистан — хлопководческая база Советского Союза и занимает по сбору хлопка около 70 % удельного веса в хлопковом балансе СССР. Несколько миллионов тонн хлопка вывозится в Советский Союз и узбекские колхозы получают за свою продукцию заниженную стоимость в ценах золотого исчисления рубля. Частично хлопок возвращается в Узбекистан уже как текстиль и реализуется с наценкой, в десять раз превышающей себестоимости. Наценки поступают, минуя бюджет Узбекской республики, на счета Нарком-фина СССР. Этот порядок сохраняется по шелку-сырцу, каракулю, хлопковому маслу, кожам и другим видам сельскохозяйственного сырья и по всем видам промышленных изделий.

Союзные главки, заготовляющие в Узбекистане хлопок, не доплачивают Узбекистану миллиарды, а 90 % налогов на торговой оборот, собираемые торговой сетью, поступают в кассу союзного бюджета. Такая финансовая эквилибристика приводит к тому, что бюджет Узбекской республики формально дефицитен, хотя его объем и ничтожно мал. Ущемление интересов Узбекской республики понятно мне и узбекам — руководителям республики, но говорить об этом нельзя. В таком же положении, конечно, и другие союзные республики: Украина, РСФСР — хлеб, лен, уголь и прочее сырье, Азербайджан — нефть и т. д. Зато финансовый кулак союзного бюджета силен, и он, как молотом, забивает все новые гвозди, финансируя бесперебойно коммунистическую военно-полицейскую машину.

Рубли Советского Союза по их товарной стоимости разные и это определяет политику Наркомфина Союза. На первом месте по высокой покупательной способности стоит рубль по расчетам с крестьянством за заготовляемую государством сельскохозяйственную продукцию. На этом же уровне, близком к золотому паритету, поддерживается и курс рубля по расчетам Военного ведомства с бюджетом.

Рубль, финансирующий капиталовложения так же, как и Военное ведомство, отоварен высоко — тонна стали-катанки по государственным расценкам 70–80 руб., поэтому при защите хозяйственного плана идет постоянная борьба с Госпланом и Наркомфином за сохранение объема капиталовложений на необходимые для хозяйства Узбекистана объекты строительства. Работники Госплана и Наркомфи-на мало считаются с официальными заявками узбекских органов. Многое при защите плана и бюджета зависит от того, будет ли найден общий язык с работниками Центрального аппарата.

Согласование и утверждение всех показателей плана тянется неделями. Только изредка можно выбрать время, чтобы пойти в театр или навестить старых друзей.

В Москве я встретил свою бывшую однокурсницу по институту, Таню. Ее постигли новые житейские невзгоды. Ее мужа, врача-зоотехника, в тридцатые годы арестовали и сослали на десять лет по обвинению в гибели свиней. В том совхозе, где работал Андрей, муж Тани, подохло какое-то количество свиней и его обвинили во вредительстве. Я был абсолютно уверен, что обвинение Андрея, как и многих других ветеринарных врачей, построено на вымысле, и гибель свиней вызвана не вредительством, а обычной для советской системы бесхозяйственностью.

Таня поведала мне об этом несчастье, горько плача. Она приехала к своим родителям с Украины, где жила с мужем, пытаясь найти пути для спасения Андрея. Но чем можно помочь Тане? Единственная для меня реальная возможность — это попытаться переговорить с Вышинским. Ведь помог же он мне однажды в жизни, когда меня вычистили из института. Может быть, и в данном случае он окажет свое содействие.

Таня сразу уцепилась за эту мелькнувшую маленькую надежду. Мы составили с ней заявление на имя Вышинского, и я решил на следующий же день добиться у него приема.

Резиденция Вышинского, в этот период Верховного прокурора Советского Союза, находилась на Дмитровке.

Мрачное, серое здание, охранники НКВДисты у проходной — все это сразу произвело на меня тягостное впечатление. После личного разговора с Вышинским по телефону из проходной (я напоминаю ему о нашем знакомстве) он дает приказание выдать мне пропуск.

Сумею ли я объяснить Вышинскому всю нелепость обвинения и добиться освобождения Андрея? Какими словами убедить Вышинского? Ведь Вышинский уже сделал карьеру, и у меня нет поддержки со стороны нужных ему людей. Да и кто ему теперь «нужен» в его новой роли прокурора Верховного Суда Союза! Но попытаться необходимо — перед глазами стоит заплаканное лицо Тани.

Вхожу в кабинет и, взглянув на надменное лицо Вышинского, как-то сразу интуитивно чувствую, что пришел зря, что этот человек не захочет ничего сделать и ничем помочь.

Стол завален папками с делами. На обложках вижу фамилии. Мертвые обложки дел, а ведь за ними живые люди, судьба которых в руках этого человека. Сколько тысяч таких «папок» в этих стенах — думаю я, глядя в бесстрастные, холодные глаза прокурора СССР.

— Садитесь, — любезно, скривив рот в улыбке, говорит Вышинский.

Я передаю заявление Тани и начинаю коротко излагать сущность дела. Лицо Вышинского мрачнеет, а рука теребит заявление.

— Я ничего не могу сделать. Пересмотр приговора невозможен, — говорит он.

— Но позвольте, Андрей Януарьевич, ведь человек этот абсолютно не виновен! — вырывается у меня протест.

— Это решение судебных органов и решение партии. Советую вам не заниматься защитой врагов народа.

И Вышинский пренебрежительно бросает заявление Тани на край стола. Злоба против Вышинского затопила все внутри. Мне уже ясно, что он и пальцем не шевельнет, чтобы спасти невинного, но я не могу сдержаться.

— Вы, Андрей Януарьевич, как прокурор можете помочь. Ведь гибель этого невинного человека будет и на вашей совести, — говорю я в отчаянии.

— Я уже дал вам ответ. Подпишите товарищу пропуск на выход, — обращается Вышинский к вошедшему охраннику. Не простившись, я выхожу из кабинета.

Что теперь я скажу Тане? Ведь она, бедняжка, надеялась, что Вышинский поможет в ее горе, а теперь и эта надежда угасла. Лучше бы я не ходил к этому карьеристу.

— Партия так решила, — вспоминаю слова Вышинского.

Вечером я снова был у Тани. Комната маленькая, но уютная. Из кухни доносится шум десятка примусов и возбужденные голоса хозяек, жильцов этой коммунальной московской квартиры. Спит маленькая дочка Тани. Мы долго сидим, обсуждая, что можно еще предпринять чтобы выручить Андрея из концлагеря…

Закончилось рассмотрение хозяйственного плана и бюджета, и я снова вернулся в Ташкент.

Наркомфин Узбекистана имел специальные полномочия от союзного Наркомата, и мои функции, в смысле влияния на экономическую сторону жизни, несколько расширились.

Финансовый аппарат, как проводник все нарастающей, в своей циничной бесчеловечности, политики, стал для меня совершенно невыносим. В той же время оставить работу и перейти в другое ведомство я самовольно не имел права. Поэтому меня чрезвычайно обрадовало, когда Файзулла Ходжаев предложил перейти на работу в Совнарком в качестве консультанта по народному хозяйству.

Я дал согласие и, по решению Совнаркома, был переведен на эту работу. В новой обстановке в Верховном органе республики я столкнулся с другими трудностями, которые заставили меня оставить пределы, ставшего близким мне, Узбекистана.

Система централизма в управлении хозяйственной жизнью Узбекской республики была доведена до предела. Заготовки всего сельскохозяйственного сырья: хлопка, шерсти, каракуля и т. п., — находились в ведении союзных главков, и заготовка практически осуществлялась их филиалами на территории республики по ничтожным ценам, продиктованным Москвой. Промышленность, имеющая экономическое значение, как хлопкоочистительная, растительного масла, текстильная, хлебопечения, шелковая, — также была подчинена соответствующим главкам союзного значения. Централизм в управлении еще более укреплялся действующей системой зачисления основных налоговых поступлений с товарооборота на счета союзного бюджета и подчинением торговой коммерческой сети универмага московским торговым органам. Экономическая независимость Узбекской республики была фактически сведена к фикции, а узбекский Совнарком, лишенный рычагов управления, превращен в малозначащий придаток московских органов.

По существу, финансово-экономическая политика полностью диктовалась Москвой, а за республиканскими правительственными органами оставлены лишь функции слепого выполнения диктата центра. Эта зависимость от Кремля еще больше проявлялась в политической жизни республики, вследствие подчинения политической полиции Москве и превращением Центрального комитета коммунистической партии Узбекистана в чиновный исполнительный орган ЦК ВКП(б).

Секретарь ЦК партии Узбекистана, председатель Совнаркома Республики и Наркома отраслевых наркоматов, хотя и носили громкие титулы руководителей, но в действительности зависели в своих мельчайших поступках, и роль их была не более, как чиновных пешек в руках Кремля. Тем самым и ответственность за качество управления ложилась на московские главки. Это положение вызывало исключительную бюрократизацию и снижало качество управления. Московские главки не могли своевременно реагировать на неполадки, а республиканские органы не имели права вмешиваться в работу предприятий.

Этого не могли не понимать и не видеть руководящие деятели республик — узбеки. Те из них, которые хотели во имя личного благополучия слепо исполнять веления Кремля, преуспевали, но и они накапливали в себе скрытое недовольство. Обстановка в республиканских органах поэтому всегда оставалась крайне напряженной, а экономическая политика удушения с помощью диктата цен вызывала справедливое негодование в широких кругах населения и в правительственных верхах. Было похоже, что клокочущая внутри ненависть прикрыта заслонкой страха и репрессий, но готова каждую минуту вырваться на поверхность.

Этот скрытый антагонизм к политике Москвы я очень ярко ощутил в обстановке своей новой деятельности в Совнаркоме. Мне стало тяжело работать. Я понимал всю безвыходность положения узбекских руководителей. Эти люди видели, что светлые идеалы, к которым они стремились, превращены в мираж.

После довольно длительных хлопот мне удалось добиться освобождения от работы и выехать в Москву, заново строить деловую жизнь.

Спустя два года, работая на Дальнем Востоке, я узнал из газет о нашумевшем процессе «врагов народа» Бухарина, Файзуллы Ходжаева и других. Что только ни инкриминировано этим людям, пытавшимся бороться с тоталитарной системой Сталина, сколько грязи вылито аморальным преступником Вышинским на головы этих, когда-то «верных соратников» Ленина!

Проработав в Узбекистане девять лет и непосредственно сталкиваясь с Файзуллой Ходжаевым не только по работе, но и вне ее, я не раз мог убедиться в принципиальной честности этого умного человека. Файзулла не мог оставаться молчаливым зрителем бесчеловечной эксплуатации его народа и из-за этого стал жертвой сталинской «мясорубки».

Отец Файзуллы Ходжаева — богатейший человек, по своему авторитету и могуществу был известен далеко за пределами Узбекистана. Ослепленный коммунистической пропагандой, Файзулла — идеалист по натуре, с первых же дней революции встал в ряды правоверных сторонников коммунизма. За свой счет он отправил не один железнодорожный эшелон одежды и продовольствия голодной и раздетой Красной армии.

В награду за все это коммунизм воздвиг этому заблудившемуся либералу «памятник» из лживых обвинений в измене народу.

Мусульмане Узбекистана сохранят память о Файзулле Ходжаеве, как о борце за социальную справедливость.

В начале Второй мировой войны, будучи в Ташкенте, я узнал, какому жестокому истреблению были подвергнуты кадры Узбекистана. Ни один нарком из сподвижников Файзуллы Ходжаева не уцелел. Погиб способнейший узбек — заместитель Файзуллы — Карим, погиб Акбар Исламов, секретарь ЦК партии Акмаль Икрамов и сотни других.