Пути советского империализма. Советская экономическая система и основа внешней политики СССР

Глава VII «Опьянение нефтью»

Итак, я снова в Тегеране. Город мне уже не кажется не-приветливым и чужим. Снова я погружаюсь в бумажное море советской канцелярии. Но иногда «бумажное море» дает ясные ответы на непонятные до этого действия советских органов. Документы, с которыми мне пришлось познакомиться по возвращении в Тегеран, раскрыли мне глаза на крупную коммунистическую аферу.

Еще работая в Миане, я не мог понять сущности и объема мероприятий торгпредства и посольства, называемых «коммерческими операциями». Эти операции окутывал покров строгой тайны. Из Тегерана в Миане и Тавриз приезжали таинственные личности, которые встречались с иранскими купцами в Миане, Ардебеле, Маку, Резаэ, Тав-ризе и других пунктах иранского Азербайджана. Из документов стало ясно, что, по заданию Министерства внешней торговли и Министерства иностранных дел СССР в Иране, ведутся крупные спекуляции в интересах извлечения местной валюты для финансирования особых подрывных политических мероприятий. Кремль предлагал монополизировать весь автотранспортный рынок Ирана, используя нехватку резины.

Организация всей этой работы московскими органами поручили видному работнику Министерства внешней торговли, назначенному на работу в Иран — Л.Н. Краснову. То был старый работник Внешторга, считавший себя непревзойденным специалистом по внешней торговле. Собственно, основной функцией Льва Наумовича Краснова в Иране, вытекающей из «особого» задания Микояна и Вышинского, являлось добывание средств для финансирования деятельности ТУДЕ и мероприятий по подрывной работе в Иране путем различных спекулятивных операций.

В период 1943–1945 годов в перевозку грузов ленд-лиза были втянуты и иранские транспортные общества. Большой объем автотранспортных перевозок, как для нужд союзников, так и для нужд самого Ирана, — создал весьма благоприятную конъюнктуру фрахтового рынка. Фрахт на перевозки автотранспортом поднялся более, чем в десять раз. Этому также способствовали высокие цены на авторезину, поднявшиеся в двадцать с лишним раз. Для спекуляции Краснова подобная конъюнктура открывала большие возможности. Организационно осуществить широко задуманную спекуляцию не представляло особых затруднений, и агентурная сеть, созданная Красновым, охватила своими щупальцами транспортный рынок Ирана. В интересах этой спекуляции вся ленд-лизовская авторезина крупных размеров, предназначенная для крупнотоннажных автомашин, а также автозапчасти для машин разных марок зачислялись в неприкосновенный фонд Краснова.

Полученные от США по договору ленд-лиза автошины, в количестве более 100 000 штук, и сотни тонн автозапчастей были расценены по спекулятивным рыночным ценам и послужили базой для развертывания спекуляции. Чтобы прибрать к рукам частные иранские транспортные конторы, авторезина стала выдаваться Красновым иранским купцам на условиях арендных договоров, предусматривающих равномерное погашение спекулятивной стоимости авторезины по мере пробега, а также оплаты стоимости автозапчастей. Договоры предусматривали право контроля со стороны советских органов эксплуатации автотранспорта и проверку путевых листов этих контор на перевозки. Указанные мероприятия дали возможность советским органам в Иране диктовать рынку высокий фрахт и иметь с этих операций колоссальные доходы.

Наличие военных контрольно-пропускных пунктов на шоссейных дорогах упрощало контроль за всеми перевозками иранских транспортных обществ. Таким путем осуществлялась спекуляция на принципе государственной монополии, хотя и без ее официального объявления.

Отдел охраны грузов был косвенно включен в эти операции, получив задание останавливать на дорогах автомашины, не имеющие советских путевых листов, и снимать с них автошины.

В итоге этих финансовых манипуляций Краснова к моменту окончания войны многие иранские купцы разорились, но зато подрывные мероприятия ТУДЕ и посольства бесперебойно финансировались за счет средств самого Ирана, вырученных на спекуляции с американскими грузами.

Своеобразный «хозрасчет» в политике, таким образом, соблюден. Все эти «достижения» Краснова стали возможны, конечно, благодаря только американскому снабжению. Не довольствуясь миллиардными доходами от этих операций, Краснов приумножил доходы, используя обратные рейсы автоколонн. На обратном пути от советской границы автоколонны брали частный груз или груз Жернового управления Ирана по рыночному фрахту. Навязанный советской монополией высокий фрахт позволял и на этих операциях иметь значительные прибыли.

— Война, войной, а прибыль прибылью, — говорил Краснов, потирая руки от удовольствия и подсчитывая миллиардные доходы. Проделав новую дырочку в лацкане пиджака, он нацепил очередной орден.

Подчеркнуто элегантный, среднего роста Краснов непрерывно находился в состоянии напряженной деятельности. В приемной его конторы всегда было много иранских купцов и разных просителей. Три стенографистки и несколько секретарш сбивались с ног. Краснов любил подчеркнуть, что он работник немалого масштаба и не мог отказать себе в удовольствии продиктовать телеграмму «самому» Микояну в присутствии сотрудника канцелярии. Конечно, нормально это надо было делать в кабинете непосредственно стенографистке. Больше того, диктовать телеграммы при сотрудниках, по законам спецчасти, не разрешалось, но Краснов нарушал это правило. Он выскакивал из кабинета с вдохновенно рассеянным видом, как поэт, которому снизошло с Парнаса новое блестящее четверостишие и у которого вдруг не оказалось под рукой бумаги, чтобы немедленно запечатлеть эти божественные строки.

— Марья Николаевна! — восклицал Краснов, — телеграмму Микояну.

Тренированная Марья Николаевна бросала работу и кидалась к машинке.

— Москва, Кремль, товарищу Микояну! — торжественно начинал Краснов и делал многозначительную паузу. После вступления излагалась сущность нового срочного спекулятивного мероприятия. Нередко подобные телеграммы затрагивали и пустяковые спекуляции — купцу Али Ахмедову надо отпустить четыре пары американских покрышек! Невероятно, но это факт — без разрешения самого Микояна Краснов не имел права включать новое лицо в орбиту снабжения ленд-лизовскими покрышками, даже в том случае, когда вопрос шел всего о нескольких штуках.

Недоверие к работникам на местах и бюрократизация доходили до того, что купец Али Ахмедов, находящийся в Тегеране, получал четыре покрышки только с согласия наркома Микояна. Неудивительно, что приемная Краснова всегда полна просителями, канцелярия напряженно работала, а в Москву ежедневно посылались сотни писем, телеграмм и радиосводок.

К чести Краснова, надо сказать, что он сумел скрывать от посетителей эту слабую сторону советской системы. Каждому иранцу, проникавшему в его кабинет, после долгого ожидания в приемной, Краснов являлся во всей мощи и блеске всесильного диктатора. Задержка в разрешении на отпуск четырех или ста покрышек оставалась для посетителей окутанной тайной. Под этой задержкой могло скрываться и личное нерасположение Краснова к просителю, и, конечно, его колоссальная занятость и, наконец… высшие политические соображения. Надо отдать должное способностям товарища Краснова: он умел за покрышками выжимать из просителей максимум для Советского Союза и не только денежной, но и политической. Когда Краснов отбыл в Советский Союз, то оставил по себе долго ненависть местного иранского купечества.

Краснова нельзя считать исключением в среде советских вельмож-хозяйственников: он является типичным для этой категории советских дельцов. Его можно было бы назвать маленьким паучком на службе у большого паука — государства-спекулянта.

Положение Краснова по отношению к Микояну было, конечно, незавидно, но если посмотреть, как использовал Краснов отпущенную ему крупицу власти, то паутина, сплетенная этим маленьким паучком, станет исключительным достижением человеческих способностей и человеческой подлости. Для того, чтобы подчинить и внушить страх перед всемогуществом системы, нужны ограничения хотя бы в виде запроса разрешения у Микояна на выдачу четырех покрышек. Нужно иметь выдающиеся организационные способности, чтобы Красновы стали мелкими винтиками, выполняющими одну и ту же дьявольскую работу заложения здорового мира и строительства мирового государства-рабовладельца.

Позднее, в 1948–1949 годы, в беседах с советским послом в Иране Садчиковым, я опять столкнулся с вопросом о советской спекуляции и миллиардных доходах. На этот раз вопрос стоял в плоскости сокрытия от иранского Министерства финансов факта спекулятивных прибылей от незаконных операций.

Яркий майский день 1945 года. Тегеранское радио сообщило о капитуляции Германии. Всю советскую колонию иранской столицы созвали на митинг. Большой сад при торговой миссии полон возбужденной толпой. Докладывал высокий сутуловатый полковник Р., на крыльце миссии устроили импровизированную трибуну, и речь была хорошо слышна всем.

— Победа! — громогласно начал докладчик. — Мы разбили Германию! Мы возвращаемся к мирному труду!

Я посмотрел на окружающих. К радости от окончании кровопролития примешивалось что-то… При упоминании о возвращении к мирному труду улыбки на многих лицах исчезли. Мирный труд означал возвращение на родину. До сегодняшнего дня каждый работник здесь не раз слышал от своего начальства страшную угрозу — «откомандировать на родину», — если нарушено какое-то правило или не выполнено какое-то приказание, — в ушах уже словно раздавался окрик-угроза: «В 24 часа откомандировать на родину!» Родина стала пугалом, и возвращение на родину — наказанием. Война закончилась, очевидно, все скоро вернутся домой. Это значит, сытая жизнь кончится, это значит, что надо будет снова голодать, жить в переполненных квартирах и строить новые осточертевшие пятилетки. Понятно, что улыбки исчезли у многих лиц.

— Наш народ победил, — продолжал докладчик, — но мы не можем успокоиться, мы должны быть бдительными. — Докладчик высоко поднял руку и еще раз повторил. — Да, мы должны быть бдительны!

В толпе уже никто не улыбался, было тихо.

— Мы должны и дальше развертывать нашу экономическую и политическую мощь, — гремел докладчик, — мы должны оказать поддержку нашим борющимся братьям. Китайские трудящиеся продолжают борьбу с империализмом, они ждут раскрепощения… Вопрос борьбы с Японией еще не разрешен, и Чан Кайши не может считаться нашим союзником.

Радость и возбуждение, невольно охватившие слушателей в начале митинга, постепенно развеялись. Перспектива новых войн, новых жертв и лишений ясно рисовались каждому. Дальше собрание шло, как полагается идти всякому советскому собранию. При упоминании имени товарища Сталина раздавались продолжительные аплодисменты. При упоминании о необходимости преодолевать трудности и «подтянуть пояса» тоже раздавались аплодисменты. Митинг закончился, сотрудники разошлись.

Все виденное и слышанное мной за полтора года, проведенные в Тегеране и Иранском Азербайджане, ясно говорило о том, что Иран вскоре будет ареной борьбы за власть. Вернувшись в Тегеран, я много слышал о том, что советские войска, временно занимавшие северный Иран, произвели тщательную геологическую разведку на нефть и что в Иранском Азербайджане, в провинциях Гилян и Мазандаран, разведка показала наличие больших запасов нефти. Воинские части проводили геологическую разведку под видом изысканий на воду и постройки артезианских колодцев, которые имели целью, конечно, облагодетельствовать бедное иранское население, страдавшее от недостатка воды в этих районах. Под этим предлогом составили подробную геологическую карту всего северного Ирана и оставалось найти способ для захвата исследованной территории. Такой попыткой как раз и была авантюра с организацией правительства Пешевари, о чем ниже.

Вскоре после капитуляции Германии генерала Зорина назначили председателем комиссии по репарациям с Германии, и он предложил мне ехать с ним. Одновременно посольство предложило остаться на работе в Иране. Мне не хотелось выполнять функции грабителя в Германии и я вздохнул с облегчением, когда из Москвы мне пришло распоряжение остаться в Иране. Сразу после этого я получил двухмесячную командировку в города Бендершах и Гарган: Бендершах «в прорыве» и я должен был наладить работу по ликвидации этого пункта.

Обстановка в провинции Мазандаран резко отличалась от обстановки в Азербайджане и работа советского консульства в Гаргане носила несколько иной характер. Дело в том, что во время коммунистического переворота в России большое количество туркмен, бывших русских поданных, перегнало свои стада на персидскую территорию и осело в Персии. По разным соображениям, советское правительство было заинтересовано в их возвращении. С одной стороны, наличие эмигрантов, не желавших возвращаться на родину, само по себе вредило престижу СССР на Востоке, с другой стороны, — у бежавших туркмен — большие стада и включение их в колхозы советской Средней Азии укрепило бы расшатанное хозяйство последних. Помимо этого, посольство было заинтересовано в вербовке среди туркменов агентуры для работы в Иране.

Консулом в Гаргане служил туркмен Алиев. Он обладал приятной, располагающей внешностью, получил хорошее образование и умел подойти к старикам-туркменам. По разным поводам Алиев устраивал приемы и встречи в консульстве.

Почетных гостей туркмен Алиев принимал в устланном дорогими коврами зале. Сидя по-восточному, на ковре, поджав ноги, облокотившись на шелковые подушки и попивая зеленый кок-чай с восточными сладостями или за азиатским жирным пловом, гости слушали сказочные речи о том, как хорошо теперь живется в Советском Союзе, как богато, сытно и свободно без эксплуатации и каких-либо притеснений живут в родной Туркмении. Старики приходили, слушали, пили и ели и все-таки сомневались: слишком убедительны были рассказы беглецов, которые постоянно просачивались из-за советской границы и рассказывали совершенно противоположные вещи.

В январе 1946 года меня вызвали в Тегеран к Христофору Георгиевичу Аганесяну, начальнику кадров посольства и одновременно генеральному консулу Советского Союза в Тегеране.

Генеральное консульство, как уже было сказано, помещалось в доме напротив советского посольства и играло роль главного вспомогательного учреждения по вербовке и укомплектованию советской агентурной сети в Иране.

Христофор Георгиевич, или Христик, как его звали за глаза сотрудники консульства и посольства, армянин по происхождению, выдвинулся из простых шоферов благодаря своему уму, беспринципности и недюжинным способностям. На него обратили внимание, как на человека исключительно способного в деле шпионажа.

Маленького роста, с впалой грудью и длинными, как у обезьяны, руками, Христик попал в институт Министерства иностранных дел уже в зрелом возрасте и после его окончания начал бурную карьеру в МИД. Его приемы в вербовке агентуры были просты и действенны. Вначале — любезное отношение, обычно через подставных лиц, наводящие разговоры, подарки, финансирование, обещание хорошей работы и т. д., позднее — запутывание и грубая, циничная эксплуатация на удочку жертвы.

Особенно любил Аганесян издеваться над старыми эмигрантами, поверившими в эволюцию Советского Союза. С этой категорией людей техника работы проста и хорошо разработана. Важно было только убедить эмигранта взять советский паспорт, после этого он мог годами дожидаться получения визы, попав в полную зависимость от генерального консула. С такой жертвой можно уже не стесняться и заставлять выполнять безвозмездно самые рискованные поручения.

Жена Аганесяна — миловидная армяночка, всегда прекрасно одетая, успешно фигурировала на официальных приемах и посольских пирушках.

Мастер руководства агентурой — Аганесян, так же твердо и грубо держал в своих длинных и цепких руках кадры сотрудников консульства и посольства. Несколько лет спустя, когда «прыжок Касенкиной»[9] взволновал умы советских работников и особенно работниц за границей, Аганесяну пришлось проявить свои способности.

Многие из сотрудников посольства и консульства слушали передачи радио «Голос Америки», но признаться в этом официально, конечно, никто не мог. Вскоре после передачи по радио рассказа Касенкиной было устроено собрание с докладом Аганесяна на тему «О бегстве врага народа Касенкиной». По версии Христика, получалось так, что русские белогвардейцы сначала завлекли наивную советскую учительницу, потом впрыснули дурманящее лекарство и насильно увезли.

— А как же объяснить прыжок из окна, — раздался из публики женский взволнованный голос.

Докладчик остановился и строго посмотрел в сторону голоса. В зале притихли голоса.

— Это вздор и обычное американское трюкачество, — сразу нашелся Христик и добавил, обращаясь к наивной сотруднице. — Вас попрошу зайти ко мне в консульство завтра утром.

— И имейте в виду, — обратился он снова к залу, что я излагаю вам дело так, как оно происходило в действительности, а не так, как преподносит лживая пресса и радио в погоне за сенсацией и распространением слухов, позорящих наш великий Советский Союз.

После многозначительного заявления собрание прошло совершенно гладко и закончилось принятием резолюции, клеймящей Оксану Касенкину.

Приехав в Тегеран, я явился в особняк, занимаемый консульством. Мне навстречу попались несколько иранцев, старавшихся незаметно выскользнуть из здания. Дежурный проверил кто я и пригласил меня пройти в кабинет генерального консула.

— Вам нужно выехать в Тавриз. Мы сейчас укрепляем кадры в Тавризе, — заговорил деловито Аганесян, — к власти пришли демократы, а мы им симпатизируем.

Я вспомнил отталкивающую внешность тавризского консула, возню в консульстве и составление геологической карты северного Ирана советскими оккупационными войсками. Переворот произошел в декабре 1945 года, и у меня с самого начала не было никаких сомнений относительно инициаторов этой провокации. Осторожный Аганесян даже в разговоре с работником посольства называл организацию марионеточного коммунистического правительства — «приходом к власти демократов», который Советский Союз только «симпатизирует».

Через день после этого разговора я подъезжал на автомобиле к городу Казвину на границе, разделяющей территорию правительства Пешевари от остального Ирана. С одной стороны шлагбаума стоял легкий танк и несколько солдат под командой офицера войск шаха, с другой стороны — такие же солдаты, но под командой человека в кожаной куртке. При виде кожаной куртки мне вспомнился 1918 год и комиссары того времени. Патруль войск Пешевари проверил мои документы и беспрепятственно пропустил.

Тавриз мне показался угрюмым. Многие магазины закрыты, толпа посерела, много людей в кепках и кожаных куртках. Консульство, всегда походившее на крепость, теперь похоже на штаб. Непрерывно звонили телефоны, бегали люди, у которых из-под курток торчали револьверы. По радио все время передавались какие-то донесения.

В одно из моих посещений консульства я встретился там с Пешевари. Я стоял, разговаривая с сотрудником консульства. Во двор консульства въехал автомобиль с тремя иранцами. Двое из них, я заметил, прятали под пальто автоматы. Из автомобиля вышел седой человек и, прихрамывая, вошел в консульство. Лицо человека было мне хорошо знакомо — я его раньше видел в Тегеране. Оказалось, что это и есть Пешевари — глава нового «революционного» правительства.

Проковыляв в приемную, Пешевари довольно подобострастно стал здороваться с сотрудниками, его тут же принял Красных.

В Тавризе меня прикомандировали к торгпредству, и по роду своей работы я общался с советником по экономическим вопросам консульства. Знакомство с различными материалами давало мне возможность быть в курсе финансовых, экономических и политических затруднений, с которыми столкнулось правительство Пешевари.

Вся революционная эпопея, а вернее авантюра переворота Пешевари, была затеяна московскими органами в интересах овладения иранской нефтью. Позднее иранское правительство именно в этом вопросе сумело политически обыграть Сталина.

Помимо экономических трудностей, неблагоприятным для Пешевари стало наличие достаточно авторитетного и устойчивого центрального правительства Шахиншаха. Классический рецепт захвата власти, проверенный на опыте с Россией, то есть овладение государственным банком и казначейством страны в самом начале восстания, в Иранском Азербайджане не мог быть осуществлен. Выполнить это основное требование было возможно только с захватом столицы. Захватить же столицу означало идти на риск столкновения с бывшими союзниками, на что Сталин не решился. Благодаря этому, Пешевари, «революционер на хозрасчете», с самого начала оказался в условиях финансового кризиса. Сам факт существования в Иране правительства шаха оказывало, несомненно, психологическое влияние на население. Крестьянство относилось пассивно к соблазну грабежа помещиков. Значительная часть купечества и предпринимателей устремилась на правительственную территорию. Даже в среде рабочих марионеточное правительство Пешевари не встречало сочувствия.

В этом положении Пешевари должен был укреплять свою финансово-экономическую базу и добывать средства на содержание своего правительственного аппарата и армии. Материальная поддержка, оказываемая со стороны СССР, являлась временным явлением, о чем и было заявлено Пешевари.

Таким образом, для правительства Пешевари оставался только путь увеличения налогов на население и, в первую очередь, на зажиточные предпринимательские круги. Подобные меры не могли быть популярными, но Пешевари вынужден был на это пойти. Увеличение налогов отрицательно сказалось на и без того невысоком престиже правительства. Расходы нарастали, а покрывать их становилось все труднее.

С целью покрытия сметного дефицита правительство Пешевари решило использовать продовольственные трудности центральной части Ирана, вызванные отторжением северных провинций Иранского Азербайджана и ввело систему обложения пошлиной в форме оплаты «джа-вазов» за право вывоза продовольствия за пределы Иранского Азербайджана. Северные провинции Азербайджана всегда снабжали центральные районы Ирана сельскохозяйственными продуктами и сырьем. Искусственное отторжение этих провинций привело к росту цен на сельскохозяйственные продукты в центральной части Ирана. Правительство Пешевари, при непосредственном участии торгпредства СССР широко это использовало.

Запасы зерна и других сельскохозяйственных продуктов скопились в северном Иране в руках отдельных помещиков еще со времени войны. Консул Красных оказал давление на Пешевари и в результате этого основанную часть перевозок продуктов передали советскому акционерному обществу «Ирансовтранс». Фактически это фиктивное акционерное общество работало, как транспортный отдел торгпредства, эксплуатируя 200 автомашин «Студебекер», переданных по ленд-лизу. Этим, в какой-то мере, посольство пыталось компенсировать свои затраты на организацию «демократического движения» в Иранском Азербайджане.

Советское правительство через посольство в Иране, хотя и старалось внедрить принцип «хозрасчета», но вынуждено оказывать финансовую поддержку своему детищу — правительству Пешевари, в отделение банка которого были вложены крупные суммы через Русско-Иранский банк.

Все эти трудности сказались не сразу. Когда я приехал в Тавриз, консул Красных, несший главную ответственность за готовившуюся Советами еще в 1943–1944 годах авантюру, был полон самых радужных надежд.

Консульство, как я уже сказал, являлось фактическим штабом, руководившим действиями Пешевари. Радиостанция консульства находилась в непрерывной связи с посольством в Тегеране и Министерством иностранных дел СССР. Персонал консульства был подобран в основном из уроженцев Советского Азербайджана. Первые помощники Красных азербайджанцы — Саид Заде и Меликов. На периферии аппарат консульства возглавлялся советскими азербайджанцами Ашумовым и Аликперовым. В подчинении этих людей находилась вся агентура, завезена еще раньше из СССР азербайджанцем Мирзой Ибрагимовым, занимавшим ранее немаловажный пост — заместителя председателя Совета народных комиссаров советского Азербайджана.

Вопросами пропаганды ведал азербайджанец Гаджиев. Этот живой, пронырливый человек, совмещал должности председателя месткома советской колонии в Тавризе, директора отделения Международной книги (имевший магазин в Тавризе), руководителя отделения Госстраха и уполномоченного Союзэкспортфильм.

Главным врачом в советской больнице в Тавризе был азербайджанец Самедов, игравший далеко не последнюю роль в политической игре консульства. Фактически, за исключением самого Красных, спецотдела и охраны, все руководящие посты занимали советские кавказцы.

Если сердце и мозг правительства Пешевари — советское консульство, то центр самого консульства — спецотдел. Возглавлял отдел подозрительный и нелюдимый Трегубов. Окна спецотдела были заключены в толстые тюремного вида решетки, особая секретная сигнализация, сложная система запоров входной железной двери дополняли устройство спецотдела, напоминающего скорее не рабочее помещение, а хранилище-сейф. Днем в трех комнатах отдела душно из-за плохой вентиляции и постоянного запаха жженого сургуча, которым запечатывали пакеты с секретной почтой. Особые меры предосторожности были предусмотрены на случай внезапного налета. В отделе устанавливалось круглосуточное дежурство, дежурный в ночное время обязан выполнять специальную инструкцию. В случае тревоги он должен сжечь все документы, находящиеся в сейфе. Дежурный запирался в помещении спецотдела изнутри системой запоров и в ночное время даже начальник спецотдела не мог проникнуть в помещение без ведома дежурного. Для быстрого уничтожения, в случае тревоги, документов, в спецотделе хранилась специальная горючая жидкость, которая в короткое время могла превратить комнату-сейф с документами в пылающую печь. Личная охрана консульства была хорошо вооружена. Помимо этого, в консульстве хранился запас оружия, включая автоматы и ручные гранаты, достаточный для вооружения двух взводов.

Консульство так и не подверглось вооруженному налету, но если бы налет и произошел, то, можно сказать с уверенностью, что в руки налетчиков не попало бы ни одного документа, компрометирующего советское правительство, хотя их, конечно, было неизмеримо больше, чем, скажем, в англо-иранской нефтяной компании, застигнутой врасплох иранскими властями несколько лет спустя.

По мере увеличения трудностей и роста недовольства Мининдела довольное выражение стало исчезать с лица Красных. Расчеты Москвы на проникновение депутатов от Иранского Азербайджана в меджлис и на захват ими решающих позиций — не оправдались, и представители революционного Азербайджана, благодаря твердости депутатов центральных правительственных районов, оказались в изолированном положении.

Искусственно поднятая московской агентурой революционная волна сама собой спадала, а революционеры с катастрофической быстротой разлагались.

Однажды я получил задание выехать в город Ардебиль, чтобы установить причины задержки с вывозом зерна из этого богатого сельскохозяйственного района. Вместе со мной поехал сотрудник консульства М. проверить деятельность двух советских агентов, работавших в партийной организации ТУДЕ в Ардебиле.

Одной из значительных фигур в Ардебиле был также советский азербайджанец, майор государственной безопасности Бабаев. По приезде в Ардебиль, мы остановились в местной гостинице, куда зашел и Бабаев. В моем присутствии он сделал подробную информацию о партийных и экономических вопросах. Касаясь положения в партийной организации, он жаловался на местных партийцев и представителей из Баку. Из его слов вытекало, что экспроприация зажиточных групп населения себя исчерпала, что зачастую конфискованные ценности расхищаются. Бабаев привел пример: недавно у одного помещика реквизировали бриллианты, а через несколько дней он увидел их на любовнице одного из местных партийцев.

— Приходится заниматься и этими делами, — продолжал Бабаев, — вынужден был устроить у себя в кабинете люк, туда кое-кого упрятал навсегда, — хвастливо заявил он.

Я вгляделся в холеное, откормленное лицо этого человека. Пушистые усы делали его похожим на кота. В маленьких глазах не было и капли жалости или сомнения в своей абсолютной правоте.

Мой спутник поспешил перевести разговор на другую тему, сказав, что об упорядочении работы они поговорят позднее.

Четвертого апреля 1946 года Красных сообщил о подписании соглашения, заключенного между советским правительством и Ираном о создании Смешанного Совето-Иранского Акционерного Общества по разработке нефти в северном Иране, 51 % акций предоставлялось Советскому Союзу. Фактически это означало передачу СССР права концессии, прикрытой излюбленно Советами формой — смешанного общества. В руки Советскому Союзу переходила вся северная иранская нефть.

С иранской стороны соглашение подписал премьер Кавам ас-Салтане. В соглашении оговаривалось, что оно вступает в силу после ратификации меджлисом. Советское правительство, казалось, достигло этим договором своей главной цели — овладения северо-иранской нефтью. Но в этом соглашении оказалась весьма серьезная оговорка — утверждение меджлиса, что означало задержку немедленных практических действий советской стороны и не устраивало, ни консульство, ни Пешевари. Хитрый Кавам этой оговоркой выиграл время, что при общей политико-экономической ситуации не устраивало правителей Азербайджана.

Договор о создании смешанного общества так и не был ратифицирован меджлисом, а после вывода советских войск и выступления армии шаха в декабре 1946 года коммунистическая авантюра в Иранском Азербайджане лопнула.

Через несколько дней после подписания договора о нефти Красных получил из Москвы уведомление о выводе советских войск из Ирана и предложение предпринять соответствующие мероприятия с правительством Пешевари. Красных вызвал Пешевари к себе в кабинет и в присутствии работников консульства сообщил премьеру эту печальную для него новость. Одновременно Пешевари получил задание обеспечить вывоз в СССР двух тысяч тонн табаку и десяти тысяч тонн пшеницы.

Для выполнения этого срочного правительственного задания, которому придавалось особое значение, прибыл некий Агеев с полномочиями от Микояна. Консульство перестало напоминать штаб, руководящий революционной работой. Агеев поднял всех на ноги для быстрейшего выкачивания из северного Ирана табака и зерна. Собирались совещания, сыпались директивы, создавалась обычная советская шумиха, неизбежная при проведении таких экстренных, особых заданий.

Вскоре население Азербайджана с удовольствием наблюдало эвакуацию советских оккупационных войск. По дорогам Тавриза ползли гигантские КВ (Клим Ворошилов) с высоко поднятыми жерлами пушек, двигалась пехота на самоходах.

— Русские друзья уходят! — иронически говорили иранцы.

Работники правительства Пешевари приуныли. Переменился и тон советской пропаганды, говорили уже не о революции, а о выгодах экономического сближения с Советским Союзом.

На фоне мрачной «революционной» действительности Иранского Азербайджана промелькнул один инцидент, внесший некоторое оживление в тусклое бытие повседневного. На горизонте Тавриза появилась группа американцев.

С моим служащим, довольно общительным человеком, мы как-то зашли в фешенебельный ресторан Тавриза — «Хуршит». Мой спутник некий Виктор Михайлович Табаков — директор фиктивного акционерного общества, сокращенно именуемого «Ирансовтранс» (Ирано-советский транспорт). Табаков был старый коммунист, друг Калинина.

Во время ужина в ресторане, к нашему удивлению, зашла компания американцев из семи человек и среди них полковник американской службы в форме и с многочисленными ленточками наград на груди. Появление американцев в «демократическом» Тавризе уже само по себе необычное. Табаков потягивал рюмку за рюмкой и одновременно прислушивался к тому, о чем говорили между собой американцы. Надо сказать, что Табаков был по специальности химик и во время войны ездил в длительную командировку в США, где прилежно изучал английский язык и довольно прилично понимал его.

Началось с того, что американцы стали подшучивать над советским шампанским, которое они усердно пили. Советское шампанское не было «мягким» и уступало заграничным маркам. Американцы, громко смеясь, иронически восклицали, что они никогда в жизни не пили такого хорошего шампанского.

Потом они начали развлекаться игрой-пари. Ставили рядом два пустых стакана, клали в один стакан яйцо и, дуя в стакан, старались воздухом вытолкнуть его в другой стакан. Я сидел и с некоторой досадой думал о том, что жизнь в Америке легка и люди не ощущают ежечасно неусыпной «заботы» над собой партии и правительства. На Табакова это веселье произвело угнетающее впечатление, он краснел все больше и больше и с трудом сдерживал накипавшую злобу. Закончив развлекаться игрой, американцы на ломанном русском языке запели «Очи черные». Среди нестройного хора выделялся один голос, певший без всякого акцента. Потом американцы запели русский гимн «Боже, царя храни». Тут Табаков взорвался, он вскочил и с перекошенным от ненависти лицом завопил:

— Добро еще петь бы умели, а то лаете, как собаки! Молодой американец, сидевший до этого к нам спиной, обернулся и на чистом русском языке спокойно ответил:

— Если вы поете лучше, то спойте на этой вот эстраде, а мы вас с удовольствием послушаем, — и сделал жест в сторону эстрады.

Я с трудом усадил Табакова на место. Американец обернулся к своим и что-то сказал по-английски, очевидно, передав смысл выкрика Табакова.

Пожилой полковник возмутился и, обернувшись к нам, указал на ленточки наград на груди. Среди них оказалась и советская награда — орден, насколько помню, Богдана Хмельницкого. Я счел нужным извиниться за Табакова, и, пожав руку полковнику, уговорил Табакова уйти из ресторана, а американцы продолжили веселиться. На другой день Табаков доложил Красных о случившемся, а главное, о появлении в Тавризе американцев. Позднее Табаков мне передал, что полковник оказался военным атташе из Тегерана, а хорошо говоривший по-русски — американец русского происхождения князем Гагариным.

Красных не удовлетворился докладом Табакова, вызвал и меня. Интересовался он не столько инцидентом, сколько тем, как вели себя американцы вообще в Тавризе и не слышал ли я что-либо о цели их приезда.

Анализируя теперь все события того времени, я прихожу к выводу, что в 1946 году советское правительство не намеривалось обострять отношения в Иране, рискуя возникновением конфликта с союзниками. Это сказывалось в директивах Министерства иностранных дел. Главное внимание обращалось на Китай, очевидно, до периода, пока Чан Кайши не будет окончательно сломлен и не восторжествует Мао Цзэдун. Ставка была сделана на то, что Пешевари и ТУДЕ найдут опору в широких кругах населения и что правительство шаха растеряется и в этом случае можно будет осуществить коммунистический переворот в Тегеране без прямого вмешательства советских войск. Этого не произошло. Все докладные записки, посылаемые консульством в Министерство иностранных дел СССР, не делая прямых выводов, рисовали неблагоприятную картину, из которой ясно, что армия правительства Пешевари, предоставленная своим собственным силам, столкновения с войсками шаха не выдержит.

Обращение правительства шаха с жалобой в Объединенные Нации в создавшихся условиях предрешило ход событий. Советскому Союзу выгоднее получить концессию на нефть от легального правительства и отложить политический захват северного Ирана на неопределенное время. Тем не менее, соглашаясь на вывод советских войск, Москва оговорила, что после их ухода в Азербайджане останется дружественное СССР правительство Пешевари.

В соглашении же о нефти обусловливалось, что ратификация не должна откладываться более, чем на семь месяцев, считая с марта 1946 года. В обоих этих пунктах правительство шаха сумело обыграть советскую дипломатию.

Все эти неудачи советской политики не мешали советским корреспондентам приезжать в Тавриз и писать бодрые, хвалебные статьи о деятельности дружественного правительства. Корреспонденты В. Медведев и Новохат-ный усиленно собирали пропагандный материал и, если бы можно было верить их корреспонденциям, то обстановка не предвещала столь быстрого и бесславного конца азербайджанской авантюры. Статьи обоих корреспондентов писались не только для Советского Союза, но и для иранской прессы — коммунистической и официально нейтральной. Во всяком случае, эти статьи пристраивались одним из «иранских друзей».

Ноябрьские торжества прошли в консульстве подавленно. Чувствовалась нависшая угроза. Красных заметно нервничал. Невольно вспоминаю неприятный эпизод, участником которого мне пришлось быть. К сожалению, эпизод этот характерен не только для этого случая.

Вечер 7 ноября был устроен в клубе советского консульства, где собралась почти вся советская колония. За ужином выпили, развеселились и стали танцевать. Душой вечера была Женя — молодая сотрудница консульства. Хорошенькая, веселая и остроумная, она много танцевала, танцевал с ней и я. В разгар вечера Женя куда-то исчезла. Я пошел ее искать, чтобы пригласить на очередной танец. В одной из комнат второго этажа я услышал голоса и вошел. Красных сидел на диване рядом с Женей. Возбужденный и, как обычно после выпивки, лиловато-красный, консул что-то говорил, близко наклонившись к молодой женщине. Когда я вошел, в глазах Жени блеснула радость. Красных осекся на полуслове и уставил на меня свои мутные глаза. Я хотел было извиниться и выйти, как Красных подчеркнуто внятно и раздельно изрек:

— А знаете ли вы, товарищ Васильев, что я имею право, любого и, в частности, вас, откомандировать на родину в течение 24 часов.

Я видел, как вспыхнула Женя, но сдержалась и посмотрела на меня, как бы прося не делать скандала.

— Я в курсе вашей компетентности, товарищ консул, — сухо ответил я, — но мне не совсем понятно, почему вы об этом вспомнили именно сейчас. И с этим я ушел. Вскоре в зале появилась и Женя, заметно расстроенная. Веселье скоро закончилось, и гости раньше обычного разошлись по домам.

Красных не откомандировал меня на родину, но наши отношения после этого вечера стали натянутыми.

Несмотря на нарастающую нервозность, в ноябре 1946 года в советском консульстве в Тавризе все же не ждали открытого выступления войск правительства шаха против правительства Пешевари. Но о подготовке к выступлению ходили слухи. Советских войск уже не было. Сразу встал вопрос, как на это будет реагировать Москва, введут ли их снова, пойдет ли Кремль на открытый международный конфликт? Консул не находил себе места, еще больше был встревожен Пешевари, и этому удивляться не приходилось: на карту у него поставлена не только карьера, но и жизнь. Советские посольские органы скептически смотрели на возможность сопротивления со стороны местных войск против правительственных войск шаха. Если бы армия Пешевари могла продержаться короткое время, ее можно было бы подкрепить «добровольцами» из советского Азербайджана и тогда борьба стала бы возможной. Но на стойкое сопротивление солдат Пешевари рассчитывать было нельзя. Эта точка зрения господствовала, и Кремль дал установку эвакуировать «своих людей» в Советский Союз.

В принятии этого решения, конечно, меньше всего учитывались интересы самих иранских азербайджанцев. Не их, в этом случае жалели, а считались с тем, что в создавшейся обстановке они сами не станут сражаться за правительство Пешевари и что более целесообразно спасти имеющиеся кадры от полного разгрома и сохранить их как резерв для будущего на территории СССР.

— Нам не удалось сколотить в Иранском Азербайджане сколь-нибудь крепкие партийные кадры, — констатировал генеральный консул Красных.

Решение об эвакуации застало приспешников Пешевари врасплох, началась страшная паника среди кадров агентуры обреченного правительства.

Директива Кремля гласила: «Бой с войсками шаха не принимать» и добавляла: «Все верных сторонников правительства Пешевари, которым угрожает расправа, перебросить в СССР через Джульфу Иранскую, где в течение трех дней будет «открытая граница», т. е. обеспеченный переход без соблюдения пограничных формальностей.

В течение нескольких дней, решившие бежать в СССР должны ликвидировать свои дела и выбраться за пределы Ирана. Большинство уезжающих знали о тяжелом продовольственном и материальном положении в СССР. Начались поспешные сборы. Транспорта не хватало. Люди бросали накопленное годами добро и устремлялись пешком на Джульфу. Успевшие реализовать имущество или нажиться на революции, по своей наивности скупали золото, думая обеспечить себе безбедную жизнь в СССР, но их надежда провести золото в Советский Союз оказалась иллюзией, прибывших на границу подвергли обыску и все ценности отобрали.

По данным консульства, через открытую границу в Джульфе Советской прошло в СССР свыше двадцати тысячи иранских азербайджанцев. Это были люди, активно поддерживающие режим Пешевари и не желавшие остаться на родине.

Почти через два года в кулуарах посольства СССР в Тегеране появилось полуофициальное сообщение, что Пешевари погиб где-то около Баку во время автомобильной катастрофы и с почестями похоронен в Баку. По этой же версии посольства, автомобильная катастрофа произошла преднамеренно (шофера напоили). Так бесславно закончился советский «революционный» эксперимент в Иранском Азербайджане.

Пожалуй, иранцы могли бы забыть об этом мрачном эксперименте, но посольство СССР в Иране этому препятствует: регулярно подпольная радиостанция приспешников Пешевари посылает угрозы в эфир: мы еще придем! Оправдаются ли эти угрозы — решат действия правительства Пешевари.

В дни бегства сторонников Пешевари советское консульство превратилось в крепость, готовую к длительной осаде. На крыше расставлены пулеметы, ворота забаррикадированы, группа ответственных работников день и ночь несет вооруженную охрану. Консулу Красных мерещится трагическая судьба Грибоедова.

В один из декабрьских вечеров войска шаха заняли город. Консульство напряженно ждало дальнейших событий. Боялись вооруженного налета, боялись, что толпа жителей города ворвется в Консульство. Этого не произошло, и в городе было подозрительно тихо. Обманутый этой тишиной, начальник транспортного отдела торговой миссии, некий Облов, вышел из здания Консульства, чтобы проведать семью на квартире, находившейся на расстоянии ста метров от Консульства. Не успел он отойти от Консульства, как на него напали несколько иранцев, он получил сокрушительный удар.

— За что? — только успел он выкрикнуть, как вместо ответа получил новый удар в переносицу, и неизвестные скрылись так же быстро, как и появились. Впоследствии оказалось, что Облова приняли за генерального консула Красных, на которого Облов несколько походил внешностью.

Через день работники Консульства могли наблюдать, как население с остервенением громило здания, занимаемые органами правительства Пешевари и ТУДЕ. Не успевшие бежать «демократы» пытались найти спасения от разъяренной толпы в помещении торговой миссии, но в этом случае миссия предпочла соблюдать нейтралитет и обманутым несчастным людям двери не открыла. Правда, консул воспользовался уважением иранцев к советскому лечебному учреждению и дал распоряжение директору больницы Самедову принять под видом больных пятнадцать таких, не успевших бежать «демократов».

Через несколько дней я узнал, что в больнице отлеживается сам начальник СМЕРШ войска Пешевари Бабаев. Мне стало любопытно увидеть этого человека в новых условиях. В палате № 24 я нашел испуганного человека, под фамилией Иванов. Отсутствие черных пушистых усов и робкий бегающий взгляд несколько изменили внешность, но Бабаев остался Бабаевым.

— Нужно скорее выбираться из проклятого Ирана, — сказал он моему спутнику.

Положение этого мнимого больного было не из приятных: многочисленные родственники погибших от руки СМЕРШ войск Пешевари, в случае обнаружения Бабаева, не замедлили бы с расправой. Позднее я случайно узнал характерный конец этой типичной для советской заграничной работы истории. Спустя две недели после этих событий генеральный консул Красных погрузил Бабаева во вместительный багажник своего автомобиля и под покровом дипломатической неприкосновенности государственного флата СССР, вывез его через Джульфу Советскую за пределы Ирана.

Корреспондент ТАСС Медведев позднее писал в журнале «Новое время» и проливал крокодиловы слезы над несчастными семьями демократов, оставшихся без мужей и отцов, и вынужденных собирать милостыню для своего пропитания. Кстати сказать, свою приверженность к демократии Медведев, под разными литературными псевдонимами, доказывал не только статьями в «Новом времени»: он был частым гостем у курдов. Пытался насаждать «демократию» среди этого воинственного народа.

Вскоре после восстановления законного порядка, в Тавриз приехал шах. Я наблюдал его въезд с балкона торговой миссии. Открытый автомобиль шаха медленно двигался, окруженный восторженной встречающей его толпой. Люди шли за автомобилем, держась за его борта. Многие становились на колени. Молодой шах, сидя в открытой машине, приветствовал население Тавриза. Радостными криками, подлинным ликованием встретило население своего шаха.

Это не было похоже на то, как премьер «демократического» правительства Пешевари приезжал крадучись, под охраной автоматов в консульство. Это не было также похоже на то, как по онемевшим мертвым улицам Москвы проносятся черные бронированные автомобили с кремлевскими владыками. Это было что-то совсем иное, настоящее, наивное и трогательное. В город, только что бывший в руках мятежников, шах въезжал так, как Сталин не посмел никогда въехать в принадлежащую ему четверть века Москву. Зрелище это меня поразило до глубины души.