Пути советского империализма. Советская экономическая система и основа внешней политики СССР

Глава VI «Шахсей-Вахсей»[8]

Работа моя в Тегеране вылилась в форму нудной бюро-кратической канители. С раннего утра и до 12 часов ночи я тонул в море бумаг, не видя непосредственной оперативной работы. Радиограммы в Москву достигали метровой длины. Из Москвы получались непрерывные радиотелеграфные указания, запросы и напоминания, требующие «спешных», «экстренных», «немедленных» ответов. Несмотря на весь этот чудовищный бумажный поток, а возможно и благодаря этому, грузы засылались не по назначению, задерживались в пути, а оборудование приходило на место некомплектно.

Многие вечера, иногда свободные от работы, уходили на собрания, и тогда бумажная волокита заменялась словесной.

В 1944 году Красная армия успешно продвигалась вперед, и победа казалась не за горами.

Советскому посольству в Иране по директивам Москвы предлагалось уделять еще больше внимания внутренним делам Ирана и подготовке захвата Иранского Азербайджана. Деятельность агентуры заметно активизировалась.

Стоя в стороне от этого рода деятельности посольства, я, тем не менее, все время чувствовал ее усиление. Однажды в ресторане «Напери», в одном из тех, где разрешалось бывать сотрудникам посольства, за одним из столиков я увидел советника посольства в обществе неизвестного мне человека. Они вели деловой разговор за ужином. Я сидел за соседним столиком. Позднее X. пригласил меня присоединиться к ним и представил мне незнакомца.

— Наш иранский друг К., — и улыбнулся. Завязалась малозначащая общая беседа о политических настроениях в Иране. Вскоре советника вызвали к телефону, а я продолжал беседу с «иранским другом», говорившим по-русски со слегка заметным восточным акцентом. Мне стало очевидным, что «иранский друг» советника один из доверенных агентов посольства. Мне было интересно понять его психологию.

Маленький сухой желтый человек, подобострастно вежливый с советником, перенес свое вкрадчивое подобострастие и на меня. Из разговора выяснилось, что агент — персидский подданный, член партии ТУДЕ, работник персидских профсоюзов.

В Персии было мало пролетариата и работа советской агентуры в этой области сосредоточивалась главным образом на двух главных объектах: текстильном центре в городе Исфагане и в среде железнодорожных рабочих. Мой собеседник работал среди рабочих в Исфагане. Он поведал мне, что руководящие деятели профессиональных союзов в большинстве состоят членами партии ТУДЕ, но что среди рабочих преобладают националистические и религиозные настроения. Он глубокомысленно и с пафосом заявил, что работу в широком масштабе можно вести на национально-освободительной базе, сочетая ее с задачами ТУДЕ. Нового в этом для меня ничего не было.

Я уже знал раньше, что в посольских информациях, направляемых в Москву, этому вопросу уделялось особое внимание.

«Иранский друг» заметил, что профсоюзы не имеют достаточных средств для обширной воспитательной пропаганды и расширения профсоюзного движения.

— Только на профсоюзные взносы эту работу осуществить нельзя, — заявил он.

— Откуда же взять средства? — задал я намеренно наивный вопрос.

— Источники найдутся. Дело все в организации и в качестве нашей работы. Нас поддерживают «либеральные круги», — рассмеявшись, ответил иранский «активист», подогретый вином.

Я посмотрел на энергичное, умное лицо и подумал: что это, просто продавшийся человек или в нем есть элементы идейности? Ведь в начале революции коммунизм поддерживался фанатически настроенными сторонниками. Может быть, и этот «друг» принадлежит к этой категории?

— А как вы оцениваете прожиточный минимум крестьянства и рабочих Ирана, — спросил я, думая выяснить его осведомленность в этом вопросе.

— В Иране процветает открытый грабеж крестьянства, — ответил он насупившись. Безземельные и малоземельные крестьяне арендуют у помещиков землю на условиях уплаты натурой в среднем 30–40 % урожая, а средний рабочий зарабатывает ничтожно мало от 100 до 120 туманов в месяц.

Я мысленно сопоставил этот «грабеж» с «добровольными» поставками колхозниками сельскохозяйственных продуктов государству по ценам, равным 5-10 % рыночным, и вынужденное содержание громоздкого, ненужного колхозникам, административного аппарата колхозов.

Картина с положением рабочих в СССР столь же безотрадна. Покупательская способность товаров военного времени в переводе на товары широкого потребления в десять раз превосходила покупательскую стоимость советского довоенного рубля. Это значит, что иранский рабочий в среднем зарабатывает 1000–1200 советских довоенных рублей в месяц, т. е. в три раза больше среднего квалифицированного рабочего в довоенном СССР.

— Насколько хуже, по вашему мнению, положение персидского рабочего по сравнению с положением советского рабочего? — спросил я, закончив свои соображения.

Мне показалось, что мой собеседник взглянул на меня недоумевающее и я пожалел, что задал этот вопрос.

— Иранские рабочие не скоро добьются такого благополучия, как в СССР, — ответил он, задумавшись. — Отсутствие безработицы, наличие больниц, всеобщего бесплатного обучения и домов отдыха, — этого нам достигнуть нелегко. Иранский рабочий и крестьянин в понимании наших капиталистов — скот. Это унижение хуже, чем любая эксплуатация. И это будет продолжаться, пока существует власть шаха.

Последнее замечание «иранского друга» приближалось к истине, с той существенной поправкой, что в СССР в униженном положении находится все население, рабочие же по отношению к другим имеют только видимость социально-экономического преимущества. Мне хотелось продлить беседу дальше и все-таки понять, во имя чего, кроме советских денег, этот человек готовит своей стране страшную судьбу России. Иранец стал явно уклоняться от прямых ответов, да к тому же и советник вскоре вернулся. Дальнейший разговор перестал быть для меня интересным, и мы распрощались. Лишний раз я убедился, что нормальных человеческих отношений между советским работником и персидским подданным, даже членом прокоммунистической партии ТУДЕ, быть не может. Даже партийные работники, подготавливающие революцию и захват власти в Персии, лишены возможности по-человечески сблизиться и поговорить с местными товарищами по работе. Вся жизнь этих людей шла в рамках исполнения очередных инструкций в атмосфере недоверия и подозрительности, в условиях постоянного придирчивого контроля сверху. Это был какой-то мираж, вместо действительности, как будто все, к чему прикасалась рука коммунизма, теряло свое лицо и делалось только «подотчетным номером».

До некоторой степени характерной в этом отношении мне представлялась фигура директора Международной книги в Тегеране Григория Васильевича Ищенко. В прошлом работник НКВД, Ищенко свободное время посвятил охоте в горах на джейранов и беспробудному пьянству в обществе посольских работников аппарата военного атташе. Казалось бы, коммунист, директор учреждения, через которое шла значительная часть пропагадных материалов, должен соответствовать своему назначению и гореть идейным пламенем коммунистического пафоса. Очевидно, Ищенко имел основание уклоняться от проявления излишнего энтузиазма и предпочитал отводить душу в горах или за бутылкой. Очевидно, и он только простой мертвый винтик в хорошо рассчитанном и хорошо управляемом механизме.

Немудрено, что на участившихся политических собраниях докладчики все больше упоминали об инертности, о недостаточной «бдительности», а мероприятия посольства сводились к созданию платной агентуры и разжиганию религиозных и национальных настроений среди иранцев. Коммунизм, как идея, дискредитировал себя на практике в СССР и стал все больше терять почву в Иране. Зато коммунизм, как организующая сила для осуществления заговора, имея гигантскую материальную базу, создал аппарат и приобрел опыт в использовании слабых сторон своего противника. Последнее облегчалось тем, что противник неуклонно этому способствовал своей пассивностью, не принимая никаких контрпропагандных мер, толкая тем самым в коммунистическую пропасть.

На эти размышления меня навела беседа с представителем персидских рабочих.

Через несколько дней я обратился к Зорину с просьбой перевести на оперативную работу. Бюрократическая рутина советского центра и общее ощущение безысходности меня угнетали. Зорин несколько удивился, но после короткого размышления предложил мне ехать на самый трудный, в его понимании, участок работы в Миане.

Миане был тем пунктом, до которого доходила железная дорога с юга через Тегеран и дальше на Кавказ. От Миане до Тавриза шла шоссейная дорога, от Тавриза до Джульфы Советской начинался снова железнодорожный путь, обслуживаемый советским железнодорожным подвижным составом. Поэтому в Миане устроили большой перевалочный пункт грузов ленд-лиза. В этом пункте образовывался завал грузов. Через Миане производилась переброска боеприпасов, бронированных автомобилей «Скауткар», отправляемых дальше своим ходом, а также большое количество продовольствия и металлов.

Контора в Миане занимала помещения, построенные иранцами на территории железнодорожной станции для железнодорожных служащих. Некоторые дома были еще недостроены и только наскоро приспособлены под канцелярии и жилье. Кругом этих домов — громадная площадь в несколько квадратных километров окружена забором из колючей проволоки и там грудами лежали товары ленд-лиза, частично просто покрытые брезентом, частично под временными навесами.

Сам городок небольшой, но с традиционным большим базаром, напоминавшим в миниатюре тегеранский. Несколько мечетей, несколько убогих гостиниц и грязная центральная улица дополняли картину этого городка.

В одной из этих убогих гостиниц я и нашел приют в комнате с земляным полом, застланным циновками, на втором этаже, прямо над пивной, занимавшей весь нижний этаж.

Центральная улица города своими двухэтажными домами и не плохими магазинами до некоторой степени напоминала европейскую. Другие улочки веером раскинулись в стороны, застроенные типично восточными домами, спрятавшимися за глиняными заборами. На улицах Миане не попадались иранские женщины без чадры, как это часто можно было видеть в Тегеране, а сами чадры выглядели строже и непроницаемей, чем в иранской столице.

Аппарат конторы состоял из 15 человек советских работников и нескольких сот человек грузчиков, бригадиров и учетчиков-иранцев.

Руководителя конторы вскоре после моего приезда сменили, и мне пришлось работать заместителем некоего полковника Волкова, типичного представителя советской военной бюрократии не слишком большого калибра. Ниже среднего роста, плотный, с русыми волосами и невыразительным лицом — Волков отслужил 25 лет в Красной армии и дослужился до звания полковника. Вся его несложная психология определялась стремлением получить при уходе в отставку генеральский чин, получать пенсию, равную полному окладу, построить дачку и ловить рыбу на покое.

Ответственность за «проклятый» ленд-лизовский груз, напоминания и требования Москвы и Тегерана держали его в состоянии непрерывного испуга и часто повергали в мрачное отчаяние. В любой момент, в его представлении, могло произойти что-то такое, что заставить распрощаться с мечтой о генеральском мундире, дачке, рыбной ловле и даже со свободой.

Служащие конторы Миане работали обычно с 7 часов утра до 12 часов ночи, не исключая и воскресных дней, и все-таки не справлялись с потоком бумажного моря.

Мнительный полковник Волков, после трудового дня в канцелярии, не знал покоя и ночью. Охрана складов, состоящая из только что мобилизованных безусых красноармейцев, была не надежна, а бедные иранские рабочие склонны к воровству. Приемы борьбы с этим злом у боязливого полковника были не затейливы. Иногда ночью он пробирался на склад прятался под брезент, надеясь собственноручно поймать злоумышленников. Очевидно, воры были об этом осведомлены и не попадались в руки полковника. Позднее было раскрыто два случая хищения, оба окончившиеся трагически, но об этом ниже.

В Миане мне удалось провести мероприятия, улучшившие работу пункта, и этим даже заслужить благодарность от Зорина.

Ознакомившись с постановкой дела, я понял, что Москва стремилась к скорейшему вывозу грузов на территорию СССР. Грузы, поступающие в Миане по железной дороге, перегружались затем на автомобили для переброски их в Джульфу. Железнодорожная станция «Джульфа Советская» находилась, примерно, в 350 километрах от Миане на советской территории и называлась «Советской» в отличие от одноименной железнодорожной станции — «Джульфа Иранская», расположенной через реку напротив.

Система переотправки грузов колоннами автомашин в «Джульфу Советскую» называлась «вертушкой», так как машины порожняком возвращались обратно за новым грузом, и главным назначением «вертушки» была скорейшая переброска ленд-лиза на советскую территорию. Этого требовали директивы, получаемые из Москвы и Тегерана, что объяснялось, очевидно, неуверенностью коммунистического правительства и прочности дружеских отношений с союзниками.

На пути скорейшей переброски грузов из Миане в «Джульфу Советскую», помимо недостаточного количества автомашин, стояло препятствие, порожденное исключительно советским бюрократизмом и затруднявшее работу. По договору о ленд-лизе, заключенному между США и СССР, американский груз считался переданным Советскому Союзу в момент его погрузки на корабли в американских портах. Ни гибель в пути, в море, ни потери во время перегрузок на суше — не касались американцев.

Небольшой американский штат в Бендершахпуре и Хо-ремшахре, выписывая накладные на погруженные вагоны, часто ошибался, и вместо вагона с сахаром в Миане приходил вагон с мукой, и наоборот. С точки зрения американцев, ошибка с оформлением отдельной железнодорожной накладной не играла роли, так как общее количество поступившего на пароходе груза, в итоге всей отгрузки, оказывалось правильным. Но советской стороной это воспринималось иначе. Всякая ошибка в отчетности скрывала в себе возможности хищения груза в Иране, в пути следования, а повторение ошибки при переотправке в СССР — возможность массового хищения продовольствия ленд-лиза голодным персоналом перевалочных баз и железных дорог СССР.

Еще Ленин изрек, что — социализм — это учет. Подрыв точного учета нарушал всю систему взаимного контроля и взаимной слежки.

Помимо этого, московские органы считали, что стоимость ленд-лиза неизбежно должна будет оплачиваться и надеялись уменьшить стоимость контрпретензиям по недостачам.

Кстати сказать, недостачи были перекрыты излишками. Поэтому московские и тегеранские органы требовали от конторы в Миане составления особых актов на каждый вагон, прибывающий с юга, с обязательным участием при приемке груза представителем иранской железнодорожной администрации и подписания железнодорожного коммерческого акта ж.д. станции «Миане». Начальник станции по понятным причинам стремился уклониться от разбора американо-советских недоразумений, не имевших никакого отношения к иранскому правительству и иранской железной дороге. Требуемое активирование поэтому задерживалось или приостанавливалось совсем.

Я предложил включить иранца в штат конторы, как лицо, наблюдающее за сохранностью грузов и выписать ему жалованье. Волков дал согласие, и после этого оформление актов не встречало затруднений. Начальник станции без разговоров ставил свою подпись на акте, хотя его представители и не участвовали в приемке грузов.

Другое мое рационализаторское мероприятие дало уже практический эффект. При разгрузке консервов бом-бажные (пробитые) банки отсортировывались и выбрасывались в специально вырытые ямы. Острая нехватка жиров в Советском Союзе натолкнула меня на мысль использовать жиры из испорченных консервов путем их перетопки. Большие партии испорченных консервов давали возможность получить солидное количество жиров. С этой целью я организовал перетопку колбасных и мясных консервов. Бобмажные банки рабочие разрубали топором, а затем в больших котлах вытапливали жир и сливали в банки. В короткое время рабочие, таким образом, вытопили несколько сот тонн жира, который мы отправили в СССР, с пометкой, что жир этот годен для технических целей.

Волков был против такого хлопотливого начинания, Актирование и уничтожение консервов было уже знакомым налаженным делом, от него не могло произойти никаких осложнений. А тут вдруг перетопка! Как бы чего не вышло, за что потом придется отвечать. Повсюду, где принимается в Иране продовольственный ленд-лиз, спокойно гниют в земле десятки тысяч банок консервов, а зачем нам хлопотать, так размышлял Волков. Неожиданно для него, вместо нахлабучки, мы получили благодарность. Оказалась, что жир был очищен в г. Эривани на заводе и признан годным для употребления в пищу. Это позволило нам послать голодающему русскому населению дополнительное продовольствие за счет использования «отходов», до этого обреченных на гниение в земле.

Случай с организацией перетопки показал мне еще раз, как советские администраторы зачастую, за бумажной рутиной, не видят живой жизни. Ведь тогда население страны сидело на голодном пайке, детским садам отпускалось продовольствие из расчета 150–200 г жиров на одного ребенка в месяц. В Иране же, привезенное за десять тысяч миль продовольствие гноили в земле, вместо того, чтобы с небольшой затратой труда получить из отходов тысячи тонн жира. И по сей день на территории приемочных баз ленд-лизовского продовольствия в Каз-вине, Пехлеви, Тавризе, Бендершахе и других, — сохранились живые памятники — гигантские могилы отсортированных и сгнивших в земле консервов — колбас, ветчин, шпика и т. д.

Постепенно налаживалась работа и с отчетностью, хотя бумажное море продолжало захлестывать персонал конторы, хотя и работавшей по 18 часов в сутки.

Успокоенный общим ходом дела, Волков сосредоточил свою бдительность на борьбе с хищением со склада. Наиболее ходким и спекулятивным рыночным товаром в Иране в это время были автомобильные шины. Шины, поступающие от союзников, шли на нужды армии. Нормальное снабжение гражданского автотранспорта нарушилось, цены на авторезину на рынке поднялись в десятки раз, и частный автотранспорт простаивал. Эти условия, естественно, поощряли воров, стремящихся поживиться ленд-лизовскими покрышками.

Однажды, как выяснилось впоследствии, один из иранских рабочих-грузчиков после окончания работы спрятался на территории склада и, под покровом ночи, прорезав два ряда колючей проволоки, стал выносить автопокрышки со склада. С противоположной стороны ограды покрышки принимал его сообщник. Территория склада освещалась шестью прожекторами на сторожевых вышках, размещенных по углам и в центре периметра ограды. Освещение было недостаточным, и вся ограда со сторожевых вышек не просматривалась. Воры на это и рассчитывали, но их подвел случай. Вытаскивая из штабеля покрышки, они потревожили соседний штабель, посыпались ящики. Красноармейцы открыли огонь из автоматов. Один из злоумышленников был убит на месте, другой смертельно ранен. Это происшествие привело полковника Волкова в административный раж, он увеличил бдительность и обнаружил еще одно преступление.

На поверке красноармейцев, на шинели одного из них обнаружили капли сгущенного молока. Мальчугана допросили с пристрастием, и он сознался, что с ребятами украл два ящика сладкого сгущенного молока, которое они зарыли в укромном месте и украдкой лакомились во время ночного дежурства. Делу о хищении молока группой часовых-подростков дали ход. Устроили показательный суд, на котором произносились громовые патриотические речи на тему о том, что одни доблестно умирают на фронте, а другие вонзают им нож в спину. Все виновные были приговорены, разжалованы и отправлены в штрафные части. В те самые, живыми телами которых советский генералитет разминировал немецкие мины поля для безопасного прохода атакующих врага танков.

По-видимому, Волков был уверен, что проявление такой бдительности будет оценено с наилучшей стороны. В этом же, очевидно, были уверены и члены военной прокуратуры, приезжавшей судить этих безусых мальчиков за содеянное ими «злодеяние».

Но полковнику Волкову пришлось пережить еще одно нелегкое испытание. Примерно через год после моего приезда в Миане, туда нагрянула ревизия, которую назначил сам Микоян. Приехав из Москвы, члены комиссии были настроены агрессивно, решив, однако, во что бы то ни стало доказать свой авторитет и оправдать расходы по командировке, затраченные государством. Возглавлял комиссию начальник главного управления Министерства Внешней торговли А.П. Поляшук, в состав комиссии вошли — инспектор МВТ Шпигель, начальник СМЕРШ советского транспортного управления в Иране полковник Рыбалко и три бухгалтера, мобилизованные из аппарата в Иране.

Заскрипели перья ревизоров. Началась проверка складов, внезапные инвентаризации, проверки складских документов, вызовы сотрудников в кабинет грозного полковника СМЕРШ. Обильной рекой потекли сплетни и доносы. Кругом ценности, реальные ценности, навороченные целыми горами. Как же может быть при этом, чтобы никто не соблазнился и чего-либо присвоил? В отсутствие работников склада на квартирах проверялись чемоданы и шкафы. Комиссия оторвала весь персонал складов от работы. Бедный полковник Волков ходил сам не свой.

— Что мне грозит? Понапишут, а потом доказывай, — говорил он, утирая разгоряченное от волнения лицо.

По каким-то причинам комиссия перестала обращаться непосредственно к Волкову, а стала вызывать для объяснения меня и других работников.

— Такие действия не предвещают ничего хорошего, — делился со мной Волков и печально смотрел мне в глаза.

Один из кладовщиков П. уличен грозным СМЕРШем… у него в чемодане найден перочинный нож с клеймом «сделано в США» и бедняге пришлось вести представителя СМЕРШ на базар и доказать, что злополучный нож куплен у иранского торговца.

Обыски на квартирах сотрудников, сплетни, подсиживания — все эти неизбежные спутники всякой советской ревизии — нарушили дружную работу производственного персонала конторы. Работники горели желанием скорее отправить грузы, не жалели сил — и вот приехал кто-то, чтобы все испортить и исковеркать.

Не обошлось и без комических эпизодов. Однажды вечером я работал с Волковым в его кабинете. Раздался стук в дверь.

— Войдите, — крикнул Волков.

Дверь открылась и на пороге появились две фигуры, одна в военной форме, другая — в штатском.

— Это за мной, — тихо пролепетал Волков, бессильно привстав с кресла. Тут же выяснилась ошибка: они случайно постучали в нашу дверь в поисках нужного им начальника станции «Миане». На этот раз Волков отделался, как говорится «легким испугом».

Ревизоры все пытались найти, к чему бы придраться.

При разгрузке вагонов с консервами значительное количество картонных коробок оказывалось негодным, тара заменялась деревянной. Разбитые картонные коробки собирались, общее количество картона взвешивалось, составлялся акт и картон приходовался на склад. Из-за отсутствия в Иране картонного производства иранцы охотно покупали старый картон по высокой цене. Картон продавался иранцам, что было санкционировано Министерством, а средства переводились в Тегеран. Ревизоры задались целью проверить, сколько же всего было пере-тарено ящиков и поступило картона. После проверки тысячи экземпляров актов и накладных они убедились, что все в порядке и стали собираться на другой объект ревизии, на поиски новых «злодеяний». На ревизию конторы в Миане они затратили более полутора месяцев… постановка оперативной работы и отчетности в Миане находилось в лучшем состоянии по сравнению с другими объектами, и наш персонал вновь получил благодарность.

На обратном пути в Москву ревизоры заехали на трех джипах к нам проститься, были торжественно приняты повеселевшим Волковым. Под вечер сильно подвыпившие гости сели в джипы, нагруженные до предела приобретенным в Иране добром, и с победоносным видом отбыли через Тавриз в Москву, захватив с собой в Тавриз, с согласия Волкова, на пару дней одну из наших миловидных секретарш. Принимая во внимание высокий ранг гостей — ревизоры самого Микояна! — Волкову ничего не оставалось делать, как выписать секретарше служебную командировку. Причина для этого, правда, была «уважительной»: оказалось, что председатель комиссии Поляшук был к ней неравнодушен и пользовался взаимностью еще во время ревизии… Поведение Волкова, Поляшука и секретарши вызвало молчаливое, но очень дружное осуждение работников конторы.

В конце 1944 года свое отношение к действиям начальства приходилось скрывать в большей мере, чем, скажем в тридцатых годах, а тем более за границей. Упадок морального уровня административной верхушки коммунистической бюрократии становился все более очевидным и все прогрессирующим…

В этом смысле показательно отношение к иранскому персоналу. Подбор и укомплектование штата рабочих проводилось по согласованию с органами ТУДЕ. Бригады, руководившие погрузочно-разгрузочными работами, являлись обязательно членами партии ТУДЕ. Переводчиками в конторе работали прямые советские агенты, завербованные из так называемых «магаджиров», т. е. персидских подданных, высланных с территории СССР во время ежовской чистки. Отношение к персидскому персоналу было самое грубое и вызывающее. Мне запомнился один инцидент. В разгар ревизии, когда Волков особенно нервничал и ждал всяческих неприятностей, он и Поля-шук проходили по территории склада. Я шел позади их. Был обеденный перерыв и оборванные, проголодавшиеся грузчики сидели в тенистых уголках и меланхолично жевали лаваш, макая этот скрученный жгутом хлеб в консервную банку.

Неожиданно Волков остановился возле пожилого иранца, лицо его побагровело, он наклонился и вырвал у него из рук консервную банку. Иранец испуганно вскочил. Волков вылил жидкость из банки себе на руку. «Преступление» налицо: в банке оказался разведенный в воде сахарный песок. Ничего не говоря, Волков провел по лицу иранца вымазанной в липком сиропе рукой, а остатки выплеснул ему на бороду. Бедный старик-грузчик «украл» социалистическую собственность, высыпавшуюся при разгрузке из мешка и «преступным образом» питался ею… Так проявил свое рвение к охране коммунистической собственности полковник Волков. Мне было стыдно, до боли стыдно перед иранцами за поруганное достоинство русского человека.

Испуганный грузчик стал вытирать бороду. Московский ревизор Поляшук, по-видимому, остался доволен расправой Волкова.

— Другой раз подумает, прежде чем полакомиться, — пробурчал он, и обход складов продолжился.

Пренебрежительное отношение к иранскому населению проявлялось во многих случаях, что не могло не вредить советскому престижу. Борьба с хищениями авторезины выходила из рамок охраны складов. Для этой цели создали специальный отдел охраны грузов при управлении в Тегеране, имеющий во всех конторах своих уполномоченных. Ретивые МГБисты разъезжали на джипах по дорогам Ирана, останавливали проходившие автомашины и осматривали покрышки на колесах. При малейшем подозрении, если на резину не было документов, тут же на дороге автопокрышки снимали и увозили, а автомобиль оставался стоять на колодках. Ходили упорные слухи, что многие владельцы платили крупные суммы, лишь бы им дали возможность оставить резину и продолжать путь.

Большое бесчинство было допущено отделом охраны грузов в отношении группы зенджанских кустарей. Группа кустарей в Зенджане занималась изготовлением складных походных ложек, ножей, вилок и других мелких вещей. На эти изделия расходовалась латунь и другие металлы. Администрация отдела охраны грузов решила — раз идет на изделия латунь, значит, она краденная, откуда, мол, «персюки» могут взять латунь? МГБисты сделали облаву и отобрали у кустарей готовые изделия и полуфабрикаты в количестве 50–60 кг. Два ящика с отобранным трудовым добром кустарей привезли и поставили на складе в Миане. Насилие было столь явным и возмутительным, что кустари пожаловались в советское посольство и своим властям в Тегеране. Дело дошло до ВЦИК СССР и тянулось около двух лет. В конце концов все вернули кустарям.

Строгие взыскания и афиширование хищений, произведенных мелкими сотрудниками — советскими или иранскими, — не распространялись на высшую советскую администрацию. В этом случае подобные инциденты замалчивались и тщательно скрывались от служащих иранцев.

Почти одновременно с показательным процессом над пятью красноармейцами, похитившими два ящика сгущенного молока, раскрыли хищение сукна работником-партийцем, назначенным Министерством внешней торговли на должность заведующего складами. Этот человек, как было известно, имел большие связи в МВТ и получал в иранской валюте значительную ставку. Все-таки он воспользовался случаем и украл целую штуку черного шевиота. Вскрылось это случайно. Один из сотрудников отдела охраны заказал себе костюм у того портного, которому была сдана штука шевиота для пошивки нескольких костюмов и нескольких пальто для расхитителя и его жены. Расследование подтвердило хищение, но никакого показательного процесса в связи с этим не было: виновного просто откомандировали в СССР.

Общение с иностранцами в частном порядке, как это уже отмечалось, категорически запрещалось. Одну из сотрудниц конторы Миане заподозрили в сожительстве с иранцем, поднялся переполох. Надо сказать, что сотрудница была некрасивая, непривлекательная, скромная женщина, трудно поверить в справедливость выдвинутого против нее обвинения. Волков запросил секретной почтой администрацию посольства в Тегеране. Решение об откомандировании этой женщины приняли немедленно, но тут встала сложная проблема. Как обычно, в условиях заграницы, сотрудница была «обвинена» и «осуждена» заочно, ничего не зная о своем откомандировании, поэтому возникал вопрос — как она будет реагировать на это решение.

— А вдруг она сбежит? Тер себе ладонью лоб в нерешительности Волков. — Она сбежит к своему персу, а я… а я тогда отвечай за нее? Нет, так нельзя, придется сопровождать ее до границы. Но кого послать?

После некоторого раздумья эту щекотливую миссию поручили старшему лейтенанту Е., Волков таинственным голосом, совершенно конфиденциально, отдал лейтенанту распоряжение:

— Отвезете и проследите переход ею границы СССР в Джульфе. О том, что вы ее сопровождаете, она ничего не должна знать. Отвечаете головой. Повторите приказ.

Несчастный Е. изменился в лице.

— Есть довести и проследить за переходом гражданки X. границы.

Н лейтенант взял под козырек. Мы вышли из кабинета Волкова. Доблестный лейтенант-фронтовик растерялся, меня же душил смех.

— Нет, вы подумайте, какое нелепое задание, — говорил он упавшим голосом. Ведь везти-то под арестом не разрешают. А если она в пути убежит? В Тавризе придется ночевать. Может, она через окно выпрыгнет.

Лейтенант придумывал все новые варианты возможного бегства этой несчастной. Е. подал рапорт, ссылаясь на болезнь, но Волков был тверд и на уступки не пошел.

Бедную девушку лейтенант благополучно довез до советской границы и передал кому следует. Она не сделала ни одной попытки бежать или протестовать. Напуганная до полусмерти всем происшедшим, она безропотно подчинилась своей судьбе, боясь еще худшего. Уехала она жалкая, заплаканная, сопровождаемая лейтенантом, выполняющим идиотский приказ. По возвращении лейтенант, облегченно вздыхая, рассказывал, как он не спал всю ночь, которую провел в тавризской гостинице, дежуря и прислушиваясь, не собирается ли она прыгать из окна?

Аппарат Миане по посольской линии находился в ведении Генерального консульства в Тавризе, поэтому мне пришлось там бывать. Консульство это позднее играло руководящую роль в авантюре правительства Пешевари. Генеральным консулом в Тавризе был Аркадий Андреевич Красных. По роли, которую он играл в советской политике в Иране, это второй человек после Садчикова — посла в Иране. Помимо Генерального консульства в Тавризе, Красных подчинялись консульства в Маку, Ардебиле и Ризаэ. Своим сильным потрепанным, отечным лицом, бесцветными выпуклыми глазами, Красных производил довольно отталкивающее впечатление. Его слабостью являлась страсть к игре на бильярде. Играл консул неважно, но служащие консульства, несмотря на это, часто проигрывали своему начальнику.

Жена Красных Анна Михайловна, крашенная, молодящаяся особа, работала в тавризском ВОКСе на особом положении, как жена «самого Красных».

Личный персонал Консульства включал большое количество советских азербайджанцев. В Консульстве, в обществе А. Красных, я увидел азербайджанца, перед которым он рассыпался в любезностях. Это был Мирза Ибрагимов, бывший заместитель председателя совнаркома Азербайджанской ССР. Как сообщили консульские работники, он приехал в сопровождении большой группы советских азербайджанцев со специальным заданием Кремля.

Консульство помещалось в глухом переулке, в доме, огороженном высокими глинобитными стенами. От здания Консульства, как и от самого консула Красных, веяло чем-то отвратительно-провокационным. В канцелярию Консульства непрерывно приходили какие-то люди с восточной внешностью, пропускаемые через большие железные ворота по особым паролям.

Вернувшись из поездки в Тавриз, я через некоторое время стал свидетелем религиозной мусульманской процессии, устроенной в Миане в связи с праздником «Шахсей-Вахсей». Это была группа молодых иранцев, примерно человек 50, обнаженных до пояса. Каждый участник процессии держал в руках плеть, состоящую из рукоятки с приделанными к ней 10–12 металлическими цепочками. С пением гимна «Али» медленно, в такт гимну, шла толпа. Участники процессии, ритмично, в такт гимну хлестали себя по обнаженным спинам плетьми. Спины посинели от ударов и с них скатывались тоненькие струйки крови на черные широкие шаровары.

Я слышал от местных армян, что иностранцам рекомендуется уходить подальше от процессии. Религиозный экстаз в эти моменты достигает апогея. Именно во время «Шахсей-Вахсей» растерзали Грибоедова. Процессия шла по направлению к мечети. Основная часть религиозного ритуала происходит в стенах мечети, где во время богослужения кающиеся, в такт пению, наносят себе ножевые ранения по бритой голове. Рассказывали, что иной кающийся наносил себе удар такой силы, что прорезал не только кожу, но пробивал и кость и умирал от кровоизлияния в мозг.

Я с интересом вглядывался в лица участников процессии. Зрелище довольно трагическое и необычное. Шел цвет мусульманской религиозной молодежи. Внезапно одно из лиц мне показалось странно знакомым. Где я его видел? А видел я его один раз!.. Перед глазами всплыло одутловатое лицо Красных, его бесцветные глаза. Да, несомненно, этот тот иранец, которого я видел выходящим из кабинета Красных. Какая может быть связь у этого религиозного юноши с деятельностью Консульства? Неужели это все-таки возможно, что советские органы засорили и религиозные круги Ирана совей агентурой? Неужели и среди этих правоверных сынов Ирана есть люди, не понимающие истинного характера деятельности советских органов? Иранец обратил внимание на мой пристальный взгляд, и мне показалось, что он тоже узнал меня, — легкая улыбка промелькнула на его лице.

Процессия медленно прошла мимо, заунывно звучал гимн «Али», бренчали цепи. Я смотрел вслед удаляющимся, почерневшим, вспухшим спинам.

В 1945 году количество грузов стало уменьшаться, и ко времени капитуляции Германии приток их вовсе прекратился. В этом же году меня снова перевели на работу в Тегеран, с увеличением оклада заработной платы до 1180 туманов в месяц.