Пути советского империализма. Советская экономическая система и основа внешней политики СССР

Глава V В стране чадры

В Персию я въехал на автомобиле, без копейки иностранных денег в кармане. Советский военный комендант станции «Бендершах» дал мне литер до Тегерана, и я очутился один среди персов в вагоне второго класса.

Первое, что я заметил здесь — это обилие еды. На станции «Шахи» апельсины продавали в больших плетеных мешках, видимо, по очень низкой цене, потому что их покупали и бедные персы. Толстый перс рядом со мной закурил ароматную сигару. Я свернул козью ножку и затянулся махоркой. Перс с удивлением скосил на меня черные, миндалевидные глаза. В том же купе сидел еще пожилой перс с рыжей крашеной бородой и молодая персиянка в европейском платье с лицом до половины закрытым шелковой чадрой.

…Хочется есть, но я подавляю чувство голода — мне неловко доставать кусок черного хлеба с маргарином, а ничего другого у меня нет с собой. Пожилой перс смотрит на меня сочувственно-дружелюбно и протягивает апельсины. Я беру и благодарю по-тюркски: «Рахмат» (спасибо); он улыбается и говорит несколько слов на том же языке — лед между нами сломан, хотя и я, и персы-соседи говорим по-тюркски очень плохо.

На следующей станции оба перса выходят на платформу — моя соседка-персиянка кокетливо кутается в шелковую чадру. Видны черные брови, блестящие глаза и очень красивые волнистые волосы. Руки у нее тонкие, гибкие и холеные. На мгновенье чадра падает, и я вижу миловидное румяное лицо. Она определенно кокетничает, а я сижу напротив и поднимаю ноги под сидение, чтобы спрятать старые стоптанные сапоги.

Тегеран хороший, красивый город, но поражают меня не каракулевые шапки мужчин, не хорошо одетая толпа, а витрины магазинов. Я знал, что Персия не воюющая страна, знал, что за советской границей кончается царство голода и нищеты, но я не ожидал, что разница так велика. Магазины ломятся от товаров. Обувь, костюмы, материи, гирлянды колбас — невероятно, как в сказке.

Автомобиль везет меня вдоль высокой белой стены — советское посольство занимает здание старого русского посольства, — стена парка тянется на сотни метров вдоль улицы. У ворот посольства крохотная будка — это чисто советское. Я передаю через окошко свои документы и коротко говорю, кто я и зачем приехал. Молодой человек в штатском вертит мои документы в руках и потому как он это делает, видно какое учреждение воспитало этого охранника. Он берет трубку внутреннего телефона и звонит в посольство. Другой рослый молодой мужчина в штатском открывает калитку, и я прохожу внутрь. За трехметровым забором посольства огромный парк, я долго иду по дорожкам к зданию, расположенному внутри парка. Перед белым барскими домом с колоннами — озеро. Напротив террасы на каменном коническом постаменте бюст Грибоедова. Я вспоминаю «Вазир Мухтара» Тынянова, трагическую гибель русского посла и дипломата, растерзанного персидской толпой. Что ждет меня в этой восточной стране?

Я вхожу в хорошо обставленный зал — приемную. Ковры, диваны, хрустальные люстры. Широко раскрытая дверь в комнату, где сидит элегантная секретарша. Величественно и сухо она направляет меня в спецчасть. Спец-часть помещается в задней части дома, коридор и три одинаковых двери маскируют вход в спецчасть, находившуюся за одной из этих дверей. Перед тем, как дверь в спецчасть открывается, поднимается глазок, холодный пристальный взгляд одного из сотрудников «святая святых» советского посольства подробно исследует мою внешность. После осмотра меня пропускают в большую комнату. В ней шесть пустых столов и стульев. Впоследствии я хорошо узнал эту комнату.

Ряд секретных материалов вообще не выпускаются из помещения спецчасти, сотрудники посольства работают над ними в этой приемной.

Ко мне выходит начальник спецчасти, ничем не примечательный человек с лицом-маской. Разговор сухой, скучный и деловой. Он приносит из другой комнаты и передает мне торжественно большой лист — нормы поведения с приложенным списком кино и ресторанов, в которых запрещено бывать советским гражданами, находящимся в Персии. Список так велик, что, по-видимому, легче просто назвать те немногие общественные места, где позволено бывать.

— Общаться с иностранцами можете, — смотрит на меня бесцветными глазами начальник спецчасти, — только на почве служебных, деловых отношений. Понимаете? Ничего личного, интимного, особенно с женщинами.

Он делает паузу.

— Помните, сегодня мы союзники, а завтра… одним словом, за нарушение правил поведения советских граждан за границей мы в 24 часа отправляем на родину.

После начальника спецчасти я разговариваю с советником посольства, большим грузным азербайджанцем.

— Вы будете работать по ленд-лизу, — говорит он гортанно, помните, родина ждет грузов, от них многое зависит в исходе боев. Главное, следите за тем, чтобы заводское оборудование приходило комплектно… усиление нашей индустрии необходимо не только для войны против Гитлера, — добавляет он и смотрит на меня многозначительно.

Мне становится тошно от этих непрерывных нравоучений. Уже готовятся к новой войне, думаю я, и отвечаю советнику сухо, что я добивался командирования на фронт, но меня, вместо фронта, направили в Персию. Советник чуть озадачен таким ответом, но продолжает тем же поучающим тоном, что в Персии может быть даже более важный фронт, чем где бы то ни было. Затем он переходит на тему о наших «союзничках».

— Вы понимаете, что мы сейчас зависим от их снабжения, — говорит он выразительно, глядя на меня, поэтому надо быть любезным и внимательным.

Слово «союзнички» произносится с особым ударением.

— Кстати, смотрит он с беспокойством на мою поношенную одежду и изможденный вид, — ваш непосредственный начальник товарищ Зорин даст вам возможность хорошо одеться и вообще снабдит вас всем необходимым.

Свидание с полковником (впоследствии — генералом) Зориным состоялось на другой день. Зорин оказался среднего роста блондином, очень подвижным и энергичным. Принял меня дружески и менее официально, чем в посольстве. После коротких расспросов поручил мне изучить порядок движения и учета грузов через Иран и внести ему свои предложения по упорядочению слабых сторон этого дела.

— Самое главное — это быстрота доставки и комплектность получаемого нашими заводами оборудования, — повторил Зорин мысль, высказанную уже советником посольства, а пока до свидания, я дал распоряжение о выдаче вам 600 туманов, чтобы вы могли прилично одеться. Зорин ободряюще улыбается и дружески протягивает мне руку.

В магазинах мне показалось, в условиях войны, невероятным подобное изобилие товаров. Вместо опухших лиц голодающих, стоявших еще так живо перед моими глазами, здесь — толстые, улыбающиеся лица иранских торговцев, давно невиданные горы товаров. Шестьсот туманов — целое богатство. Это 20 пар хорошей обуви, то есть 40 000 рублей, если перевести на реальную рыночную ценность советских денег этого периода.

Торговцы любезны. Ни толкотни, ни очередей. По-видимому, иранцы привыкли к иностранцам и говорят на многих иностранных языках.

Экипировка закончена, и я приобретаю нужное внешнее оформление. В ресторане торговой миссии и посольства получаю отличное питание, хороший обед стоит всего 2 тумана, при моей зарплате в 650 туманов в месяц. Комната моя в отеле «Нью-Йорк» на площади Фердоуси. В свободное время осматриваю город.

Тегеран полон иностранцами — русскими, американцами, англичанами. С первого взгляда бросается в глаза разница в поведении представителей этих трех наций. Любопытно, что внешний вид посольства полностью отражает манеру держаться граждан трех государств. Советское посольство скрывается за высокой оградой и охраняется день и ночь агентами НКВД в штатском. Советские граждане на улицах Тегерана чувствуют себя неуверенно, хорошо зная, что за ними могут следить агенты посольства, зачастую иранские подданные, специально для этого завербованные. Боясь принудительного возвращения на родину, русские держатся замкнуто и обособленно, что противоречит их натуре и часто нарушается, несмотря на все запреты.

Английское посольство окружает еще более высокая стена, чем советское, но охраняют его не закамуфлированные НКВДисты, а индусы, величественные и стройные в белых чалмах на головах. Едва ли за поведением англичан наблюдают переодетые агенты, да это и не нужно. Каждый англичанин походит на лорда, не желающего смешиваться с презираемой толпой. За все время жизни в Иране я не видел пьяного или небрежно одетого англичанина. Неизменно подтянутые, чопорные и всеми нелюбимые, они гордо расхаживали по городам страны с высоко поднятой головой.

Американское посольство помещалось в большом здании в центре города, и не было огорожено. Войти в него можно без всякого труда. Вечером специальные автобусы на углу улиц Фердоуси и Стамбули забирали американских солдат из столицы в военный городок, находившийся под Тегераном. Случалось, что подвыпивших в барах солдат увозила на джипах военная американская полиция. Простота и непринужденность поведения американцев не только не вредила престижу Америки на Востоке, но содействовала взаимному пониманию, а высокая материальная обеспеченность вызывала зависть, особенно среди советских солдат и офицеров.

Но, к сожалению, помимо этого чисто внешнего различия в поведении представителей трех народов, было и нечто другое. Пока американцы веселились и развлекались, а англичане хранили гордое равнодушие, коммунисты вели самую интенсивную подрывную работу. Когда бы я не проходил мимо английского посольства, оно казалось тихим и безлюдным: кроме красавцев-индусов, похожих на изваяния, и служащих посольства, изредка проезжающих в машинах, никто не встречался. Советское посольство день и ночь жило напряженной деятельной жизнью. Охрана в проходной в воротах посольства разрешала проходить по парку в одиночку только советским гражданам. Всех местных жителей провожал один из четырех дежурных у проходной. К воротам один за другим подходили личности в пальто с поднятыми воротниками, в нахлобученных на глаза шляпах. Войдя в парк, личности эти явно переставали бояться и начинали держаться непринужденнее.

Неподалеку от ворот посольства расположены два советских учреждения — клуб и генеральное консульство. Наблюдатель из окон клуба или консульства всегда мог проследить, что делается на улице вблизи ворот посольства и, если это вызывалось необходимостью, предупредить посольскую охрану.

Молодые люди в штатском, дежурившие в проходной будке, хорошо вооружены. В дежурной комнате хранятся револьверы и автоматы. Некоторых из постоянных посетителей посольства я встречал настолько часто, что хорошо запомнил их лица. С одним из них, неким Бабаевым, мне пришлось позднее встретиться в Тавризе, он стал главою СМЕРШа в армии правительства Пешевари. Бабаев привлек мое внимание своими необыкновенно пушистыми черными усами. Создавалось впечатление, что усы наклеены, чтобы изменить внешность этого смуглого коренастого человека. Когда авантюра с правительством Пешевари лопнула и участникам этого грязного дела пришлось скрываться, Бабаев сбрил свои пышные усы и под чужим именем отлеживался в советской больнице в Тавризе. Позднее его благополучно перевезли через границу в Иранской Джульфе консулом А. Красных в багажнике экстерриториального посольского автомобиля.

Многие иранцы, посетители советского посольства, хорошо говорили по-русски, являясь агентами, специально подготовленными в Москве в «Институте народов Востока». Пути засылки и проникновения этой агентуры были весьма разнообразны.

Вскоре после приезда в Иран, среди других посетителей посольства мне бросились в глаза две характерные фигуры в черных халатах и белых чалмах на голове — обычная одежда мулл. Оказалось, что это два мусульманина — муллы, приехавшие из СССР. Однажды, обедая в столовой посольства за столиком прямо напротив этих гостей-мулл, я обратил внимание на то, что один из них говорил с официантом на чистейшем русском языке. Когда подали плов по-персидски, т. е. отдельно сваренный рис и отдельно приготовленное мясо, я заметил недовольство обоих мусульманских священников. На следующий день им уже подали настоящий жирный красноватый плов. Зная о методах тренировки агентуры и требования маскировки, я удивился, что они их нарушают. Позднее я узнал, что один из мулл действительно священник, по национальности — узбек, другой просто агент. «Муллы» имели задание наладить связи с духовными кругами Востока и вскоре уехали в Мекку, чтобы после паломничества в священный город, завоевать нужное доверие среди мусульманских священнослужителей.

Впоследствии я слышал от работника советского консульства в Тавризе азербайджанца М., что посылка агентуры под видом мулл широко практикуется НКВД и на Востоке работает не одна группа таких «духовных лиц».

Значительная часть местной агентуры вербовалась подобными учреждениями, связанными с посольством. На первом месте из этих учреждений, конечно, стояло торгпредство. Через торгпредство заключалось много всевозможных сделок, что позволяло финансировать в завуалированной форме любые организации и любых лиц, но существовали и другие «подсобные» организации.

Одна из таких организаций БОКС — Всесоюзное общество культурной связи с заграницей. Директор ВОКСа, шустрый, ловкий армянин пригласил меня на большой прием, устроенный ВОКСом для иранской общественности. Как и все советские служащие, не имевшие специальных заданий от посольства по обработке иранских общественных деятелей, я получил предупреждение не разговаривать и не знакомиться на вечере с иранцами. Прием устроили в саду, арендованном ВОКСом, образцово освещенном и украшенном. В центре сада устроена трибуна в форме раковины, а кругом нее амфитеатр для публики. На трибуне сменялись ораторы. Выступали представители иранской коммунистической партии ТУДЕ[7], крупные журналисты и профессора-иранцы.

В саду был тир и киоск с пропагандистской литературой. От работников ВОКСа я знал, что выступления профессоров оплачиваются не прямо, а косвенно — дорогими подарками, или гонорарами за статьи, помещаемые в просоветской или нейтральной прессе, ее представители приглашались на приемы и соответственно обрабатывались.

Особое внимание обращалось на привлечение к работе ВОКС жен видных иранских деятелей, которым оказывалось подчеркнутое внимание.

Я был поражен, какое значительное количество иранцев бывало на приемах БОКС. Помимо журналистов и профессоров присутствовали видные политические деятели.

В своей пропаганде в Иране советские и иранские коммунистические организации весьма часто упоминали договор 1921 года, заключенный по инициативе Ленина и предусматривающий отказ СССР от старых долговых обязательств Персии — России в сумме 67 млн золотых рублей и от некоторых привилегий. О кабальном значении отдельных пунктов этого договора, конечно, не упоминалось.

Ораторами много говорилось о взаимной советско-иранской выгоде от разработки богатств северного Ирана силами обоих дружественных держав, о мощи и процветании северного соседа, о экономическом упадке Ирана и т. п.

Гуляя по парку и глядя на веселую и беззаботную толпу иранцев, я думал: что если бы в московском Парке культуры и отдыха какое-нибудь иностранное посольство могло с таким же комфортом вести свою антисоветскую пропаганду, то долго ли в этом случае могла бы просуществовать коммунистическая власть?

Несмотря на всю беспечность иностранцев, приходилось признать, что их строй, основанный на демократических принципах свободы, очевидно, сам по себе является некоторым противоядием против тлетворной и лживой советской пропаганды. На сколько времени хватит этого противоядия — оставалось, конечно, большим вопросом.

Впоследствии директором ВОКСа в Иране назначили некого Сухангулова, с деятельностью которого мне пришлось в дальнейшем сталкиваться. Отличительная особенность внешности Сухангулова — его лицо, обезображенное оспой и отталкивающая манера держаться. Сухангулов, татарин по происхождению, хорошо знал тюркский и персидский. Это был законченный тип советского карьериста, беспринципного и строящего свое личное благополучие на политических интригах в пользу правителей коммунистического государства.

Аналогичную с ВОКСом работу проводила советская больница, имеющая отделения в нескольких городах. Главное отделение больницы размещалось в Тегеране, а филиалы в Тавризе и Реште.

Тегеранская больница занимала ряд зданий на углу улиц Надыри и Юсуф-Абад. Во главе больницы стоял армянин Бароян, такой же ловкий и хитрый политический делец, как и его соотечественник, директор ВОКСа.

Можно сомневаться в медицинских познаниях Ба-рояна, но зато он был мастер по устройству приемов и банкетов в прекрасном зале одного из зданий больницы, специально оборудованном для этой цели. На банкетах в советской больнице принимали, конечно, врачей, но также и иранскую интеллигенцию вообще. Помимо приемов больница пользовалась популярностью среди иранского общества, так как располагала персоналом знающих врачей. Больница этим делала Советскому Союзу не плохую политическую рекламу. Характерно, что плата за пользование больницей была такой высокой, что бедное население Тегерана могло пользоваться ею только в крайнем случае. Обычные пациенты больницы — представители высших слоев иранского общества, как раз тех, среди которых Советский Союз больше всего хотел насадить свою агентуру.

Политические закамуфлированные встречи посольских работников с местными деятелями, сокрытие в стенах больницы в качестве мнимых больных политических деятелей, преследуемых иранским правительством, как я убедился позднее на многих фактах, входило в функции советской больницы в Иране.

Общая политическая концепция коммунизма, что политика — это сгущенная экономика, — особенно ярко сказалась в деятельности этой, казалось бы, совершенно не «политической» и не «экономической» организации.

Персидский базар — центр персидской торговли, хранилище национальных ценностей Ирана, — не остался вне поля зрения советского посольства. У торгпредства и посольства на базаре были «свои люди», обеспечивающие проведение нужных «операций». Со многими из этих «своих людей» мне позднее пришлось сталкиваться в деловой обстановке торгпредства, а также на самом базаре, в конторах этих людей, заинтересованных в коммерческих сделках с СССР.

Однажды, по рекомендации замторгпреда, я зашел на базар по указанному мне адресу к ирансному купцу 3. Тегеранский базар находился недалеко от центра города и размещается в своеобразных строениях, отдаленно напоминающих Торговые ряды в Москве или Гостиный двор в старом Петербурге. Полукруглые каменные крыши тегеранского базара, с круглыми отверстиями для света, тянулись на километры, разбегаясь бесконечными улицами и переулками. Сплошь заполненные бесконечными рядами магазинов и лавок, теснившихся вдоль прохода, эти улицы кишели толпой и кипели напряженной жизнью восточного шумного базара. Зачастую ряды магазинов тянулись в два этажа и имели подвальные помещения и внутренние дворы. Все это завалено самыми разнообразными товарами.

В витринах сверкали бриллианты, изумруды, рубины, отдельно тянулись ковровые ряды, текстильные, посудные, готового платья и т. п. Товары шли в Иран со всех концов мира. В одном магазине я увидел сахарные головы, завернутые в синюю бумагу с двуглавыми орлами — гербом императорской России. Очевидно, запасы некоторых товаров хранились на иранском базаре в течение нескольких десятилетий.

Поразило меня, по сравнению с советской действительностью, что в час молитвы, или просто, если хозяин отлучался, вход в магазин обычно задергивали шнурком, протянутым поперек входа. Никаких запоров, никакой сигнализации, охраны — на иранском базаре я не увидел.

Рекомендованного мне купца-иранца я застал на пороге магазина. В глубине, за высокой конторкой, сидел юноша и что-то писал в огромной книге. Торговец прекрасно говорил по-русски и тут же помог мне самым добросовестным образом в моей небольшой коммерческой операции. Впоследствии я убедился, что некоторые персидские купцы весьма недружелюбно относились к иностранцам. Один раз я присутствовал при тягостной сцене, когда купец, старый иранец с выкрашенной в красновато-рыжий цвет бородой, не только отказался что-либо продать одному сотруднику советского посольства, но стал его поносить последними словами на своем языке и в бешенстве отплевываться. Мы предпочли тогда покинуть магазин. Отдельные персидские купцы, узнав в покупателе иностранца, не говорящего хорошо по-персидски и мало опытного, нередко повышали цены на товары.

Уходя от своего купца, я спросил его, почему сын его портит глаза и здоровье в полутемной лавке, а не учится, чтобы получить хорошее образование и стать не торговцем, а инженером или промышленником, и способствовать созданию самостоятельной иранской промышленности. Купец улыбнулся и очень сдержанно пояснил, что в Иране существует древний обычай: передавать торговое дело отца сыну. Даже этот «свой человек» советского посольства соблюдал восточные традиции. Национальные традиции народов Востока, народов ислама исключительно сильны. Я в этом не раз убеждался, работая в Узбекской республике ССР. В Иране, не ограниченные воздействием правительства, эти национальные традиции проявлялись во всем. Я невольно думал о том, что произошло бы в России, и, в частности, на Кавказе и в Средней Азии, если снять барьеры железного занавеса.

Советские люди, попадая в Иран и получая высокую зарплату в иранской валюте, спешили запастись всем необходимым. Богатство Ирана казалось таким сказочным, а дома так тяжело, что никто не хотел терять время. В России у многих остались семьи — голодные в прямом смысле этого слова. Один служащий, обремененный в Москве семьей, уже немолодой человек, возвращаясь на родину после окончания войны, повез с собой исключительно только одно продовольствие несколько мешков муки и несколько пудов жиров и сахара. На одежду у него уже не хватало денег. Как он потом писал с родины своему оставшемуся другу, в советской таможне в Баку его заставили высыпать муку, и бедняга собирал ее потом горстями назад в мешок после того, как таможенник убедился, что в муке не спрятано ничего недозволенного. За право ввоза на родину необходимого для прокормления семьи продовольствия ему пришлось уплатить свыше 1,5 тыс. туманов лицензионных сборов, так как норма ограничивалась двумя десятками килограмм разного продовольствия.

Другие набрасывались на одежду. Вывозить можно по пять пальто и пять костюмов на человека. Все бегали и выискивали вещи получше и подобротнее, чтобы хватило на более долгое время.

В столовой за столом все время слышались возгласы:

— А я вчера купил замечательное кожаное пальто.

— А я подготовил полный комплект.

Под полным комплектом разумелось полное количество вещей, разрешенных ввозить в СССР.

Так, на деле подтверждался известный советский анекдот: «Я верю, что социализм можно построить, но не верю, что при социализме можно будет жить».

С простотой, размахом и добродушием американцев я столкнулся непосредственно, когда мой джип из-за лихой езды шофера, недалеко от города, получил восьмерку на переднем правом колесе. Ехали мы в Шимран, дачное место в горах, куда переселялись на лето богатые иранцы. Поблизости не было ни одной мастерской, организованной советами, пришлось ехать в американскую. Свернув в сторону и проехав по боковой дороге, мы увидели площадку с большим количеством бетонных смотровых ям. Мастерская была рассчитана на одновременный прием сотен автомобилей. Когда мы въехали на смотровую площадку, к нам сразу направилась целая группа людей. Одного военного вида автомобиля и красной звезды было достаточно, чтобы к нам отнеслись, как к своим. Американцы не требовали оформления каких-либо документов на ремонт, что меня не могло не удивить. На советской ремонтной станции нужно сначала подать заявку на ремонт, потом появится механик, который определил бы точно, что надо сделать и какое количество запасных частей выписать, потом бы нам выписали наряд на склад на запасные части, потом мы должны сами идти на склад их получать и только после этого автомобиль подняли бы на домкраты и механик, лежа на спине, полез бы под него. На американской станции, благодаря хорошей организации работ, все это упрощено до предела и через пять минут нам не только сменили колесо, но и осмотрели весь мотор, сменили масло и мы продолжали путь, благословляемые на дорогу американским дружеским: «О’кэй!».

— Хорошие ребята, — заметил расчувствовавшийся шофер, и нашего брата понимают. Со мной недавно такой случай был: еду я по Тегерану, через площадь, тороплюсь, а на беду пробка образовалась. Гляжу слева памятник какой-то стоит, столбиками с цепями огорожен, а цепи чуть не у самой земли болтаются… Дал я газу, рванул через цепи сразу в ту улицу, куда надо было. Только бы, думаю, патруль не заметил, чего доброго, за лихачество припаяют. Въехал в улицу, оглянулся, а сзади два военных джипа жмут. Я газу и они газу. Я в переулок и они за мной. Ну, думаю, попал. А тут вижу дорога загорожена. Нагнали они меня. Один остановился впереди, другой сзади. Вижу — американцы. Вышли из машины, вышел и я. Подходят, ребята все рослые, форма новая, на ногах белые гамаши. Смеются, по плечу ударяют и на ресторан показывают. Ну, думаю, где наша не пропадала, пойду с ними выпью, все равно пропал. Когда выпили, понял я, что это они из-за моего удальства гнались, понравилось им, что я через цепи перемахнул. Все «гуд» и «о’кэй» говорили и смеялись. Нет, ребята хорошие и нашему брату сочувствуют.

— А как англичане? — спросил я.

Мой шофер безнадежно махнул рукой.

— Англичане не то, у них зимой снега не выпросишь, это тебе не американцы.

В отеле «Нью-Йорк», как это ни странно, нас поселили вместе с американцами. Несмотря на все инструкции и на наше стремление им следовать, из этого ничего не получалось. Вечерами мы спускались в кафе, расположенное в первом этаже, и туда же спускались американцы. Им и в голову не приходило, что наша сдержанность объясняется чем-либо иным, кроме незнания английского языка. Они все время подсаживались к нам, угощали виски, смеялись, шутили и всячески выражали свое дружеское отношение. Нам казалась непонятной и странной их беззаботность.

Многие американцы приходили с иранскими девушками, танцевали и веселились от души. Постепенно мы стали привыкать к риску общения с иностранцами. Мы спускали шторы и после нескольких рюмок начинали себя чувствовать свободнее. Особенно любили американцы русские песни, они охотно подтягивали нам, когда мы пели и старались выучивать русские слова, записывая их латинскими буквами.

Изучение движения грузов показало мне всю грандиозность американской помощи. Пароходы разгружались в двух портах Персидского залива Бендер-Шахпуре и Хоремшахре. День и ночь не прекращалась разгрузка, горы продуктов, машин и оружия заваливали разгрузо-погрузочную территорию на юге Ирана, а также в портах Каспия Бендер-Шахе, Пехлеви и в перевалочных пунктах — Тавризе, Миане, Мешхеде и других. Ящики с консервами, яичным порошком и другими товарами, уложенные друг на друга, достигали высоты пятиэтажных домов. Грузовые автомобили «Студебекер» собирались американцами на юге, там же передавались советским шоферам, грузились и непрерывной лентой катились к советской границе. Часть грузов шла железной дорогой до Тегерана и здесь вагоны сортировались.

Из Тегерана в СССР две дороги: одна в Иранский порт Бендер-Шах на Каспии, другая на Миане в сторону советского кавказского Азербайджана. От Миане железная дорога до Тавриза не была достроена. Автомобильные колонны пересекали границу Туркменской ССР у Мешхеда. На юге американцы построили специальный завод — филиал завода «Студебекер» для сборки пятитонных автомобилей этой фирмы. Четыреста тысяч автомашин было переброшено через иранский «мост победы».

Погрузка происходила в портах Персидского залива под надзором американских сержантов-чекеров. Тут же советским представителям передавались накладные, 200 человек советских служащих занимались только составлением шифрованных телеграмм в Москву с перечнем прибывающих грузов.

При изучении всего хода перевозки я столкнулся с тем фактом, что ящики с заводским оборудованием часто попадают в потоки грузов, идущих по разным направлениям, и потом приходят на место не комплектно и с опозданием. Я написал по поручению Зорина подробную инструкцию, каким образом упорядочить транспортировку и учет. Меня больше всего удивляла беззаботность американцев. Немцы уже отступали, дело их кончено, а поступающее из США оборудование заводов коммунисты, несомненно, употребят на изготовление оружия против самих же американцев и их союзников.

Через некоторое время я принимал участие в Комиссии по приему советского золота, прибывшего в Иран. В приемочной комиссии вместе со мной участвовал представитель Русско-Иранского банка. Вызвали меня официально для приемки специального груза, и я сначала думал, что это оружие. На дворе отделения банка стояло пять грузовых автомобилей, окруженных вооруженными красноармейцами. Золото было упаковано в небольшие запломбированные мешки. По документам — 25 т, помимо золота, груз включал драгоценные уральские камни. Комиссия проверила вес, пломбы и документы. После этого груз был отправлен дальше по назначению — в Индию. Золото все прибывало и прибывало. Позднее я еще четыре раза принимал участие в приемке прибывающего из СССР золота и драгоценных камней. Всего мы приняли около 125 т такого груза.

Золото добывают невинно-заключенные в лагерях люди, и оплачивается это золото миллионами человеческих жизней. Золото льется обильной рекой на подготовку захвата Востока, на пропаганду, на подкуп — на удушение сегодня еще свободной части демократического мира!

Однажды, выйдя утром из отеля «Нью-Йорк» и направившись на работу, я заметил, что улицы оцеплены полицией. В советской офицерской форме меня пропускала иранская полиция и патрули беспрепятственно. У английского посольства на улице Фердоуси мне встретился целый кортеж автомобилей. Впереди ехало два джипа с охраной, сзади — вереница черных, блестевших на солнце, автомобилей. Я остановился и увидел в одном из автомобилей Рузвельта. Невольно моя рука поднялась к козырьку. Президент улыбнулся и дружески махнул мне рукой. Лицо президента было худое и изможденное, улыбнулся он очень приветливо, но это была улыбка переутомленного человека.

Мне стало грустно. Как больной, умирающий человек сможет разгадать и парировать хорошо продуманные козни кремлевских диктаторов? Неужели коммунизм, победив Германию, захватит и весь свободный мир? Что-то неблагополучно в этом свободном мире, он что-то не понимает или не хочет понять?

Вечером я был в специальном клубе-столовой советских служащих ленд-лиза. Я сидел за столиком с несколькими приятелями, когда в клуб шумно вошли четыре офицера. Офицеры в новенькой летной форме, грудь их увешена орденами — это были летчики, привезшие в Тегеран Сталина. Все притихли, с интересом смотря на возниц вождя. Офицеры были уже сильно навеселе, они заняли столик, начали петь пьяными голосами и потребовали еще вина и водки. Публика стала перешептываться. Герои заметили это и стали вести себя вызывающе, с их столика послышалась матерная ругань. В зале было много женщин. Я видел, как некоторые стали подниматься и уходить. В этот момент в дверях появился полковник Зорин, видимо, вызванный администрацией столовой.

— В чем дело, товарищи, что тут за шум? — направился Зорин к летчикам. Зал замер. В тишине раздался пьяный голос одного из летчиков, майора по чину, украшенного двумя золотыми звездами Героя Советского Союза.

— Ты что пришел, — начал он заикаясь, — ты что не знаешь, кто мы, кого мы привезли? Ты, — последовала нецензурная тирада, — я здесь гуляю, — снова ругань, — а ты мне мешать пришел?..

Зорин хотел перебить героя, но тот разразился новым потоком брани.

Я видел, как смертельная бледность покрыла лицо начальника ленд-лиза, — ведь дело происходило в присутствии десятков его подчиненных.

— Убирайся, пока цел, — закончил сталинский возница и икнул.

Зорин повернулся и вышел из зала. Остававшаяся публика стала потихоньку расходиться. Майор-победитель встал из-за столика и направился в нашу сторону. Курносый блондин, парень лет тридцати на вид, приблизившись, он обнял моего соседа за плечи и стал изъясняться в любви к «наземным войскам»: мой сосед был тоже в военной форме. Мы сказали майору, что не следовало бы так публично оскорблять главу большого советского учреждения за границей.

Майор обескураженно посмотрел на нас мутными глазами и ответил обиженным голосом.

— А я ведь Герой Советского Союза, меня могут арестовать только по постановлению ЦИК. Я скажу хозяину, так он этого Зорина завтра же отсюда уберет.

Это стало так невыносимо противно, что мы встали и вышли вслед за другой публикой. Герои-летчики остались кутить в одиночестве.

А хозяин лихого майора не без успеха сражался на конференции с Черчиллем и Рузвельтом.

В этот период мне представлялось, что, подобно библейской легенде, трагедия заключается в том, что «семь тощих коров» коммунизма готовятся пожрать «семь тучных коров» капитализма, — при благосклонном их согласии! Что это не насытит дьявольского аппетита, и тощие коровы коммунизма не потолстеют, для меня не было сомнения.

Голодные русские солдаты умирали, но прекрасно дрались на фронте, а голодное государство тем с большей энергией готовилось к захвату сытых государств. Война с Германией еще не закончилась, а коммунистические правители уже готовили плацдарм для борьбы со своими сегодняшними союзниками. Союзники же продолжали оказывать коммунистическому государству свою гигантскую, все нарастающую, помощь.

Открытие второго фронта во Франции, а не на Балканах, как предлагал Черчилль, отдавало фактически в руки Сталина всю Восточную Европу — громадный плацдарм для будущей борьбы за господство над всем миром.

Я не знал тогда, что Рузвельт будет искренне стремиться завоевать доверие Сталина и рассеять подозрительность кремлевского диктатора, вызванную необходимостью сидеть за одним столом с Черчиллем, повинным в поддержке белых правительств во время Гражданской войны в России. Что Америка и Запад чего-то недопонимают и что положение становится трагичным, я уже и тогда ясно чувствовал.

— Пусть союзники дают больше снабжения, — говорили многие уже во время конференции. — Берлин займем и без второго фронта, а победим Гитлера, тогда Европа наша.

Развеселила многих передача англичанами Сталину меча в память Сталинградской победы. Сталин поцеловал меч и передал его Ворошилову. Уезжая из Персии, Сталин посетил молодого шаха и отечески поцеловал его в голову — оба поцелуя были поцелуями Иуды. Через несколько лет организовано покушение на шаха, к счастью, неудав-шееся, а меч, подаренный англичанами, был поднят против свободного мира в Корее.

Вскоре после окончания Тегеранской конференции в здании советского посольства состоялось открытое партийное собрание с докладом об итогах конференции. Собралось около 150 человек сотрудников посольства, торгпредства и советского транспортного управления, много восточных лиц, несколько женщин. Работники советского транспортного управления в военной форме, остальные в штатском, все хорошо одеты. Работники посольства ходят с большей важностью и самомнением, чем работники торгпредства.

Всматриваюсь в лица. В подавляющем большинстве это прожженные беспринципные дельцы, способные на любое преступление. Мне тяжело думать, что они представляют за границей закованный в кандалы русский народ.

Для докладчика поставлен стол, над столом портреты Ленина и Сталина тяжелым хитрым взглядом смотрят на лица чиновников созданного ими коммунистического государства. Докладчик, человек лет 45, порывистый и нервный. Доклад можно было бы назвать: «Советские успехи на фронтах Отечественной войны и политическое положение». Акцент сделан даже не на Тегеран, а на перспективы. Тегеран явно только маленький этап: советские победы уже предрешили исход конференции.

— Мы настояли на конференции именно в Тегеране, а наши, с позволения сказать, союзнички приехали договариваться. Сталинград решил исход войны, но Сталинград подготовлен мудрой тактикой растягивания фронта и завлечения врага внутрь нашей страны. Мы зажали теперь немцев в тиски. Сталинград — это знамя нашей победы.

Мне стало не по себе, все оправдания катастрофы 1941 года звучали фальшиво и отвратительно. Я вспомнил сожженный хлеб на полях и в складах и беженцев, умиравших от голода в больницах Ташкента после победы под Сталинградом.

— Дело сводится к очень простой вещи, — переходит снова к вопросу о союзниках докладчик, — наши разногласия с ними очень не сложны, они хотят сохранить свой пух, а мы хотим, чтобы немцы им этот пух немного повыбили. Будет или нет второй фронт — немцы уже разбиты, именно поэтому союзники вынуждены перед нами расшаркиваться.

Затем докладчик коснулся вопроса о Китае и заявил.

— Мы должны поддерживать своих революционных братьев-китайцев, явно намекая на китайских коммунистов, — не забывайте, товарищи, что еще Ленин сказал: «Исход борьбы зависит, в конечном счете от того, что Россия, Индия и Китай составляют гигантское большинство населения». На Балканах мы ориентируемся на революционный боевой авангард, возглавляемый Тито и на порабощенных братьев-славян, которые бесспорно склоняются на сторону СССР.

Перейдя к Ирану, докладчик сухо упомянул, что — здесь поднимается народно-революционное движение и что Иран в настоящее время находится в тесном деловом контакте с Советским Союзом. Вскользь также упомянули о том, что Англия изживает себя на Востоке.

Доклад закончился под дружные аплодисменты зала. Советские карьеристы были подкреплены в своей уверенности, что ставка на победу коммунистической диктатуры в мире ими выиграна.