Пути советского империализма. Советская экономическая система и основа внешней политики СССР

Глава I Большевистский пролог

Вспыхнувшая в 17-м году Февральская революция и по-следовавший за ней переворот и захват власти большевиками провели резкую черту между старой и новой жизнью петербургской интеллигенции, к которой принадлежала моя семья. Мой отец — юрист по образованию — умер, когда я был еще ребенком и влияния на формирование моего миросозерцания он не имел. Это восполнил мой отчим, профессор экономических наук. По своим убеждениям, он принадлежал к уверенным демократам-либералам, а мать, по образованию медичка, была сторонницей социальных преобразований в России.

Я учился в Коммерческом училище, когда революция нарушила весь уклад жизни. Учащиеся встретили новшества, принесенные революцией, с радостью, как обычно молодежь приветствует все свежее и новое, не обременяя себя размышлениями о том, что это даст в будущем.

С особенным восторгом было воспринято слияние нашего училища с родственным женским училищем. Появились девочки в зеленых платьицах и черных передниках. Необычайность этого явления вызвала любопытство со стороны мальчишек — меня и моих сверстников, и повышенный интерес со стороны учеников старших классов.

Преподавательский состав насторожился, а ученики почувствовали веяние свободы, появился какой-то новый оттенок во взаимоотношениях с малодоступной до этого преподавательской средой. Это новое начало складываться в формулу: мы, ученики, хозяева положения, а вы, преподаватели — обслуживающий персонал. Школьная жизнь стала протекать в ином приподнято-возбужденном темпе, а все проблемы казались простыми и ясными — «оковы» сброшены и начинается быстрое восхождение к светлым вершинам счастья.

На улицах ликующая толпа — самодержавие пало! Дома я слышу непрерывные разговоры о политике и восхищение бравурными и яркими речами Керенского. У меня же имя Керенского ассоциируется только с тем, что отец мой тоже был юрист, как и Керенский и, как хорошо, что наступило такое счастливое время, когда малоизвестный до этого в широких кругах юрист стал управлять государством.

В городе трещат пулеметы. По улицам ведут городовых, избитых и растерянных. Толпа улюлюкает, извергая проклятия по адресу этих «носителей зла».

«Долой полицию! Да здравствует свобода, равенство и братство! Долой войну!» — звучат крики возбужденных людей. На Невском и на Литейном проспектах кто-то засел на чердаках угловых зданий и бьет из пулеметов. Разъяренная толпа — штатские, военные, подростки — выслеживают этих неизвестных, спрятавшихся на чердаках и расправляются с ними самосудом. Жизнь кипит и каждый день приносит все новые и новые вести.

Один из великовозрастных учеников седьмого класса, задержавшийся в училище на несколько лет из-за неуспеваемости, бросил учебу, нацепил на себя погоны с черепами, как зачисленный в какие-то военные «отряды смертников». Всеми забыта его неуспеваемость, он герой сегодняшнего дня, и ученики носят его по залу училища на руках.

Проходит месяц. Дома и в училище появилась, охватившая всех лихорадка подготовки выборов в Учредительное собрание — за какой список голосовать? Особый интерес вызывает список номер пять — большевиков, с крайне левой программой, обещающей землю крестьянам, а фабрики — рабочим, обещающей «мир хижинам и войну дворцам». Вождь большевиков Ленин говорит зажигательные речи с балкона особняка Кшесинской. Море голов жадно ловит его многообещающие слова. А на Невском проспекте мальчишки продают революционные брошюрки и звонкими голосами выкрикивают: «Как Алиса с Распутиным в ванне купалась и на Николая нарвалась!».

Деньги летят «под откос»; вместо копеек нужно платить сотни рублей «дензнаками» Керенского невзрачными двадцати и сорокарублевками. «Чухонка» (финка), поставляющая нам молоко из Перкиярови[1], перестала уже разрезать полуметровые «полотнища» денег и сует их с пренебрежением в молочный бидон.

На уроке немецкого языка мой одноклассник и сосед по парте, Виктор, достает тайком из ранца настоящий револьвер-браунинг. Арсенал разграбила толпа, а живущий поблизости от него Виктор со своим старшим братом-большевиком принял участие и завладел этой дивной, в моем понимании, вещью.

Скучный урок немецкого языка перестал меня интересовать. Я сжимаю в руке холодный металл револьвера и думаю: а что если пальнуть в эту долговязую Эрику Александровну, отомстить за все издевательства, за то, что она не раз портила стройный ряд пятерок в моих четвертях. Но в душе сомнение. Может быть, немка и права, что на пять знает только она?

Я возвращаю револьвер Виктору с сожалением — все же такая вещь может пригодиться. Зачем она может пригодиться — мне не ясно, но иметь ее приятно — чувствуешь себя взрослей и независимей.

Еды становится все меньше, а деньги уже измеряются фунтами. Расту я с необычайной быстротой, приближаясь к двум метрам, а топлива — еды, — не хватает. Постоянно хочется есть, мучительно сосет внутри и мешает быть внимательным на уроках математики — Рафаила Александровича. Какая тут геометрия полезет в голову, когда хлебный паек уменьшили до 200 граммов!? Выручают еще завтраки в училище и американская помощь — АРА.

Мы должны проявлять энергичную деятельность на кухне, где готовятся завтраки — принцип самообслуживания нас, учеников, вполне устраивает. Еженедельно, по очереди, до полудня, мы помогаем на кухне нашей школьной румяной кухарке готовить завтраки. Хлеб и форшмак из золотой селедки составляют обычное меню завтраков. Кухарка щедро премирует своих помощников и наесться можно досыта, хоть и хлеб не вполне пропеченный, хоть и форшмак чересчур соленый… Эти дни дежурств на кухне становятся праздничными днями.

Моя ласковая, чуткая мать смотрит на меня с грустью, когда я набрасываюсь на приготовленные ею лепешки из картофеля или из кофейной гущи. Она убеждает меня не покупать на улицах пирожки: говорят, что мясная начинка сделана из человечины. На Клинском базаре торгуют собачатиной. Ярко красные туши навалены на тележки, и этот товар имеет большой спрос.

Преподаватели уже не так строги. Бедный наш математик Рафаил Александрович! Лицо его отекло от голода, он уже не может стоять у доски, ноги распухли, как колоды. Во время дежурства на кухне я вижу, что после окончания завтрака он подбирает крошки с пола.

— У меня двое детей, — говорит он, — приходится их подкармливать своим пайком.

Скоро мы, ученики, шли за его гробом…

Революция торжествует, начинается террор.

В семье у нас переживают расстрел поэта Гумилева. У отчима большая библиотека. Я достаю томик стихов Гумилева и зачитываюсь его яркими, гармоничными стихами. Новые, страшные, кровавые имена передаются друг другу — гроза Петрограда Розалия Землячка, очевидно, мстит петербургской интеллигенции за покушение Каплан на Ленина.

Мне трудно понять и разобраться в окружающем. Ученики старших классов увлекаются марксизмом. В библиотеке отчима я нахожу «Капитал» Маркса и начинаю изучать: сухой язык, формула. Теории прибавочной стоимости, классовой борьбы и диктатуры пролетариата — даются мне с трудом.

У одного из моих соучеников арестовали и расстреляли отца. В прошлом он — рабочий, примыкал к партии эсеров. Мне непонятны истоки вспыхнувшего человеконенавистничества. Идет Гражданская война и братья убивают друг друга. Я ищу объяснения всему этому в научных теориях Маркса, но они так далеки от окружающей действительности! Я прошу родных объяснить мне, что происходит. Но формальные концепции о диктатуре пролетариата мне ничего не говорят.

Я учусь и одновременно вместе с семьей изыскиваю способы прокормления. Езжу в Стрельну (под Петроградом), меняю у немецких колонистов вещи на картошку. Езжу и в Тамбовскую губернию и тоже меняю вещи на хлеб. АРА, академический паек и обмен — поддерживают наше существование.

Петроград захирел. На улицах валяются неубранные трупы умерших от голода. На фабриках рабочие делают зажигалки и голодают. Посевы зерновых хлебов упали до 20 % от дореволюционных.

Правительство переехало в Москву.

Я заканчиваю среднее образование. Работаю на заводе, чтобы иметь производственный стаж на право поступления в высшее учебное заведение.

Правительством объявлена Новая Экономическая Политика — НЭП, — признано необходимым вернуться к старым принципам личной заинтересованности и частной инициативы.

Наша семья переезжает в Москву, и я поступаю в высшее учебное заведение — на экономический факультет Института Народного Хозяйства имени Плеханова.

НЭП в разгаре.

Театры, кино и рестораны полны. Ожили Верхние торговые ряды, бойко торгуют магазины. Снова появились знаменитые лихачи на породистых рысаках. Вновь запели цыгане в роскошных ресторанах Москвы. По улицам снуют разбогатевшие, хорошо одетые нэпманы. Москва кипит. Но все это больше показное, временное. В воздухе уже нависает что-то гнетущее, давящее.

Хозяйственная экономическая жизнь страны не вошла в нормальные берега, только крестьянство, воспользовавшись «передышкой» НЭПа, стало успешно восстанавливать хозяйство. Сбор зерновых хлебов достиг 70 % довоенного, но развитие общественной промышленности отстает, и ее продукция едва достигла 35 % дореволюционной. Государственный золотой запас истощен и не превышает 10 % довоенного, а золотые монеты царской чеканки служат объектом спекуляции на черном рынке, а не обычной разменной валютой.

Перед коммунистической партией встала проблема ликвидации все увеличивающегося разрыва в ценах на сельскохозяйственную продукцию и на промышленные товары.

Страна вошла в полосу экономического кризиса.

Нужно искать выход — как вырваться из экономического тупика.

Весь ход НЭПа говорит о жизненности форм частнокапиталистического развития хозяйства на основе личной заинтересованности и предприимчивости.

Большой зал института выглядит не приветливо. Толпа студентов монотонно гудит. Бедно одетые юноши, мало интеллигентных лиц, мало девушек. Основная масса студентов рабфаковцы — рабочие, недавно закончившие Гражданскую войну и засевшие за учебу. В большинстве это усидчивые, упорные парни. Они верят в свои силы и хотят активно участвовать в построении социализма.

После трехгодичного курса обучения экономический вуз выпустит новые сотни «красных купцов», директоров-хозяйственников, плановиков, «банкиров», экономистов и других специалистов для обслуживания первого в мире, сверху донизу регулируемого, планового хозяйства СССР.

Студенты постигают марксистскую идеологию, ее материалистическую сущность. Экономика — базис. Все остальное — надстройка. Только это якобы дает ключ к разрешению всех мировых проблем.

В каком направлении будет развиваться победоносная революция, уже оправившаяся от ран, нанесенных Гражданской войной и периодом военного коммунизма?

На первом этапе победа завоевана. Какой ценой заплачено за эту победу? На этот вопрос профессура не дает ответа.

Выдержки из Маркса заучиваются студентами наизусть. Зазубрить и щегольнуть на лекции цитатой Маркса по памяти считается «хорошим тоном».

Утверждение Маркса о росте народонаселения в условиях коммунистических общественных форм вызывает недоумение у студентов. Группа студентов «Плехановки» принимала участие в подготовке материалов к пятилетнему плану развития промышленности. Один из элементов этой разработки — проблема народонаселения. Материалы Центрального Статистического Управления, проработанные при участии студентов, показывают, что за период (1914–1923 гг.) Россия потеряла 30,5 млн жизней[2]. Людские потери отбросили страну назад в поступательном темпе экономического развития. Каким же путем пойдет дальнейшее развитие экономической жизни страны?

На очередь поставлена коренная реконструкция всего народного хозяйства. Но откуда взять капиталы? Страна зажата в кольце ненависти, классовой вражды и страха.

Жирные нэпманы, эти «недорезанные буржуи», пользуются благами новой экономической политики. Их сытые лица, бобровые воротники и добротные шубы раздражают суровых победителей Гражданской войны.

Оппозиционная борьба партийных групп захватила широкие круги студенчества.

Какую роль сыграют троцкистская и бухаринская партийные группы в разрешении проблем экономического развития?

Преображенский — теоретик левой оппозиции, — предлагает зажать крестьянство жестокой политикой цен. Но крестьянство составляет 80 % населения. Как будет реагировать крестьянство, требующее золотого денежного обращения, на экономическую экспансию?

Блестящий Бухарин — кумир студенчества, — предлагает иной путь экономического процветания, основанный на свободном развитии, свободно складывающихся цен на рынке и постепенного «врастания кулака в социализм». Какой путь будет выбран?

Эти и другие экономические проблемы волнуют меня и моих друзей однокурсников.

В зале, на доске объявлений, вывешено сообщение о чистке. До этого циркулировали только слухи. Сообщение это уточнило сроки работы комиссии по чистке.

Официально чистка именуется «академической». Студентам, сдавшим зачеты в пределах установленного академического минимума, беспокоиться как будто бы нечего. Тем не менее, большинство встревожено. Студенты, имеющие связи с партийными органами и связи в Наркомпросе, утверждают, что чистка своим острием будет направлена на студентов, признанных политически не благонадежными. Реакция студентов различна. Часть из них, те, что прошли горнило Гражданской войны, настроены безразлично. Но многие явно приуныли. Очевидно, что основной удар со стороны комиссии будет направлен на студенческую интеллигенцию. По слухам, назначенный председателем комиссии по чистке, Долгов, бывший матрос, имеет уже «установки» партийных организаций о том, кто должен быть вычищен. Невольно всплывают в памяти смелые трактовки перспектив экономического развития, программы «левых» и «правых» теоретиков — Преображенского и Бухарина. Посеяны вражда и страх. Все это будет теперь вариться в котле чистки. Теория классовой борьбы требует жертв…

Мой ближайший друг по институту однокурсник Леонид совсем упал духом. Он обеспокоен своим не пролетарским происхождением. Его отец в прошлом довольно видный общественный деятель, по политическим взглядам примыкал к партии социалистов-революционеров. Это, конечно, известно комиссии по чистке и может сказаться на судьбе Леонида.

Мы решаем пренебречь лекциями и поехать домой к Леониду. Переполненный трамвай довозит нас до Петровского парка. Дома никого нет, и мы можем, никому не мешая, снова обсудить волнующие нас проблемы.

Вспоминаются наши диспуты с другими студентами о пресловутых «ножницах». Мы с Леонидом сходимся в пессимистической оценке экономической обстановки. Цены на промышленные товары растут, намного опережая цены на сельскохозяйственные продукты. Кривая разрыва ширится. Что дальше? Бюрократизация государственного аппарата управления прогрессирует. Какими путями можно выровнять цены? Вполне очевидно, что партия не откажется от государственной монополии промышленного производства и от вооружений. В этом случае охват всего хозяйства государственными монополиями неизбежен. Что утверждает Преображенский? Монополия, всеобщая государственная монополия позволит проводить политику цен, которая будет лишь другой формой налогового обложения. На разговорном языке это означает провозглашение безудержной спекуляции на ценах.

Непомерно разбухшие расходы на управленческий аппарат и армию можно финансировать только путем все большей эксплуатации населения. Очевидно, что только этот путь остается у советской государственной системы. Неизбежность основных экономических законов будет диктовать и социально-экономическую политику.

Нам представляется, что партия оденет на шею народу монопольную политику цен. Внутрипромышленное накопление будет определяться не качеством и эффективностью работ, а в решающей степени политикой цен.

Всеобъемлющая монополия дает рост бюджетных поступлений.

Крестьянство, лишенное права собственности на землю и орудия производства, будет сломлено, даже если для этого потребуется принести в жертву десяток миллионов жизней зажиточных крестьян. И тогда круг монополии будет замкнут. Конечно, это один из возможных путей экономического развития, но он не единственный. Ленин утверждает: всякая монополия — это застой, загнивание; монополистический государственный капитализм — это военная каторга для рабочих. Подобные высказывания говорят сами за себя, но Ленин тяжело болен, а его смерть может многое изменить…

Я хожу по залу, ожидая вызова. В одной из аудиторий заседает комиссия по чистке. Возле двери группа студентов, ожидающих своей очереди. Они взволнованы. Один из них, Михайлов, самый красноречивый студент нашего курса. Он полон революционного горения, на семинарских докладах говорит с упоением, захватывая аудиторию смелостью своего поверхностного толкования экономических проблем. Сторонник теории Преображенского, Михайлов ярко рисует заманчивые картины достижения высокого уровня государственного накопления посредством монополий.

Цены. Диктат принудительно низких цен на сельскохозяйственную продукцию и высоких цен на промышленные товары. В этом, по мнению Михайлова, залог успеха и быстрых темпов экономического развития.

Цены — рычаг, который сделает переворот и двинет вперед промышленное развитие и обеспечит торжество коммунизма во всем мире. Организационно сильная партия и борьба с проявлением всякого либерализма в политике плюс диктат цен в экономике, — в этом успех и вершина того здания, которое рисуется его возбужденной фантазией. Видная внешность, приятный голос и манера говорить выгодно дополняют зажигательные речи Михайлова. Ярый враг всякой демократии, поклонник партийной дисциплины, он преклоняется перед силой партийного аппарата.

У доски объявлений комиссии по чистке я вижу Таню К., просмотрев объявление и список студентов, вызываемых в этот день в комиссию, Таня подошла ко мне.

— Сегодня будет решаться судьба — останусь ли я в этих стенах? — сказала она с грустью.

— Мои старики очень болезненно все переживают. Ведь, кроме меня, у них никого нет и нет другого утешения. Я их поддержка и в будущем кормилица. Папино здоровье последнее время из рук вон плохо. В его возрасте трудно работать ежедневно по 12 часов. В Центросоюзе такая неразбериха. Все пишут, море бумажек…

Я стараюсь рассеять ее мрачное настроение. Но у меня самого сложилось впечатление, что партия организует чистку, чтобы посеять страх. Люди те, которые чистят, и те, которых чистят, боятся друг друга. Первые боятся, как бы не просмотреть, кого нужно вычистить, боятся, чтобы их не обвинили выше сидящие. Вторые боятся первых и окружающих. В этом заложено порочное начало во всем, что происходит. Все мы бьемся в силках, расставленных с нашей же помощью. Интриги, доносы, копанье в биографии близких тебе людей, разбор твоего поведения, даже внешности. Деловитость, страшная занятость, а глубже посмотреть — на что уходит время? Тьма разговоров, решений. В институтах, на заводах, в учреждениях, даже в деревнях — везде эти бесчисленные решения и подозрительность. Люди перенапрягаются в сутолоке мнимой деятельности. На всех обрушилась лавина страха и ненависти.

Из кабинета комиссии по чистке вышел Вышинский. Его рыжеватые, коротко подстриженные усы как-то особенно топорщились и пенсне угрожающе поблескивало. Замкнуто и холодно окинул Вышинский взглядом толпящихся у дверей студентов и подчеркнуто деловой, энергичной походкой прошел в кабинет декана. Очевидно, он инструктировал Долгова.

На лекциях Вышинский в ярких красках рисует все эти утопические теории социализма — Фурье, Кампанелла, Томаса Мора и других. Читает он свой предмет — историю развития коммунистических учений — интересно. В прошлом меньшевик, теперь делает карьеру — назначен председателем центральной комиссии по очистке студентов.

Студенты толпятся перед аудиторией, где заседает комиссия, томясь в ожидании своей очереди. Конвейер из живых тел все подавал новые и новые души к столу Долгова и его помощников. Комиссия все копается и копается в извилинах духовной жизни, заглядывая во все закоулки студенческой души.

Наступила очередь Тани. Как мне больно за нее, больно видеть ее кроткую душу в тисках этих жестоких людей. Для нее все сложится неблагоприятно. Вспомнят и музыку, вспомнят и Есенина. «Интеллигентщина», «социальночуждая» — и приговор готов. Тяжело жить Тане в нашей жесткой действительности! Как может Таня «раствориться» в коллективе? Подчинить себя? Кому и зачем?

Из кабинета комиссии выходит мой однокурсник Борисов. Понять этого человека не трудно. Таким легко в любых условиях. Имеет связи в органах ГПУ. Любит рассказывать таинственно и секретно о некоторых, творящихся там делах. Втерся в доверие вершителей судеб студенчества и участвует в работе комиссии. Лицо его сухое, несмотря на молодость лет, редко улыбается.

С ног до головы во всем кожаном, он, очевидно, заранее нарисовал в своем уме облик верного «солдата» партии и старается строго его выдержать. Личное знакомство с Таней и невольное восхищение ее способностями, вынудило его выйти из кабинета, перед тем, как ее вызывают туда. Даже ему, очевидно, тяжело быть свидетелем расправы над этой девушкой.

«Гранит науки» трогает его мало. Это, как он любит выражаться, только путевка в жизнь. Всем своим «кожаным» видом Борисов подчеркивает свое преимущество перед окружающими.

Проходя мимо меня, он, прищурив глаза, бросает:

— Сейчас твоя очередь. Учти, что Долгов заинтересовался кое-какими твоими теориями. Советую приготовиться.

И Борисов проследовал дальше.

Попытка его показать себя дружески ко мне расположенным не предвещает ничего хорошего. Мне это вполне ясно, но я не так трагически, как Леонид и Таня, переживаю издевательство, называемое чисткой.

Наступила и моя очередь.

Длинный стол, покрытый ярким кумачом. Члены комиссии. Посередине Долгов. Коренастый, широкоплечий, он испытующе окидывает меня взглядом и переводит его на лежащий перед ним список с таинственными пометками.

— Кто ваши родители? — спрашивает Долгов.

К чему этот вопрос — думаю я, ведь ему все это отлично известно из моих документов и анкет, которые лежат перед ним на столе.

— Отец был юристом и умер в 1908 году. Мать вторично замужем. Мой отчим профессор, отвечаю я и добавляю. — Но ведь вам, товарищ Долгов, это известно из документов.

— Где вы родились? — спрашивает Долгов, не реагируя на мое замечание.

— В Петербурге, — это также указано в моих документах.

— Вот ты, Васильев, — старается он сразу подавить меня своим напором, — почему, будучи советским студентом, не состоишь ни в партии, ни в комсомоле?..

Вопрос, на который трудно ответить. Ответить прямо, это означает себя похоронить, уже сейчас, без всякой попытки бороться.

— Членство в партии не определяет еще убеждений человека, товарищ Долгов, — уклоняюсь я от прямого ответа.

— Не определяет! Хорошо! — говорит протяжно Долгов и берет со стола тетрадку. Я узнаю, это конспект моего доклада на семинарских занятиях на тему о нарастающем разрыве на сельскохозяйственную продукцию и промышленные товары. Раствор ножниц на приложенной диаграмме ширится и готов «отстричь голову» советской экономике. Кривая цен на промтовары тянется все вверх и вверх, далеко опережая кривую цен на сельскохозяйственную продукцию.

Я несколько успокаиваюсь. Ему выгоднее напирать на мою беспартийность, — думаю я, — для этого ума и изворотливости не надо. Внешне мое безразличие злит Долгова, а я не могу скрыть своего презрения. Через некоторое время выхожу из долговского чистилища. Меня, по всем данным, вычистят. Какие будут приняты мотивировки, я не знаю, но догадаться не трудно.

Спустя неделю на доске объявлений вывешены списки со 120 фамилиями. Да, я исключен с мотивировкой, как «социально чуждый» и политически неблагонадежный. С такой же мотивировкой исключены мои друзья, Леонид и Таня, а также многие другие студенты. Только незначительная часть студентов исключена с мотивировкой по академической неуспеваемости. Так закончилась «академическая» чистка.

Леонид в отчаянии. Вечером, возвращаясь домой, захожу к нему. В уютной домашней обстановке еще ярче, в своей нелепости, всплывают эпизоды чистки. Леонид говорит взволнованно, в голосе его звучит мрачная безысходность:

— Дверь в жизнь перед нами захлопнута. Мы «социально чуждые», «политически неблагонадежные». Что будет дальше: это ведь только «преддверие»?..

Я стараюсь его успокоить, стараюсь вселить в него веру в возможность устройства жизни, вне зависимости от «политической надстройки». Нас свалили, но мы должны иметь силу воли подняться на ноги. Надо искать выхода… Но… сам я мало в это верю. Я убеждаю, что есть еще, наконец, некоторая возможность апелляции в центральную комиссию. Ведь за чем-то она создана?

Родители Леонида с обожанием смотрят на сына. Сестренка Наташа висит у него на шее, стараясь своей лаской оторвать Леонида от мрачных дум.

В разговорах о наших делах подходит полночь… С тяжелым чувством, под гнетом мрачных мыслей, я возвращаюсь домой. Мы так и не сумели найти выхода из тупика, куда нас загнала чистка.

Проходят дни. Снова и снова я обдумываю ставший ненавистным мне вопрос устройства жизни.

Часто я начинаю думать, что, может быть, Леонид и прав в своем пессимизме. В голову назойливо лезет эта неотвязная мысль. Несчастный отец Лени, косвенный «виновник» несчастья сына. Думал ли он, рискуя жизнью в революционной борьбе девятьсот пятого года, что это приведет его сына, в конечном счете, к трагедии. Член партии эсеров, отошедший уже давно от политической жизни. И вот теперь… итог: сын — «социально-чуждый элемент». Сколько таких отцов разбросано теперь по России!

А все же бороться нужно!

Мне стало очевидным, что без влияния со стороны брешь в наркомпросовской бюрократической рутине не пробить. Мое посещение Наркомпроса показало это с полной ясностью. Грязная лестница на всем протяжении трех этажей завалена грудами папок личных дел студентов московских и провинциальных высших учебных заведений, приславших свои апелляции в центральную комиссию по чистке. Некоторые документы высыпались из папок. Проходящие по лестнице топчут их ногами. Только по моему факультету вычищено 120 человек. Сколько же вычищено студентов по всей стране?

Ждать дальше рассмотрения апелляции, в общем порядке, безнадежно. Возможно, и мое личное дело валяется где-то на лестнице. От положительного рассмотрения апелляции будет зависеть вся моя дальнейшая жизнь.

Надо действовать и искать обходной путь. Нужно использовать связи — всемогущий якорь спасения, и найти неофициальные пути к Вышинскому.

Вышинский — человек с большой политической амбицией, а его быстрое служебное продвижение в Нарком-просе говорит само за себя. Этому не помешало его подмоченное политическое прошлое. Принят он в Наркомпрос через Ходоровского, а потом сплел какую-то интригу и Ходоровского убрал со своего пути. Как к нему подойти? Такой человек не способен проявить простое человеколюбие и помочь.

Друг нашей семьи П.П. Дягтерев говорил мне о Вышинском и его подобострастном отношении к председателю государственного ученого совета, профессору-историку М.Н. Покровскому.

Научный секретарь Государственного ученого совета П.П. Дягтерев, конечно, окажет мне поддержку перед Покровским. Жена Вышинского работает в аппарате ГУСа, в подчинении у П.П. Дягтерева.

Может быть, эта цепь отношений даст то звено, за которое можно ухватиться и добиться восстановления. Нужно взвесить, что окажется сильнее в Вышинском, когда я обращусь к нему с просьбой: желание оказать услугу проф. Покровскому и Дегтяреву или же боязнь взять на себя ответственность за реабилитацию «социально чуждого» студента.

Посоветовавшись с Дягтяревым, мы пришли к выводу, что соображение карьеры могут взять верх у Андрея Яну-арьевича и он пойдет навстречу, игнорируя соображения партийной этики и осторожности. Со слов Дягтерева, я к тому же знал, что Вышинский в домашней обстановке, при встречах с ним, довольно иронически высказывался о многих политических мероприятиях партии. Другого выхода нет, — решил я. Придется обратиться за помощью.

Настал день, когда П.П. Дягтерев просил меня зайти за письмом, которое он написал Вышинскому. В секретариате ГУСа письмо мне передала жена Андрея Януарьевича и заверила, что «Андрей, очевидно, вам поможет».

В письме от имени секретариата ГУСа указывалось, что мое ходатайство о восстановлении поддерживается лично профессором Покровским.

Получив приглашение зайти вечером к ним на квартиру с тем, что бы «переговорить с Андреем», я поблагодарим за внимание и стал готовиться к визиту. Появилась надежда, что может быть удастся закончить учебу и начать практическую работу.

Вечером я подошел к большому дому в Гнездиковском переулке, где живет Вышинский. На душе неспокойно. Вот и дверь его квартиры на пятом этаже. Старенькая женщина — мать Андрея Януарьевича, на плохом русском языке, с сильным акцентом, приглашает пройти в его кабинет.

Маленькая квартирка уютно, но бедно обставленная. Вышинский любезно улыбается. Вскрыл конверт и стал читать. Несколько вопросов по существу чистки и о позиции Долгова.

— Да, напрасно вы высказывали свои откровенные мысли об оппозиционных теориях, — говорит Вышинский. — В письме Петр Петрович от имени проф. Покровского просит рассмотреть вопрос о вашем исключении. Но ведь это не от меня зависит, — добавляет он.

Я недоумеваю. К чему он это говорит. Ведь его слово решающее.

— Я могу только написать свое мнение в центральную комиссию, — усмехаясь, говорит Вышинский.

Он не отказывается, значит, есть надежда. Вышинский пишет письмо и вручает мне незапечатанный конверт.

— Не унывайте, — говорит Андрей Януарьевич и пожимает мне руку.

Не терпится узнать, что он все-таки написал? При свете тусклой лампочки на площадке лестницы, я читаю: «Знаю товарища Л.М. Васильева, как способного студента. Рекомендую рассмотреть его ходатайство о восстановлении».

Написано дипломатично, но все же слова «знаю» и «рекомендую», адресованные членам центральной комиссии самим же председателем комиссии, звучат, как мне кажется, убедительно.

С утра на другой день я вновь поднимаюсь по знакомой лестнице Наркомпроса. Минуя бесконечную очередь студентов, добивающихся приема, я подхожу к секретарю центральной комиссии. Прочтя письмо, она дружески улыбается и говорит:

— Вам придется самому поискать свое личное дело. Видите, что у нас творится?

После долгих поисков, я, наконец, нахожу и вручаю свое дело секретарю.

— Надеюсь, что сумею завтра доложить членам комиссии ваше ходатайство, — обращается она ко мне.

Гора свалилась с моих плеч. Рассмотрение апелляции затягивается месяцами, а тут вдруг — завтра.

Через два дня я получаю выписку из протокольного решения центральной комиссии о моем восстановлении в правах студента.

Протекция Вышинского сыграла решающую роль во всей моей дальнейшей судьбе. Чистка стала перевернутой страницей жизни.

Леонид и Таня не были восстановлены в правах студентов, хотя и подавали апелляцию Вышинскому.

Чистка налетела как шквал, разметала, выбросила несколько десятков человек за борт институтской жизни.

В занятиях, особенно на семинарских проработках, стала чувствоваться большая сдержанность в высказываниях по политико-экономическим проблемам. Студенчество замкнулось в себе. Критические высказывания прекратились не только в официальной обстановке, но и в беседах в узком кругу.

Несомненно, что эта сторона чистки не только не была неожиданностью для ее инициаторов, но и сознательно ими преследовалась. Уже до чистки было вполне очевидно, что вся идеологическая сторона жизни совершенно сознательно вводится партией в «берега» страха и безропотного подчинения.

У студенчества создалось настроение безрадостности, исчезло всякое желание вносить что-то свое индивидуальное в проработку экономических проблем. Академическая жизнь замкнулась в рамки каменного мышления. Нужно было искать «отдушину» для того, чтобы как-то восполнить этот пробел. Помогли мне в этом условия, в которых находилась общественная организация Доброхим.

В этот период правительственные органы придавали особое значение развитию химической промышленности и укреплению военной мощи. Добровольное Химическое Общество, или сокращенно Доброхим, призвано популяризовать среди населения химию, как это официально трактовалось, столь необходимую для развития сельского хозяйства и гражданской промышленности. В нашем институте, параллельно с инженерно-экономическим факультетом, существовал и инженерно-химический факультет. Правительственные органы решили привлечь студенчество к выполнению задачи популяризации химии и активизировать приток средств от населения на развитие индустрии и военные мероприятия.

Председателем общества Доброхим назначили Льва Давидовича Троцкого, в это время председателя Реввоенсовета, а председателем финансовой секции Доброхима состоял Владимир Николаевич Ксандров, он же председатель Промбанка СССР. Самое назначение Троцкого в качестве главы Доброхима говорило о том значении, которое придавалось его мероприятиям. Профсоюзная организация института выдвинула мою кандидатуру для работы в финансовой секции центрального совета Доброхима.

Ксандров оказался удивительно приятным человеком, и работать с ним было легко и интересно. Член коммунистической партии с 1905 года, Ксандров представлял ленинскую плеяду талантливых большевиков. Его манера держаться очаровывала своей простотой. Ко мне он отнесся отечески, заявив, что он очень занят и, к сожалению, не может уделить должное внимание Доброхи-му, а просит меня взять финансовые дела этого общества в свои руки.

Ксандров работал по 18 часов в сутки, кроме того, ему мешало работать больное сердце. Все общественные дела Доброхима Ксандров разрешал оперативно. Бывало, в его приемной в банке, я заставал по несколько десятков деловых людей, но неизменно он вызывал меня вне очереди и, добродушно улыбаясь, подписывал нужные письма и выслушивал предложения. Позднее на своем жизненном пути я не раз вспоминал этого обаятельного человека и думаю, почему же такие руководители не встречаются в советской системе сталинской формации.

Председатель общества Взаимного кредита и заместитель Ксандрова по линии Доброхим — Чегодаев, князь по происхождению, был человеком совершенно иным. Тоже старый большевик, Чегодаев, по внешности и манере держаться, являлся типичным русским аристократом. В этот период развития НЭПа партия находила выгодным «держать» Чегодаева на том участке, где важно было наладить контакт с предпринимательскими кругами. Чегодаев это выполнял, как я это наблюдал, весьма успешно. Общество Взаимного Кредита, пользуясь финансированием Промбанка, развернуло широкие кредитные операции и нэпманы наполнили приемную Чегодаева.

Такое сочетание, как Ксандров и Чегодаев, давало возможность понемногу «потрошить» нэпманов и выкачивать из них всякими способами средства для нужд Доброхима.

Немаловажную роль в этом «выкачивании» играли и такие мероприятия, как устройство благотворительных спектаклей.

Работу эту было легко наладить. Аппарат Промбанка и общества Взаимного Кредита (кассиры), по приказу Ксандрова и Чегодаева, безропотно выполняли их веления и, при выдаче денег нэпманам, попутно «ощипывали» их на благо Доброхима.

По характеру своей общественной деятельности, я столкнулся с несколькими интересными людьми. Одним из первых моих мероприятий было «использовать» Л.Д. Троцкого.

Нужно сказать, что в этот период — конец 1924 года — после смерти Ленина, Троцкий подвергся резким нападкам со стороны секретариата ЦК партии. Меня поразила та простота, с которой принял меня знаменитый Троцкий в своем кабинете в Реввоенсовете. Он выслушал мою информацию, приветливо посмотрел через пенсне и дал согласие выступить перед спектаклем в Большом театре с докладом о международном положении. Когда вышли афиши с указанием, что выступит Троцкий, билеты по повышенным ценам были распроданы с молниеносной быстротой. Публику, конечно, интересовала не опера «Аида», а выступление Троцкого. Утром в день спектакля позвонили из секретариата Л.Д. и предупредили, что Троцкий выступить не сможет.

Через несколько дней Троцкого сняли с поста председателя Реввоенсовета. Позже выяснилось, что ему запретил выступать Центральный комитет партии. Когда сообщили, что Троцкий не выступит, публика пришла в бешенство, но билеты на спектакль были куплены и деньги остались в кассе.

По делам Доброхима мне пришлось уже обратиться к новому председателю Реввоенсовета — Фрунзе. В том же громадном кабинете, где раньше сидел Троцкий, за большим столом, маленький, довольно сухощавый Фрунзе, показался мне каким-то несчастным. Вскоре после его загадочной смерти на операционном столе, я часто вспоминал впечатление первого к нему визита: большой стол, красные полотнища суконных драпри и хрупкий, печальный Фрунзе за столом.

Этот человек, по своей манере держаться, полная противоположность наркома просвещения Луначарского. Тоже по делу Доброхима, мне пришлось встретиться с Луначарским в домашней обстановке. Он просил заехать к нему на квартиру, чтобы согласовать с ним его выступление в пользу Доброхима. В квартире, обставленной слишком вычурно, меня встретил человек в шелковом халате, с холеной внешностью богатого нэпмана. Это и был нарком просвещения А.В. Луначарский.

Его выступления собирали массу народа. Его эрудиция проявлялась, как в выступлениях на диспутах с митрополитом Введенским, на религиозные темы, так и в выступлениях об искусстве, музыке. Разносторонние знания и образованность Луначарского были общеизвестны, и он пользовался большой популярностью среди студенчества. Помню, когда Луначарский пожал мне приветливо руку в присутствии толпы студентов, это вызвало всеобщую зависть.

Благодаря общественной работе, мне пришлось столкнуться с такими выдающимися артистами Художественного театра, как Качалов и Москвин. В.И. Качалов принял меня необычайно просто и мило. Постройка, где находилась квартира В. И., была старинной, и помещения сохранили дух патриархальности. В маленькой квартире, где он жил, во дворе Художественного театра, царила атмосфера театра — было скромно и уютно. Он шутил, что наши две крупные фигуры едва помещаются в его кабинете.

Волна морозов надвинулась на Москву в 1924 году. Казалось, что необъятная Сибирь стала диктовать свои законы столице и хочет выморозить все живое.

В один из январских студеных дней газеты оповестили: «Умер Ленин».

В голове вспыхнули разные предположения.

Ленин цементировал партию, умел выигрывать бои на партийной арене, убеждая своих противников логикой и подавляя авторитетом. Ленин определял как барометр погоду, степень политического накала и умел лавировать, предвидя грядущее. Его «нэповский зигзаг» спас партию от неминуемого банкротства и краха.

Сумеет ли новый партийный вожак вести страну по нужному пути, не вступая в конфликты с желаниями, верой и правдой народа? Всякие предположения бурлили в наших юных головах и жарко обсуждались. Стужа не умерила горячности, и мы с Леонидом решили пойти взглянуть на то, что осталось от Ленина, на его труп, выставленный в колонном зале Дома Союзов.

Большая очередь любопытных, почитателей и противников ушедшего из жизни вершителя судеб России растянулась по Большой Дмитровке и прилегающим улицам на километры. На улицах разложены костры. Люди выбегают из очереди — погреться. Очередь ползет шаг за шагом к цели — к трупу.

Не смолкает гул голосов толпы. Мне невольно вспоминается Петроград 1917 года, балкон особняка Кшесинской и тот же гул голосов толпы. Как мало прошло времени, кажется, что это было чуть ли ни вчера, — так свежо еще все в памяти.

Но как много воды утекло!

Н сколько «утекло» людских жизней!

В уме встают цифры статистики — за период 1917–1923 годов погибло 30 млн жизней. Что даст еще России и миру ленинский эксперимент?

Людское море улеглось. Внутри клокочет, но поверхность, залитая кровью Гражданской войны и репрессий, спокойна.

Какие шквалы придется этому «русскому морю» перенести впереди?

Подорваны устои брака, разрушена семья, упразднен принцип личной заинтересованности, уничтожены предпринимательские круги — люди инициативы, погибли десятки миллионов жизней. А что конструктивно нового, положительного создано? Мертвые формулы грядущего эфемерного счастья?

Мне вспоминается одно из изречений Ленина: «Производительность труда, это в последнем счете, самое важное, самое главное для подъема нового общественного строя. Капитализм может быть окончательно побежден и будет окончательно побежден тем, что социализм создаст новую, гораздо более высокую производительность труда»[3].

Самое важное!

Да. В области экономического развития это самое главное богатство нации; уровень жизни всех нас в конце концов определяется уровнем производительности. Но даст ли новая — коммунистическая форма общественного устройства — увеличение производительности?

Правильно ли было ломать все устои жизни общества во имя этого призрачно возможного увеличения «производительности»?

Во всяком случае, на первых порах развития новых форм оказалось, что производительность резко упала, особенно в промышленном производстве. Захочет ли, и правильно ли, чтобы крестьянство взяло на свои харчи нового «гегемона» — рабочий класс?

Очередь ползет. Скрипит под ногами снег. Наша соседка по очереди — старенькая, лет семидесяти крестьянка, — с трудом переставляет свои громадные валенки — «броненосцы». В бараньем зипуне и с большой теплой шалью на голове, она, видимо, чувствует себя на морозе, как дома. Ее умные старческие глаза часто останавливаются на наших лицах. Неожиданно она бросает фразу, обращаясь ко мне с Леонидом: «Вот мой старик не так давненько был у Ленина, а теперича и старика я похоронила, и Ленина хороним. Сама что-то задержалась на этом свете. Ну, да на это воля Господа». Движение в очереди сразу приобрело для нас интерес. Зачем был у Ленина старик?

И мы дружно набросились на старушку с вопросами.

Она оправила шаль, свисавшую ей на глаза, и не без самодовольства поведала нам о путешествии ее старика из какой-то деревушки под Тамбовом на прием к Ленину, в Кремль. Со слов старушки, путешествие это произошло в 1921 году, вскоре после Кронштадского восстания. Старик был вызван местными властями и отправлен для беседы с Лениным в Москву. Старушка уверяла, что вся деревня переполошилась и дала «делегату» строгий наказ, о чем говорить и на чем настаивать перед Лениным. «Требования», — как она рассказала, были незамысловатые: ввести золотое обращение, чтобы крестьянин знал за что продает, а то сегодня продал пуд пшенички, а на завтра на эти деньги и полпуда своих не вернешь. — Крестьянка оживилась, когда заговорила о золотых деньгах, а лицо ее приняло строгое выражение. Сосед по очереди, прислушивавшийся все время к нашему разговору, вдруг, неожиданно обратился к ней с вопросом: «Бабка, а что крестьяне против коммунии?» — Бабушка, прищурив глаза, слегка подумав, сказала: «Да, как сказать — против, крестьяне хотят работать и жить так, чтобы им не мешали, чтобы коммунизма была отдельно от нас, крестьян». Вторым требованием было выставлено, — чтобы крестьянин имел право продавать и покупать землю. И, наконец, третьим, — чтобы крестьянин знал, какой он налог должен будет заплатить «наперед на год». Старушка долго сетовала, что стара, сеять не может, а «землицу ни в аренду не сдай, ни продай, потому, говорят “народная”, а какая она “народная”, когда мы с мужиком ее наживали».

Леонид попытался развеять ее печаль, заметив: «Теперь ведь, бабушка, деньги хорошие — червонцы». Но она только с прискорбием махнула рукой: «Какие же они “хорошие”, когда пуд пшеницы продашь, а за эти деньги не купишь и половину того ситчика, что в старое время». Мы не стали, конечно, «просвещать» бабушку и объяснять ей проблему себестоимости в государственной промышленности, политику цен и прочие атрибуты рыночного ценообразования. Да и зачем это все знать старенькой бабушке? По-своему она, конечно, была права. На старости лет ей выпала тяжелая доля — побираться у соседей. А удачей оказалась только поездка в Москву, за счет средств рай кома партии, пославшего ее «проститься с Лениным», как жену старика «визитера».

Подошла и наша очередь.

Широкая белая лестница, ели, хрустальные люстры в траурном крепе, шеренги милиции, траурные, обвитые крепом, красные знамена.

В лицо пахнуло терпкой, жаркой духотой зала. На высоком катафалке маленький, щупленький Ленин. В голове мелькает мысль — каким он кажется сейчас ничтожным!

«Карающий меч революции»!

Вспомнились мне избитые, заезженные пропагандой слова, когда мой родственник и большой друг, — член президиума ВСНХ, — позвонил мне по телефону и сообщил, что достал для меня пропуск на право присутствовать на расширенном совещании президиума ВСНХ с местными работниками.

Дзержинский!

Это имя олицетворяет «Карающий меч революции».

Сколько крови русских людей на совести этого человека?

Теперь этот кровавый чекист — председатель ВСНХ. Теперь он — вершитель судеб промышленности. Увидеть Дзержинского в новой роли мне представлялось больше, чем интересно. Изучение проблем промышленного развития затрагивало целый комплекс вопросов, связанных непосредственно с жизнью всего населения. Ни днем, ни ночью, в институте и дома, я не мог найти покоя в поисках ответа на волнующие меня вопросы.

А тут вдруг такая возможность — увидеть, услышать, окунуться в самую гущу людей, стоящих во главе промышленных предприятий страны. Не хватает слов, чтобы передать, с каким нетерпением я ждал этого дня — 3 декабря 1924 года — дня открытия совещания.

Что скажет Феликс Дзержинский?

Карать — одно. А как он думает наладить работу отстающей по всем показателям от дореволюционного времени, монополизированной государственной промышленности?

Захочет ли Дзержинский быть откровенным?

Зал заседаний, вмещающий несколько сотен человек, был набит до отказа съехавшимися с мест работниками аппарата управления. За большим столом разместились члены президиума ВСНХ.

Стремительной, нервной походкой вошел Дзержинский. Все встали, приветствуя его.

Дзержинский начал доклад.

Нужно отдать должное, докладчик сумел «переварить» тот материал, который ему подготовили экономисты ВСНХ. В коротких, сжатых формулировках Дзержинский дал характеристику основных «болезней»: бюрократизации управления, падения производительности труда, роста себестоимости промышленной продукции и разрыва в ценах («ножниц») на сельскохозяйственные и промышленные товары.

Дзержинский обратил внимание присутствующих на «потрясающую нищету и потрясающее уменьшение потребления» по основным промышленным товарам первой необходимости. Анализируя организацию промышленного производства в условиях советской промышленной монополии, докладчик привел цифры падения выработки на одного рабочего по сравнению с 1913 годом в среднем в 2–2,5 раза по одиннадцати решающим отраслям производства. Одновременно он указал, что себестоимость продукции по всей промышленности также резко возросла по сравнению с уровнем себестоимости в дореволюционной России.

Хотел этого докладчик или нет, но весь его доклад оказался построенным на аргументировании известного высказывания Ленина, что: «Всякая монополия порождает неизменно стремление к застою, к загниванию. Поскольку устанавливаются, хотя бы на время, монопольные цены, исчезают до известной степени побудительные причины к техническому, а следовательно, ко всякому другому прогрессу, движению вперед. Свободной конкуренции соответствует демократия. Монополии соответствует политическая реакция»[4].

Доклад Дзержинского не внес ничего нового в мое понимание создавшейся обстановки в экономическом положении страны, но услышать от одного из творцов системы государственной монополии о ее загнивании, для меня представлялось достаточно знаменательным.

Мне было известно и без доклада Дзержинского, что потребление 19 главнейших товаров упало в 1924 году, по сравнению с 1913 годом, более чем в два раза, а индекс цен на промышленные товары разорвался с индексом цен на сельскохозяйственные товары почти на 40 %.

Таким образом, промышленность «уселась на крестьянский горб». Я искал в докладе Дзержинского ответа на то, какими мерами он думает вывести хозяйство из того тупика, в который его загнала партия. На этот основной вопрос я ответа в докладе не нашел.

В его речи прозвучало фальшивое утверждение, что «темп на накопления в промышленности зависит от общего роста производительных сил страны и, в особенности, от крестьянского хозяйства и накопления в пределах этого крестьянского хозяйства».

О каком «пределе» накопления в промышленности в зависимости от накопления в крестьянском хозяйстве мог говорить именно Дзержинский, когда он же проводил политику ограбления крестьянства в силу самой системы организации промышленного производства на основе бюрократического государственного централизма. В докладе меня поразили определенно пессимистические нотки, которые в нем звучали. Я смотрел на серое, нервно подергивающееся лицо этого убийцы, и мне казалось, что Дзержинский на своем новом посту ясно понял, что убивать легче, чем созидать. Выступления работников с мест и их перепевы речи Дзержинского интереса не представляли. После закрытия конференции я ушел с чувством подавленности, понимая, что выхода из тупика нет.

В июле 1926 года умер Феликс Дзержинский. В этом же году изданы материалы о работе конференции[5].

Относительная терпимость, которая еще существовала в партийных кругах, со смертью Ленина пошла быстро на убыль. С этого года началось все большее и большее «завинчивание гаек», все большее нарастание репрессий и произвола власти по отношению к населению.

Год 1924-й — смерть Ленина — явился водоразделом между двумя периодами коммунистического эксперимента в построении бесклассового общества. Политическая программа партии была сожжена самим процессом развития не оправдавшегося эксперимента, а пепел партийных догм развеян ветром истории.

Партия превратилась в привилегированную безыдейную олигархию, возглавляемую группкой беспринципных кремлевских дельцов.

Всеобъемлющее монополистическое начало в социально-экономическом устройстве общества привело к развитию процесса «загнивания» во всех областях жизни общественного организма. Привело к торжеству идеи ультраимпериализма к идее насильственного выравнивания социально-экономической системы на арене мирового хозяйства, как единственному выходу из политического и экономического тупика.

Вехами этого процесса явились: ликвидация сопротивляющихся идейных групп партии; разгром профсоюзов и осуществление потогонной системы эксплуатации рабочих; насильственная коллективизация и превращение крестьян в государственных батраков; введение системы каторжного концлагерного труда; спекуляция государства на товарах первой необходимости и снижение прожиточного минимума населения в интересах омертвления основной части национального дохода в вооружениях; развитие процесса загнивания в сельскохозяйственной экономике и обрабатывающей промышленности; создание пятых колонн за пределами страны и проведение мероприятий по подрыву социально-экономических устоев демократических стран.

После окончания института в 1926 году передо мной встала задача выбора моего делового пути. Под влиянием «смуты», царившей в столице, и по совету близких моих друзей, я решил поехать на пару лет работать на периферию, в одну из республиканских столиц, где, как мне казалось, вдали от московской бюрократии, поле деятельности будет шире.

Вместо двух лет, мне пришлось проработать в столице Узбекистана девять лет и сродниться с жизнью этого края и его людьми.