Путь Абая. Книга III

4

Слухи об этих событиях разнеслись по всем аулам рода То-быкты, и среди племен Керей на севере, и у Матай, Уак на юге, среди Каракесек на западе и Сыбан-Найман с восточной стороны.

Среди родов тобыктинцев, таких, как тот же Иргизбай и Жи-гитек, которые постоянно были во вражде и распрях, весть о таком крупном угоне скота всколыхнула всех, словно земля зашаталась под ногами. Одни слушали с ошарашенным видом, хватаясь за свои вороты, другие без конца переспрашивали о подробностях. Много было таких, которые стукали себя пальцами по лбу и стенали: «Ойбо-ой, теперь мы пропали! Такое начнется! Все кровью умоемся!» И стар, и млад, каждый в своем кругу, без конца твердили:

- Разве такое бывало когда-нибудь?

- Е-е, тайири! Какое там! Никогда никто не осмеливался на такое!

- Астапыралла! Найдется ли человек, который когда-нибудь слышал про такое!

- Понятно, меж родами всегда была вражда, подымались распри, но чтобы такой пожар полыхнул! Астапыралла!

И на самом деле, никто из самых старых аксакалов Тобыкты не мог припомнить, чтобы на его веку у знатного бая угнали сразу восемьсот лошадей.

Вспоминали междоусобные разбои, набеги соседних родов на мелкие племена Тобыкты, оставшиеся в памяти людей как «Набег Шора», «Нападение Найманов», «Грабежи Буры», - но то были дела далеких дней и предания глубокой старины. И в те далекие времена угоняли лошадей, но чтобы столько и - неслыханное дело! - среди бела дня, напав на охраняющих табунщиков, избив до полусмерти всех, ни одному не дав убежать! И какая бы потом ни возникала серьезная тяжба, дело улаживали по третейскому суду, за украденных лошадей полагалось возмещать лошадьми же. Возмещение ущерба могло быть произведено и другими способами, однако все должно было быть равнозначно.

- На такую смелость могли пойти только под атаманством Базаралы, - говорили иные. - Такое можно привезти только с каторги. Апырай! Наш казах на подобное не способен, нет!

- А побили табунщиков и караульных что надо, без дураков! - говорили другие. - Били по-богатырски, всех подряд уложили!

В этих высказываниях выразилось тайное удовлетворение тех многих, которые претерпели немало обид от Такежана и других сильных баев.

Со стороны последних на Базаралы обрушился поток особенно яростной злобы и ненависти. Начало этого потока исходило, разумеется, от аула Такежана. Оглушенный Азимбай очнулся на земле и только ночью с двумя ранеными нукерами добрался до зимовья на Шолпане. Там выпросил лошадей и на рассвете вернулся в отцовский аул. Голова его, толсто перевязанная платком, была над виском разбита ударом шокпара, что нанес ему Абылгазы. Кровь проступила сквозь повязку, все лицо также было в засохшей крови.

На осеннее временное стойбище аул Азимбая прикочевал недавно. После стычки на пастбище в Шуйгинсу с жатаками Азимбай предвидел, что с их стороны надо ожидать каких-то опасных действий, и больше всего боялся, что могут последовать нападения на табуны лошадей с целью угона. И вот сегодня его опасения подтвердились.

Когда два нукера помогли сойти с коня и, поддерживая с двух сторон, повели окровавленного Азимбая к юрте Такежана, навстречу выбежали иргизбаевские аксакалы и карасакалы, находившиеся в это время в ауле мырзы. Но впереди всех бежала приземистая, широкая Каражан, истошно вопя и простирая руки к раненому сыну. Его отец, после байбише обнимая Азимбая, разразился горькими рыданиями, заголосил: «За что нас Кудай покарал! Лучше бы земля разверзлась и поглотила меня!»

- Месть! Только месть! - кричал он, разрывая на себе ворот. - Олжай! Все за соилы!

В этот же день гонцы разнесли весть - разорили аул Кунан-бая! Богатые аулы, владетели больших стад, старшины больших родов, баи и бии Тобыкты - все получили эту весть.

Состоятельные люди, властители родов, степная знать всего Чингиза тотчас сурово осудили Базаралы, назвав его разбойником и бунтовщиком. Связанные с тобыктинцами родством, соседние племена Уак, Бура, Сыбан, Найман, Керей, Каракесек - все дружно встали на стороне потомков Кунанбая.

В городе, по прибытии туда гонцов с челобитными и «приговорами» со всех концов Семипалатинского уезда, в течение четырех-пяти дней влиятельные баи, купцы, старшины близлежащих поселков обратились к русским властям с призывом защитить интересы рода Иргизбай. Ведомства крестьянского управителя и уездного акима заполнили разные ходатаи, толмачи, радетели дома Кунанбая.

По личному приказу Казанцева из города в Чингизский округ в спешном порядке была направлена почта с пером - строгое предписание волостному правителю прибыть в уездное управление. Когда в аул Кунту прискакал русский стражник-вестовой, увешанный сверкающими бляхами, с огромной саблей на боку, а с ним вместе и атшабар уездной канцелярии, волостной Кунту не на шутку перепугался. Ему было приказано:

- Немедленно явиться в уездное управление!

В ауле Кунту в это время находились Жиренше и Бейсенби, вызванные волостным правителем на совещание.

Напуганные слухами о разбое Базаралы, они еще до прибытия «почты с пером» не раз в полном замешательстве обсуждали происшедшее, не в силах дать никакой оценки и не находя никакого решения для своих дальнейших действий.

Когда весть о неслыханном деянии Базаралы дошла до него, Кунту сразу сообразил, что оно не может пройти без последствий для самой волостной власти. И Кунту сразу вознамерился собрать у себя своих друзей и соратников: Оразбая, Абы-ралы, Байгулака, Жиренше... Ведь все они в Семипалатинске, во время первых встреч с Базаралы, обхаживали его и хотели привлечь на свою сторону в борьбе против сыновей Кунанбая.

Однако в эти дни рядом с Кунту оказалось только двое. Остальные испугались и попрятали свои головы. Правда, никто из этих баев и биев, даже многоопытные политиканы Жи-ренше и Оразбай, никак не ожидали таких крутых действий от Базаралы.

Кунту и его друзьям стало ясно: «Говорили ему, ты только пугни, а он накликал большую беду. Просили его, чтобы помог нам, как друг, а он поступил как злой недруг, подняв в округе страшную смуту. Что же будет, если завтра он напустит всех нищих и голодных Арки на табуны коней и овечьи отары атками-неров и добропорядочных баев? Начнут резать чужой скот уже без всякого разбора? Да от такого злодейства придут в ужас даже самые кроткие святые отшельники-машайык, давно отказавшиеся судить обо всех мирских делах...»

Друзья вытряхнули друг перед другом всю правду-матку, хранимую каждым в душе: «Нет большей мудрости, чем сберечь собственную голову. Подальше надо держаться от Базаралы, пусть каждый свою голову сбережет сам».

Еще до прибытия вестового из города, к волостному Кунту в аул нагрянули человек двадцать иргизбаев. Возглавляли их Майбасар и Исхак, братья Кунанбая. Свирепо набросились на Кунту:

- Ты волостной аким! Тебе отвечать! Или докажешь перед судом, что не причастен к разбою, или за все расплатишься своим скотом, а то и головой! Мы знать не знаем никакого Базаралы! Он всего лишь одинокий волк. А ты - власть, и все это зло - от тебя! Свяжем по рукам по ногам - и на суд, к ответу!

Оказавшись в опасном одиночестве перед рассвирепевшими иргизбаями, не надеясь ни на чью помощь, Кунту залебезил, распластался перед ними:

- Родичи мои! Делайте со мной что хотите, воля ваша! За меня некому заступиться, но заступники мне и не нужны, дорогие мои! Только не валите меня в одну кучу с Базаралы и его воровской шайкой! Апырай! Да я и не ведал о них - ни сном ни духом!

Но Майбасар, Исхак были уже давно полны злобы на Кунту - и только по тому обстоятельству, что он сумел на выборах в волостные обойти сыновей Кунанбая. Теперь они вымещали свою злобу на нем, дали себе волю. «Думаешь, я разожму руку на твоем горле? Разве осмелился бы вернуться Базаралы, если бы ты не стал волостным? И осмелился бы он напасть на дом Кунанбаевых, когда этого раньше никому не могло прийти в голову, когда у власти были мы? Только один всемогущий Кудай осмелился бы на это!»

Иргизбаи ушли восвояси только после того, как толстый, весь потный от страха Кунту обещал, что сам поедет в город и откажется от должности волостного начальника.

Ему было известно, насколько уездный аким благоволит ку-нанбаевской клике, к тому же Кунту насмерть перепугался, как от внезапного змеиного шипения из куста, - предписания немедленно явиться перед уездными властями, переданного через почту с пером.

В эти тревожные и безрадостные для аула Такежана дни нависла над ним еще одна беда. Но исходила она на этот раз не от человека, а с небес.

Уже все остальные аулы округи давно засели в зимники, и только Такежан с сыном оставались на осенних выпасах, выгуливая скот на чужих пастбищах. Скотина вытаптывала вокруг бедных аулов хранимые для зимы луговины, ломала ограды и, прорвавшись к поставленным стогам, начисто поедала сено. Вот и не торопились жадные баи перемещаться на свой зимник. Оставлять про запас на зиму свои кормовые угодья и травить осенние пастбища, вплоть до самой зимы, на чужих пастбищах - излюбленный прием корыстолюбивых сильных баев.

И вот, претерпев страшные потери всего за несколько дней, спесивый аул Такежана потерял все преимущества своей наглой и коварной изворотливости. В случившейся беде он видел причиною чужую подлость, не свою. Такежан взывал к жалости по отношению себя. Такие люди даже умирают, враждуя со смертью, обвиняя ее в том, что им приходится умирать. И в этой последней беде - до самого последнего вздоха, проклинают саму смерть за то, что она пришла за ними.

Когда короткий зимний день начал выпадать в темный осадок вечера, над длинным, зазубренным хребтом далекого Чингиза зависли густые черные облака. За недолгое время эти облака, надвинувшись и словно размножившись, накрыли полнеба. И небо над Азбергеном и Шуйгинсу сразу же грозно нахмурилось. Только что наплывшая громадная туча навалилась на белое рыхлое облако и, словно буйно смешиваясь с ним на лету, стала расползаться во все стороны. И тогда в далеком пространстве созревающей ночи вдруг обозначились угрюмые горы, казалось, собравшие на своих вершинах все беды и несчастья мира.

Внезапно с гор на степь с гулом и грохотом обрушился ураганный ветер, словно исполинский выдох - упреждающий воздушный удар надвигающейся небесной лавины. Но ее все не было, а напористый ураганный выдох продолжался, и ледяной холод усиливался, на лету переходя в морозный ожог. К этому времени едва успели укрыть скот за временной оградой и, как только скрылась за нею, пробежала в ворота последняя отара, - словно опрокинулись в небесах сосуды с непроницаемой теменью, - небо с облаками и земля с горами вмиг перестали быть различимы для человеческих глаз. Ураганный ветер ударил, устоялся и ревел, не утихая.

Низко, над самой землей, тревожно метались потерявшиеся во мгле кусты чия и чингиля, добавляя к гудящему голосу урагана свой маленький шелестящий панический голос. Природа наполнилась самыми невероятными угрожающими звуками. К ним добавились рев и блеянье скотины, напуганной внезапно налетевшим ураганом, принесшим с собой зимний мороз, и встревоженные человеческие голоса ночного аула, и беспрерывный лай собак.

Такежан, Азимбай, другие родственники - все побежали по аулу, на ходу натягивая теплые одежды, и суматошно кричали, отдавая распоряжения своим работникам.

- Смотри, как погода портится!

- Ойбай, как бы скотина не разбежалась! Присматривай!

- Проверьте ограды!

- Скотники! Бабы! Пастухи! Выходите наружу!

- Глаз не спускать с овец! Испугалась скотина!

- Ограда ненадежная! Следите за оградой! Как бы не сбежали овцы!

Выгнав из десятка черных юрт всех обитателей, баи расставили своих работников, женщин и детей вокруг овечьих загонов. Такежан, путаясь в длинной шубе, бегал по аулу, повелевая:

- Покрикивайте! Глоток не жалейте! Волков отпугивайте! Шумите сильнее, не замолкайте!

Скотники, пастухи верблюдов, чабаны, прислуга и кухонные бабы - сейчас все были выставлены караульными, бегали, сгибаясь под морозным ветром в своих ветхих одеждах. Лишь в одной из черных юрт остался дома чабан Иса, последним пригнавший отару овец с дальнего пастбища и совершенно выбившийся из сил за целый день беготни по степи под ледяным ветром. Сейчас он сидел возле еле теплившегося очага, пытаясь отогреться, уронив голову на грудь, не в силах даже разговаривать с матерью, с женой. Старая Ийс, глядя на своего измученного сына, громко запричитала:

- Ойбай! Ненаглядный мой! Замерзнешь ты и пропадешь из-за проклятого байского скота! Да пусть с овцами случится то же самое, что и с лошадьми этого изверга! Пусть он пропадет пропадом, чем ты, единственный кормилец наш! Вон, весь дрожишь от холода, руку не можешь поднять от усталости!

Она протягивала ему кружку горячего чая и кусочек сухого овечьего сыра - и это было все, чем могла старуха угостить своего измученного холодом, проголодавшегося сына.

Нездоровая сноха, словно окаменев, сидела возле очага, прижав к себе двух маленьких детей, накрыв их полами верблюжьего халата-купи. И у полуживого пастуха не было сил ни утешить ее, ни сказать ласкового слова детишкам. Он лишь плотнее укутал их и, потянувшись вперед, стал по очереди согревать им ножки в своих огромных ладонях. Наконец, чтобы поддержать разговор с матерью, он проговорил охрипшим голосом:

- Чего им нужно, зверям кровожадным? Накажи их Кудай всемогущий! Ведь на чужих пастбищах хотят докормить свою скотину, а свои зимние корма приберечь, - и все это вытворяют на землях бедных родичей! Зимники уже рядом, а они мучают людей на морозе, и вас, родненькие, совсем замучили!

И тут за дверью лачуги раздался яростный крик Такежана. Бай обежал весь аул, проверяя, все ли работники вышли охранять его скот, и обнаружил, что Иса остался дома.

- Эй, отродье шайтана! Почему не выходите из юрты? Или подохли все? Ийс! Где твой сын, Ийс? - злобно кричал Такежан. - Пусть немедленно выходит, скот надо спасать! Ты слышишь, Ийс?!

Набросив на плечи дырявую шубенку, старуха Ийс пошла из юрты.

- Я сама пойду, а сын вернулся недавно с пастбища еле живой от холода. Пусть немного отдохнет, хоть чаю горячего попьет, тогда и выйдет. - Так решительно говорила старуха Ийс, выйдя к Такежану.

Она ушла, не обращая внимания на заглушаемый звуками непогоды еле слышный крик сына, доносившийся из юрты: «Не ходи, апа! Замерзнешь!»

Иса хотел пойти, догнать матушку и вернуть ее домой, отправиться самому на муки холода, но сил не нашлось даже подняться на ноги. Он чувствовал, что захворал. Превозмогая боль во всем теле, кое-как улегся возле потухающего очага, не раздеваясь, и накрылся старым ватным корпе. Сказал жене и детям, чтобы они легли рядом. Уложив детишек между собой и женою, Иса заботливо накрыл их стеганым одеялом и наконец-то ласково заговорил с ними:

- Поспите рядом, сладкие мои, я вас согрею, а то ведь замерзли, наверное!

Асан был старшенький, он уже многое понимал, и грозный шум непогоды, холод в доме и беспомощность родителей встревожили его детскую душу. Маленький степняк прижимался к своему огромному отцу и, вслушиваясь в завывание ветра, испуганным голосом спрашивал:

- Ага! Вы видите, как шатается наш дом? Ветер не повалит его? Чего будем тогда делать?

И правда, с жутким звуком терлись скрепы и шатался весь остов крошечной войлочной юрты, жалкое жилище словно дрожало в страхе перед надвинувшимся бураном, вздрагивало и начинало трястись и шататься под напором неистовых порывов ураганного ветра. Про себя Иса и сам боялся, не будучи уверен, устоит ли юрта... Но бодрым голосом отвечал сыну:

- Не бойся, жаным, дом не завалится, прихваты связаны крепко. Ты лучше спи спокойно, засыпай поскорее!

Незаметно Иса и сам задремал. Неизвестно, сколько времени он проспал, - проснулся оттого, что в дом вошла старуха Ийс.

- Ойба-ай, айналайын, Иса, тебе придется пойти! - говорила она. - Овцы свалили ограду и разбежались, Азимбай лопается от злости, велел тебя позвать.

Иса быстро поднялся, сказал матери:

- Я пойду, а ты скорее ложись на мое место, тебе тепло будет. А то ведь вся мокрая, дрожишь! Никуда теперь не выходи!

Одевшись, надев тымак, схватил шокпар, свисавший с решетки-кереге, и выбежал из юрты. Совсем недалеко его ожидали Такежан и Азимбай, оба клокотали от ярости.

- Почему дома сидишь, собака, умнее всех, что ли? - орал Такежан.

- Уа, мырза, я целый день был в степи с отарой.

- Смотри-ка, туды твою. отца и тещу. он еще и разговаривает! Убить тебя мало, собаку! - взъярился Азимбай.

- И так сдохну, без отдыха. - начал было Иса, но тут Азим-бай обрушил на его плечо удар дубиной.

Он замахнулся еще раз, но Иса перехватил палку рукою. Черная борода Азимбая разъехалась, сверкнули оскаленные зубы. Рослый пастух притянул к себе бая, гневными глазами уставился в его искаженное злобой лицо. Под белым платком, которым был обвязан лоб Азимбая, это бородатое лицо казалось темной мордой какого-то невероятно злобного зверя-оборотня. Иса с отвращением отшвырнул от себя бая. Между ними встал Таке-жан.

- Е, Иса! Овцы туда ушли по ветру. Почти вся отара ушла. Беги, догони овец, пока не разбежались по степи! - просительным голосом попросил мырза.

Не сказав ни слова, Иса резко повернулся и побежал в указанную сторону.

На нем был изношенный чапан без меховой подкладки, в руке он сжимал черный шокпар. В потрескавшиеся, дырявые сапоги забился снег, подтаял, портянки сразу промокли. Но пастух бежал, не обращая на это внимания. Ни в чем не повинные овцы попали в беду, надо было их спасать. Они испугались урагана, побежали по ветру, и это была действительно большая беда. Пастух спешил изо всех сил, исходя тревогой и жалостью.

Оставшиеся в ауле овцы в панике метались по загону, удерживаемые кричавшими и размахивающими руками людьми, мужчинами и женщинами. Они не давали основной массе овец уйти вслед за убежавшими - сквозь участок ограды, поваленный ураганом. Никто не мог сказать точно, сколько овец убежало, но их было порядка нескольких десятков.

Иса бежал, не переставая кричать, звать овец. Они знали его голос, могли остановиться, услышав его. Крик человека мог и отпугнуть волков, если они появятся тут.

Нескоро Иса заметил, что промок насквозь, ибо вдруг ураганный ветер стал хлестать дождевыми струями, которые также внезапно сменились летящими по ветру секущими снежными крупинками. Холодные льдинки залетали в рукава, за ворот и нещадно кололи тело, словно железные иголки.

Овцам было не под силу выдержать подобные пытки, и они отворачивались от ветра, опускали морды к самой земле и, вплотную прижимаясь друг к другу, подставляя зады беспощадным порывам урагана, неслись вместе с ним в одну сторону. Издавая беспрерывные крики, Иса вскоре увидел бегущих овец и на последнем дыхании нагнал их. Продолжая покрикивать «шайт! шайт!», чабан попытался проникнуть в середину стада овец, но они настолько тесно сжались в одно единое тело, что разъять их было невозможно. И тогда он, распугивая крайних овец, из последних сил побежал вперед, к голове этого обезумевшего единого зверя, чтобы встать перед ним и остановить его. Когда он вырвался к передним овцам, обогнал их и обернулся лицом назад, то получил в лицо и глаза такой страшный ледяной шквал летящих снежинок, что с ужасом понял невозможность просто устоять на месте, а не то что идти навстречу буре. Ледяная крупа мгновенно залепила все лицо, глаза, ноздри, сквозь ворот проникла к голому телу, охватывая его смертным холодом. Человек ощутил свою погибель. Но ему ничего другого не оставалось, как пытаться и дальше спасти овец.

Размахивая руками, с криками «шайт! шайт!» он стал бегать среди передних рядов стада, и что-то вразумительное проявилось в безумном доселе, диком исходе баранов. Они услышали его и стали замедлять свой бег. Может, ему удалось бы остановить их и повести далее за собою, - но тут с левой стороны, уже близко, стали набегать какие-то темные зловещие тени, стремительно приближаясь к отаре. И это была другая смертельная беда.

Овец, которых догнал Иса, было голов пятьдесят-шестьдесят, они мгновенно вновь обезумели и шарахнулись по сторонам, разбегаясь врассыпную. Пастух только теперь понял, что это за темные тени надвинулись на стадо, - оно почувствовало перед собою нечто гораздо более страшное, чем даже ледяной ураган. Это были волки. Их горящие глаза, оскаленные клыки, тяжелое звериное дыхание, лязг зубов надвигались с потусторонней неотвратимостью. Оставшиеся овцы заметались вокруг человека, отчаянно блея, словно ища у него защиты, и пастух не мог их не защищать. Он мгновенно обрел в душе силу и спокойную волю к смертельной схватке, готовность защищать беспомощных, кротких овец от лютых хищников, как это велось в степной жизни кочевников тысячи лет. Сам издав грозный, устрашающий крик, пастух бросился навстречу зверям. Их было пятеро, - мгновенно проскочив мимо него, словно и не заметив человека, не слыша его криков, звери набросились на овец и стали рвать их. Истошно оравшие бараны и ярки вмиг примолкли, словно онемели от смертного ужаса, и стали молча шарахаться из стороны в сторону, пытаясь увернуться от звериных клыков. Иса со всех ног бросился вслед за волками. Прямо перед ним оказалась светло-серая, почти белая, рослая волчица, видать, матерь стаи, - она с ходу схватила за горло овцу, мотнула ее и бросила наземь. Еще три волка рассеялись по сторонам от нее и тоже принялись рвать овец. Когда белая волчица, одним ударом клыков разорвав горло овце, подняла голову, человек нанес точный разящий удар дубинкой по ее переносице. Он хотел нанести еще один удар, взмахнул шокпаром, но волчица вдруг рухнула на землю и вытянулась рядом с овцой, которую только что зарезала. Иса знал, что и волка, и собаку можно убить, нанеся сильный удар по носу.

«Ладно, лежи теперь!» - сказал он про себя и, для верности еще два раза ударив зверя по голове, метнулся к другим, носившимся за овцами. А те, совершенно обезумев со страху, совершенно забыв и о буране, и о спасительном загоне, носились по кругу, неизменно попадая под удар волчьих клыков. Звери метались в середине этого рокового круга, и каждый наскок волка вырывал из него по одной овце с перерезанным горлом, летевшей на землю и судорожно дергавшей ногами. Снег вокруг них был испятнан кровью. Но живые, целые бараны и ярки не разбегались в стороны, удерживаемые вместе другим страхом - оказаться в одиночестве посреди степи. И этот страх был сильнее страха смерти в зубах хищников.

Волки, опьяненные запахом крови, впали в безумие убийства, резали беспомощных овец уже без цели насытиться или унести с собой добычу. В таком состоянии безумства одинокий волк или целая стая, оказавшись в тесноте отары, хватали подряд и мгновенно разрывали горло без выбора, в ослеплении яростной страсти убийства.

Пастух вбежал в эту безумную круговерть, и овцы, увидев человека, живой лавиной бросились к нему за спасением, издавая отчаянное блеяние, теснясь, закружились возле него. Близко из-за спины Исы выпрыгнул волк и, даже не оглянувшись на человека, бросился в гущу бегущих баранов, смешался с ними, вцепившись в загривок одного из них. Иса метнулся вперед и сходу нанес сильный удар шокпаром по голове волка. Тот сразу обмяк и рухнул на землю. Это был молодой волк, один из трех годовалых волчат, которых привела с собой белая волчица. Добив и этого двумя ударами дубинки в переносицу, Иса устремился к другим, возившимся со своими жертвами недалеко от него. Пастух был разгорячен небывалой в его жизни схваткой с диким зверьем, двух волков он уже уложил, а теперь он устремился к третьему, который догнал небольшую овцу, опрокинул ее на землю и навалился на нее, вцепившись в ее шею. Пока Иса бежал, в него словно влилась какая-то победительная сила, горячая и ликующая: он подскочил к волку сзади и, размахнувшись шокпаром, уверенно, могуче обрушил свой удар меж ушей зверя. Волк выпустил жертву и резко обернулся к нему, оскалив окровавленную пасть. Иса решительно и точно нанес ему разящий удар по переносице, и рослый волчонок пал на землю, бездыханный.

Истошно блея и вереща, овцы продолжали сбиваться в кучи и носиться вокруг пастуха, каждая из них старалась оказаться к нему ближе. Убив уже трех зверей, пастух посчитал, что один оставшийся волчонок уже не грозит ему большой опасностью, возможно, он уже сбежал. И в этот миг перед ним возник огромный черный волк, словно чудовищное привидение. Нападавший на стадо в одиночку, в стороне от волчицы с тремя волчатами, черный волк, вожак этой стаи, не был замечен Исой в суматохе ночного сражения. Между тем вожак успел задрать насмерть с десяток баранов, теперь на глазах у Исы с неистовой яростью схватил и бросил на землю еще одного. Всецело занятый борьбой и убийством жертвы, черный волк не заметил, как сзади к нему стремительно метнулся человек. И он опять вынужден был нанести зверю удар дубиной по голове, меж острыми ушами. Выпустив еще живую добычу, волк стремительно крутнулся на месте и оказался окровавленной мордой к лицу пастуха. С низким рычаньем бросился с земли ему на грудь, нацелившись в горло, Иса выставил навстречу прыжку взятый за концы шокпар, отбил прямой удар, клыки пронеслись мимо и впились в плечо Исы, ухватив за толстую складку одежды. Зверь был очень силен, рывок его зубов почти оторвал рукав толстого чапана, к счастью, не задев тела. Иса схватил обеими руками зверя за шею, стал душить его, волк стоял на задних лапах, и голова его пришлась вровень с лицом рослого пастуха. Распаленное дыхание их смешалось. Ударить еще раз волка не получилось, и пастух отбросил бесполезную дубинку.

Из разбитой головы матерого волка кровь стекала на глаза, в которых горела лютая злоба. Иса сам зарычал, как зверь, а потом закричал страшным, яростным нечеловеческим голосом. Волк не мог добраться до обнаженного горла человека, как бы отчаянно ни рвался: руки, как стальные клещи, стискивали матерого за шею. Напрягая все силы, оскалив зубы, Иса кричал страшным голосом.

Кровь с волчьей головы заливала ему руки. Пальцы стали неметь. Иса чувствовал: хватка его слабеет. Ноги слабеют, вздрагивая от напряжения. Держать на весу стоящего на задних лапах тяжелого волка становится все труднее.

И тут он услышал недалекий крик. К нему приближалась помощь.

Оказалось, что вслед за ним был послан один из «соседей», безлошадный бедняк Канбак...

- Ножом! Бей прямо в сердце! - прохрипел Иса.

Канбак быстро выхватил свой длинный нож и дважды погрузил его в грудь волка, поставленного Исой на дыбы. Волчье тело вздрогнуло, зверь свалился на землю и растянулся, откинув на сторону голову. Это был огромный, размером с жеребенка, матерый волк. Рядом с ним лег на окровавленный снег

Иса, лишенный последних сил в нечеловеческом напряжении схватки. Сосед Канбак, понимая его состояние, ничего не стал ему говорить, лишь молча снял с себя верхний чекмень без подкладки и, приподняв Ису, помог ему сначала натянуть на оголенную руку почти оторванный рукав чапана, потом сверх всего набросил свой чекмень. Вскоре Иса окончательно пришел в себя, и они вдвоем стали собирать уцелевших овец. Пересчитали их - из полусотни баранов волки порезали пятнадцать голов. Но поплатились за это гибелью почти всей стаи - четыре из нее были убиты, пятый, годовалый волчонок, скрылся. Но не всех из пятнадцати жертв звери задрали насмерть - около половины из них оказались ранены: искусанные в бока, в шею, в круп, они могли передвигаться.

Уже рассвело, ветер стих, степь накрыло тончайшей, легкой порошей. Два пастуха погнали к аулу уцелевшее стадо. Убитых волков связали попарно и потащили за собой волоком. Вскоре, еще до обеда, возвратились в аул.

Недавно аул Такежана был у всех на устах в связи с набегом Базаралы. И вот, снова заговорили об ауле - на этот раз по поводу геройского поступка пастуха Исы, спасшего стадо овец в буран и при этом голыми руками убившего четырех волков. Говорили о могучей силе Исы, безлошадного батрака, прославляли его как батыра, чей подвиг никем не будет повторен в степи. И народ ожидал, что за этот подвиг и спасение стада хозяева достойно вознаградят мужественного пастуха.

Но среди бедных людей, хорошо знавших про беспредельную алчность дома Такежана - Азимбая, сразу родились сомнения:

- Е, оценят ли эти кровожадные шакалы такой подвиг?

- Великий джигит брошен под ноги у порога этого проклятого дома!

- Апырай! Ему бы свою силушку не на волков обрушить, а на самого Азимбая! Этого зверя ему надо было душить, а не черного волка! Напрасно он рисковал собой ради недоброго бая!

- Е, он же не бая пожалел, а беспомощных овечек! Не будет же такой джигит стоять и смотреть, как скот терзают волки!

Но сам Иса не мог слышать этой народной молвы: через три дня после урагана он слег в горячке. За эти дни аул перебрался, наконец, в зимник, и заболевший Иса лежал уже не в юрте, а в землянке, устроенной около ворот овечьего загона. Это была убогая, тесная землянка с неровным потолочным настилом из закопченных жердей; меж ними провисали камышовые остроконечные листья кровли, по которым струилась талая снеговая вода. Каждый раз, когда открывалась низенькая дверь земляной хижины, куда надо было входить, согнувшись в три погибели, в человеческое жилье врывалось смрадное облако, пропитанное запахами бараньего пота и навоза. Иным воздухом, нежели это зловоние, жилье пастуха не проветривалось. Пол был земляной, всегда сырой от капающей сквозь потолок воды. На месте окна зияла дыра в стене, в которую был вмазан кусок стекла -щедрый дар работнику от байского дома. Дневной свет мерцал только вблизи этого окошка, по всем углам землянки таилась мрачная, холодная темнота, как в тюремном застенке. Стены грубо обмазаны серой глиной. Печи не имелось, посреди пола чернел очаг с треножником, на котором висел закопченный казан, дым уходил сквозь продух в потолке. Но бедная семья была довольна и этим жильем, защищавшим ее от сквозного ветра и зверского холода, замучивших несчастных в дырявой юрте. В земляной пещере они чувствовали себя хотя бы защищенными от угрозы зимнего степного урагана.

Иса слег сразу же в день перекочевки аула на зимник. У него начался сильный жар. Мучительный кашель сотрясал все его огромное костистое тело. Но сильнее страданий от болезни его мучила жалость при виде бедствий своей несчастной семьи.

Уходя на пастбище, он не мог видеть, как дома перемогаются его женщины и дети. А теперь он все это видел - с утра и до ночи. Они голодали - единственная коровенка, кормилица всей семьи, перестала давать молоко. Старуха-мать с утра бросала в казан с кипящей водой немного сухого овечьего сыра, и эта похлебка была пищей на целый день. Два малыша, напившись горяченького, забивались куда-нибудь в угол и оттуда испуганными глазами следили за взрослыми. Жена Исы тоже кашляла, и уже давно. Старуха Ийс с утра уходила на заданные работы в дом Каражан, которая усаживала ее дубить кожи, вить волосяные веревки, плести арканы. Зимой и летом байбише держала ее на этих работах, не давая разогнуть спины. За это по вечерам старухе выдавали для ее очага немного еды: остатков от байского дастархана, немного айрана, чашку костного бульона, завернутого в узелочек раскрошенного иримшика - сушеного сыра, пару горстей пшеничных зерен для похлебки.

Этим и ужинала семья. Теперь Иса, оставаясь дома, воочию видел скудное, нищенское кормление своей семьи милостями байского дома, для которого он трудился, как раб. И самые горькие, черные мысли приходили ему в голову, бередили душу.

Однажды вечером, по возвращении матери из байского дома, сын подозвал ее и, усадив возле своей постели, заговорил с великой мукой в голосе:

- Матушка, айналайын... Уа, извелась ты... У чужого порога пропадаешь, добывая пищу для детей. И это - имея живого сына. А что ты будешь делать без меня?.. Об одном сожалею, матушка, что оставляю вас у порога такого человека, который и человеком-то называться не может. Вот куда я вас привел, о том ли я мечтал, желая упокоить вашу старость. - Так говорил Иса, держа в своих горячих руках руку матери.

Напуганные его словами, мать и жена Исы заплакали навзрыд, заголосили, обнимая любимого человека за голову, целуя ему руки. Увидев это, дети тоже испугались и разревелись.

Увы, Иса предвидел исход своей болезни. На пятый день он потерял память, стал горячечно бредить. Запекшиеся губы его шевелились, шепча что-то. Низко склонившись над ним, жена и мать его услышали тихо произносимые им слова гнева и брани. Шепотом говорилось еще что-то, но уже разобрать было невозможно. А в это время, в предсмертном своем воображении, Иса вел отчаянный бой с черным волком-чудовищем. Он лежал с открытыми глазами - и видел перед собой ночь, зимнюю степь и бросившегося на него огромного волка. Оскаленные громадные клыки нацелены вонзиться ему в лицо. Кровь текла из разбитой звериной головы, заливая ему глаза, он закрыл их... А когда вновь открыл их - вместо волчьей головы Иса увидел перед собой человеческую голову. Оскаленные зубы в черноте раздвинувшихся усов и бороды, белая повязка на лбу. Азимбай! Он продолжает схватку вместо волка. Взмахивает над головой шокпаром, желая ударить. Но вдруг, вместо человека, вновь появляется волк. И он не кусает, а бьет палкой. Так они, кошмарно заменяя друг друга, наносят удары по голове Исы, не давая ему возможности ответить могучим ударом. Глумясь над ним, этот двуликий оборотень злорадно произносит: «На куски разорвем! Сожрем тебя!» И постепенно Иса чувствует, что сила жизни в нем иссякает, и ему хочется только одного: покоя и забвения.

Пролежав в беспамятстве всю ночь, Иса так и не пришел больше в себя. На рассвете он стал метаться, дыхание его стало прерывистым, хриплым. Потом он стих, вытянулся и стал отходить. Смертный холод постепенно завладел им.

Так, на шестой день болезни скончался славный джигит, имевший великое сердце, совершивший беспримерный во всей степи, неслыханный подвиг.

Возле его тела остались безмолвная, потерявшая память старая Ийс, рыдающая жена и двое маленьких сирот, еле живых от страха, закатившихся в отчаянном плаче.