Путь Абая. Книга III

2

Абай был бесконечно рад тому, что его сын получает прекрасное образование и настоящее русское воспитание в столице России. Счастлив, что Абиш стремится духовно восходить к уровню лучших русских интеллигентов. Абаю хотелось как можно больше разговаривать с сыном, расспрашивать о многом, разном, обо всем новом, что происходит в России: о науке, искусстве, о жизни сегодняшнего Петербурга. Абай интересовался железными дорогами в стране, судоходством, хотел знать о высших учебных заведениях. Также расспрашивал о больших русских городах, о том, чем они славны и богаты, какие в них знаменитые фабрики и заводы.

Часто разговоры отца с сыном переходили на темы литературы: говорили о книгах, написанных большими писателями и поэтами России. С большим интересом они обсуждали творчество Толстого, Салтыкова-Щедрина, Некрасова.

Со всем этим интересом и воодушевлением отца, проявляемыми во время их встреч, Абиш почувствовал в нем некое постоянное тайное беспокойство. Сын замечал, что Абай порою предается печали одиночества, даже находясь среди людей.

Абиш стал понимать, что в жизни отца есть некая сторона, которая вредна не только для его душевного покоя и благополучия, но и мешает его литературной работе. Это - самые разные, многочисленные споры и раздоры между атшабарами различных родовых групп и кланов, в которые Абай вынужден был вмешиваться - как по своей доброй воле, так и невольно.

С горечью узнал Абиш от Магавьи и Какитая, как много подлых обвинений и наговоров обрушивалось на Абая от тех, кому он не угодил. И несчастный поэт спасался от этих подлых наветов только в его кругу молодых акынов.

Сильно беспокоясь за отца, Абиш в часы одиноких раздумий пытался понять причины столь враждебного отношения к нему со стороны его недоброжелателей и злопыхателей. А это были не только богатеи других родов, такие, как Оразбай и Жиренше, но и многие сильные люди из среды самих иргизбаев, находившиеся с ним в родственных отношениях.

Абиш понимал, в каких горестях и печалях проходят дни жизни его славного отца, и сам печалился безутешно. Это заметил чуткий Абай, и однажды, отвечая на невысказанные вопросы сына, слегка приоткрыл завесу над причиной своих горестей.

- Славный мой Абиш! Сказать тебе всю правду, - меня никогда не перестанут возмущать и мучить проявления насилия и злобной вражды... Такой я есть - таким останусь, и это моя судьба.

Взглянув на друзей сына, сидевших чуть в сторонке, Абай молвил потеплевшим голосом:

- Верю я, что вы будете другими. Очень хотелось бы, чтобы ваше время было лучше. Пусть я буду последним носителем прошлого, а вы - началом нового времени!

В этот вечер Абиш рассказал отцу и степной молодежи о борьбе людей труда с теми, кто этот труд покупает. У русских эта борьба имеет особенный подход. В России трудовой люд четко разделился на два больших класса, крестьянский и рабочий, и второй из них в наши дни обретает все большее значение и силу. Оба этих трудовых класса вступили в жестокую борьбу со своими работодателями, угнетателями, захребетниками - за свои жизненные права. Подтверждая рассказ, Абиш поведал им о Морозовской стачке, которая произошла в городе Орехово-Зуево - в ней участвовало сразу восемь тысяч рабочих. Они в один день и час прекратили работать, объявили стачку и вышли на улицы. Это напугало не только хозяев фабрик, но и губернское начальство. Власти решили подавить стачку силою военного оружия. Шестьсот рабочих было арестовано. Это были самые стойкие джигиты, которые не дрогнули и не отступили даже перед стражниками. С тех пор подобные стачки проходят по всей царской империи - по нескольку каждый год...

Абай, удивленный такой осведомленностью Абиша об этой мощной схватке классов в России, спросил у него, как и откуда он обо всем этом узнал. И Абиш рассказал, что услышал о беспримерных событиях классовой борьбы от старого петербургского рабочего Еремина. Абиш передал ему письмо от одного ссыльного из Семипалатинска, так они и познакомились. Еремин, опытный и старый революционер, много знал и говорил Абдрахману: «Расскажи обо всем этом у себя в Сибири!» По его подсчету, между 1880-1890 годами состоялось более ста пятидесяти крупных стачек по России. Русский народ умеет трудиться, но может и постоять за свои трудовые права!

- Разве все это не удивляет, отец? - говорил Абдрахман.

Абай, слушавший его, задумчиво кивнул головой. Посидев немного в молчании, сделал следующий вывод:

- Это новая дорога борьбы в новом, изменившемся мире. У нас такого нет и пока быть не может. Я раньше никогда не слышал и не читал о подобном: чтобы огромная масса трудовых людей, собранных в одном месте, проявилась в столь мощной борьбе. И это, видимо, новая неслыханная сила России. Басе! Нам следует знать о подобных вещах, и хорошо, Абиш, что ты сам узнал об этом и поведал нам.

После слов отца Абиш перевел разговор на события степи, связанные с Базаралы. Начал он издалека:

- Ага, вы мне писали как-то, что поэзия должна воспеть труд и человека труда. Так что все же воспевать? Сам повседневный труд? Или схватку труженика со своими захребетниками? Что важнее? О чем писать труднее? И вот я хочу спросить у вас, ага, об одном крупном событии, которое произошло в наших краях в прошлом году. Что вы можете сказать о набеге Базаралы?

Вопрос, заданный Абишем, имел большое значение для его братьев и друзей. Рассказы и распросы Абиша натолкнули Ма-гаша, Какитая на мысль, что они сами ни разу не обращались к Абаю с вопросом о его оценке дерзкого набега Базаралы. И сейчас, после слов Абиша, джигиты выжидательно смотрели на Абая. Абай слушал сына, надвинув на крутой лоб тюбетейку, облокотившись на подушку. При последних словах Абиша быстро поднял глаза и остро посмотрел на него. Потом взял шакшу, табакерку, достал насыбая и заложил за губу. Молчание его продолжалось. И тогда Абиш продолжил:

- Я хотел спросить у вас - это дело рук доведенных до отчаяния жатаков? Или под водительством Базаралы произошло в степи восстание бедняков? А он сам - сознательно пошел на бунт или в порыве гнева? И как вы смотрите на его набег с высоты вашей поэзии, вашей человечной деятельности, когда вы постоянно защищаете мирных людей степи? И, наконец, что вы скажете об этом как мыслитель, как наш учитель?

Новые вопросы Абиша нелегким грузом легли на душу Абая, осознающего свою особенную ответственность за ответы на них. Читая книги Герцена, Чернышевского, Абай понимал все глубины их мысли, иногда сразу, а порой в продолжение долгих размышлений. Но ответы на вопросы Абиша не восходили светом истины из тьмы самой окружающей жизни. Поэтому Абай продолжал молчать.

Но вот он выкинул из-за губы насыбай, отхлебнул кумыса из пиалы и заговорил, с задумчивым видом двигая тюбетейкой вверх-вниз на лысеющей своей голове:

- На твой вопрос отвечу одно: решимость таких действий зрела в душе многих обиженных людей. Но окончательно решиться на это никто не мог, сознание наше здесь, в степи, еще не пришло к этому. Чтобы призвать русское крестьянство к топору, нужен был Чернышевский. Однако тех, у кого достаточно накопилось в сердце обиды и гнева, было и у нас, в степи, немало. Словом, многие чувствовали, что нельзя покорно сносить все обиды и надо бороться, однако высказать это вслух не могли. Я бы сказал, что и решимости на борьбу не хватало. И дерзкий набег Базаралы оказался неожиданным уроком для всех. У нас в степи еще не понимают, что не жаловаться надо, а драться с оружием в руках. Я много передумал об этом - и скажу вам, джигиты, что поступок Базаралы исходил все же не только от его разгневанного сердца, а родился как вырвавшаяся наружу неудержимая сила народного гнева. Набег Базаралы - это большое, беспримерное событие в нашем краю, и оно послужило во благо народу, пробуждая его. - Высказав это, Абай снова задумался и смолк надолго.

Присутствующие в доме тоже молчали, ожидая продолжения слов Абая. Абиш, в глубокой задумчивости, кивнул самому себе... И снова, переменив позу, Абай заговорил, продолжая отвечать сыну:

- Ты еще спрашивал, сознательно ли Базаралы пошел на это дело... Я-то знал и раньше, что в его душе всегда бродили такие мысли и желания. Ну а побывав на каторге, вернувшись оттуда, он, конечно, вполне уразумел, что ему надо делать. Сознательно пошли в набег и те сорок джигитов, которых он отобрал и призвал. У меня есть знакомый старик-жатак, зовут Даркем-бай, - который носит в своей великой душе все невысказанные страдания и все печали народа, вот он бы мог лучше меня рассказать вам всю подноготную этой небывалой барымты. Ну а на последний твой вопрос, как я, ваш Абай-ага, смотрю на это событие, то вот тебе мой самый краткий и ясный ответ: всеми помыслами и всеми делами своими я на стороне этих людей! -Так завершил Абай свой пространный ответ сыну.

Затем, вновь через небольшое молчание, вдруг встрепенулся и словно преобразился весь: в глазах вспыхнул огонек, речь стала быстрой, горячей:

- И все же я в долгу перед Базаралы! В долгу перед горсткой этих отважных джигитов! И перед всеми другими, неизвестными, которые стоят за ними. Эти люди совершили подвиг. А я обязан - воспеть их подвиг, их смелый поступок и донести эту песнь до людей нынешнего поколения и всех последующих поколений. Но сделать это обязан не только я один, - а все мои юные друзья, молодые акыны, которые находятся здесь! Пишите все! Рассказывайте веским языком поэзии о народных печалях, страданиях! И этим поможете народу осознать свое горе, - затем, чтобы он смог преодолеть его.

При этих словах молодежь так и встрепенулась, подняла свои головы и, воодушевленно переглядываясь между собою, всей душою восприняла наказ своего ага и учителя.

Абиш сполна получил ответы на все свои вопросы. Он был удовлетворен ответами Абая, но сыну хотелось еще о чем-то спросить у отца.

- Последнее у меня, ага! Если посмотреть на то, чем завершилось это дело, то можно с горьким сожалением признать, что Базаралы принес простому народу еще больше страданий. Разве бедняки степи сделали не такой вывод? А вы сами, что думаете по этому поводу, ага?

На этот вопрос Абай тоже не спешил дать ответ. По каким-то своим внутренним соображениям, он сидел и, прищурившись, смотрел на одного только Дармена. Будто увидел в нем, в сияющем молодостью и здоровьем, приветливом лице джигита, самый верный ответ на заданный ему вопрос. Чуть заметно улыбнувшись, он порывисто наклонился к Абишу и молвил:

- Да! Многие столкнулись с еще большей нищетой и обездоленностью. Забрали дойных коров, отняли верховых лошадей - может ли быть большая беда для степняка? И стало бы великой печалью это значительное для степи событие, если оно родило в памяти людей только порицание и отвращение. Но я хорошо знаю, что не только Базаралы, Даркембай, Абылгазы не сожалеют о содеянном, нанеся сокрушительный удар по шайке

Такежана, - но и все сорок джигитов! Многие из них впоследствии ушли в дальние районы Арки и, переменив свой кочевой образ жизни, стали жить оседло и сделались землепашцами. И мой друг-жатак, старик Даркембай, дядя Дармена, тому хороший пример. А ведь он уже стоит на пороге своего семидесятилетия!..

А еще скажу: нельзя о событиях такого значения судить только по тому, насколько хуже или лучше стали жить люди после них. И результатом крупного народного выступления нельзя признавать только успех, приблизивший народ к лучшей доле. И наоборот - считать его безуспешным, если цель восстания не достигнута. А вы только представьте, что действия Базаралы привели бы лишь к приумножению поголовья коров у жатаков и лошадей у жигитеков, и на этом бы все мирно завершилось! Велика ли была бы польза и достоин ли пример для истории казахов? Открылись бы у них глаза, чтобы увидеть свой дальнейший путь? И чтобы это произошло - сколько же «голов лошадей», «дойной скотины», «верблюжьих связок» надо было бы передать бедным людям? Апырай! Разве с такими соображениями надо подходить к этому событию? Если на денежную меру переводить историю, то мы далеко не уйдем и в своем сознании останемся на уровне лавочника-перекупщика!

А что у нас получится, друзья мои, если мы будем все расценивать иначе? - продолжал Абай дальше. - Вот вам пример из истории России. Восстание Степана Разина было потоплено в крови. Крестьянская война Пугачева закончилось тем, что его четвертовали на Лобном месте возле Кремля. Все это печально: если смотреть на события глазами несчастных детей того же Разина или Пугачева, оставшихся обездоленными сиротами, если мерить события лишь ценой обездоленности народа, слезами старых матерей и отцов, - то можно засомневаться в праведности тех, кто выходил на смертельную схватку с царизмом. Но разве истина в этом? Разве не поставила история России на свои достойные места этих страшных бунтовщиков? Так и поступок нашего Базаралы - это не деяние, приведшее бедный люд к еще большей бедности. Это подвиг, который возвысил народ. И в понимании этого - наше с вами пробуждение, и мы должны пробуждать сознание народа, чтобы он стремился к высоким свершениям.

Слова Абая произвели на присутствующих большое впечатление. Глубокая тишина наступила в юрте. Абиш восторженным голосом воскликнул:

- «Из искры возгорится пламя!»

Абай ласково посмотрел на Абдрахмана и улыбнулся.

Аул Абая перекочевал в урочище Кызылкайнар, где, кроме узенькой извилистой речки, немало водоемов с ключевой водою и родников. Пастбища с сочной травою просторны, потому и стоят рядом множество других аулов, прикочевавших вслед за аулом Абая. Из одного только рода Иргизбай их больше десятка, помимо них расположились по всему урочищу стоянки аулов Карабатыр, Аннет, Торгай, Топай.