Путь Абая. Книга III

2

Сегодня осеннее небо столь же пасмурно, как и вчера, - в сплошных переменчивых пестрых облаках. Серая юрта, поставленная Абаем и Айгерим, это осеннее жилье, сильно урезанное в размерах для сохранения тепла. В маленькой юрте размещаются хозяин и хозяйка, вместе с ними верная служанка и наперсница Айгерим - Злиха. Растопив очаг посреди юрты, она варила в казане свежину молодого стригунка, забитого утром.

Убранство юрты было под стать наступившим осенним холодам. На пол, на вышитые кошмы-сырмак, разостланы толстые стеганые корпе, сверху брошены пышные подушки под локоть. Вкруговую по стене, для ее утепления, вывешены вплотную друг к другу теплые, добротные, яркие ковры. На месте тора поверх узорчатого сырмака распластаны шкура архара и подстилки из кудрявой мерлушки.

В тесной, но уютной юрте нижняя часть стены выгорожена войлоками, коврами, пол застелен достаточно плотно и высоко, - так что холодная сырость осени не касалась людей, укрывшихся в надежном кочевом жилище. Ярко пылавший желтоватый огонь кизяка в очаге прогревал юрту по всему ее пространству, снизу и доверху, заставляя забыть о сырой, неуютной погоде.

После утренней трапезы, набросив на плечи легкую накидку-купи, подбитую верблюжьей шерстью, надев на голову шапочку-борик из меха козленка, Абай приступал к чтению книг, привезенных из города. Обычно на столе перед ним лежали книги Пушкина, Лермонтова, переводы на русский Байрона, Гете. Абай в эту пору своей жизни читал книги уже постоянно в очках.

По прибытии Магаша и Дармена из поездки к жигитекам состоялся обстоятельный разговор. Поначалу, выслушав джигитов, Абай даже несколько растерялся. Он не понимал, как ему надлежит теперь действовать.

Невеселые думы одолевали его. Для разума это непостижимо, но всякое насилие, похоже, не руководствуется разумом. Оно служит злу и существует извечно, как сама жизнь. Насилие проявляется сегодня в том же виде, что и пятьдесят, сто лет назад... Сумрак зла, никакого просвета... Вспомнились Абаю могилы Енлик и Кебека, их печальные судьбы. Размышляя об этом, Абай представил тех, от которых исходили жестокость, беспощадность, смерть - суть волчий закон. Меняются имена исполнителей этого закона, стихия зла остается та же. В одном случае это был Кенгирбай, в другом - Кунан-бай, сегодняшним днем исповедует волчий закон Азимбай. Когда-нибудь преодолеется ли в душах людей этот звериный сумрак зла?

Размышляя над этим, Абай пришел к соблазняющей, горькой мысли - покинуть их. Уйти в поисках другой страны, другой жизненной среды, нежели эта степная косность. Уйти? - и тут Абай усмехнулся над самим собой. Куда уйти? Он подумал, разумеется, о русской среде, о русском обществе, представление о котором получил через книги... Уйти... Но это следовало сделать, наверное, в более молодые годы, когда отваги и решимости было намного больше. Однако в годы молодости и мысли не приходило, что где-нибудь найдется страна, в которой тебе будет лучше, чем на милой степной родине! Что вокруг тебя может быть людское окружение - дороже твоих родичей. Ну а теперь что? Разве ты думаешь по-другому? А если бы и думал, - куда ты денешь свои годы, разменянные безвозвратно? Поздновато, дорогой, думать о том, чтобы отбросить все былое и вступать в новую жизнь.

Но, остановившись на этом, Абай вдруг почувствовал, что, - словно огненная искра! - его обожгла одна яркая мысль. Он подумал: вообще-то, уйти - это неплохое решение, но уходить надо не от родной среды, а от тех из этой среды, - даже очень близких, - от которых исходит эта жестокая косность. И одновременно надо искать как можно больше людей, - и среди родичей, и среди дальних, - для которых также невыносима степная тьма души. «К этому поиску ведет меня мое сердце, - оказывается, я всегда был устремлен к этому. Но выходить на этот поиск я должен во всеоружии знаний и духовных сил!»

Магаш и его товарищ молча ждали, не смея нарушить хода мысли Абая. Наконец он заговорил, высказывая всего лишь часть того, о чем он думал:

- Бессмысленно пытаться остановить жестокость, исходящую от чужих людей. Таких мы называем врагами. Но хуже врага тот, кто находится рядом с тобою и называется твоим братом, родичем. И у тебя нет ни силы, ни власти - поставить такого на место. Так и проходят дни нашей жизни - под пятою унижений, под гнетом торжествующего зла. Люди плачут - злодей смеется над ними. А что толку от их страданий и слез?.. Я думаю, правильно решили жатаки: «сено перевезем к себе». Другого решения нет. Пусть делают так - и это будет достойным ответом бесчинствам Азимбая и его приспешников... Но этой же осенью, до возвращения на зимники, мне нужно будет встретиться с Такежаном. Нельзя допустить, чтобы он задушил последнюю надежду бедных людей.

Придя к такому решению, Абай отпустил Магаша и его товарища.

Вечером они, сидя в юрте за чаем в кругу сверстников, с возмущением и досадой рассказывали о «собачьем поступке Азимбая». О том, как расстроился Абай. Какитай тут вспомнил, что Шубар говорил: жатакам надо самим разбираться с Такежаном по делу о покосах.

- Е, какой подвох скрывается за словами Шубара? Хотелось бы понять, что он имел в виду, говоря: «Это помешает Абаю писать стихи. Пусть жатаки сами разбираются с Таке-жаном».

- Ты прав. Здесь - уловка. - подтвердил Магаш.

Молодые, чистые сердца не принимали лжи, притворства, интриги.

Выступил и Акылбай, хорошо знавший Шубара.

- Ойбай, разве Шубар когда-нибудь перестанет быть хитрым? Он еще тогда почувствовал, что быть новым распрям между Такежаном и Абаем-ага. И решил держаться в стороне. А когда ссора произойдет, увидите, он скажет: «Я же вас предупреждал! Никто не должен вмешиваться в дела другого». На самом же деле, братцы, я думаю, Шубар почему-то в душе желает ссоры Абая с Такежаном. Находясь за шестью холмами, пытается подливать масла в огонь! Хочет затолкать обоих в ловушку распри.

Все задумались. Здесь и на самом деле была затронута одна из скрытых ран в душе Абая. Если племянник Азимбай был раной с названием «откровенное зло», то брат Шубар был «скрытое зло» - недругом коварным, лицемерным, цепким. От него было трудно избавиться: он сородич, постоянно трется в круге Абая. Абай же, человек добросердечный, удалить Шубара от себя не мог.

Думая об этом, Магаш опечалился. В тускло освещенной юрте повисла грустная тишина, но тут неунывающий Дармен перевел разговор на другую тему, заговорил о прошлом поэтическом состязании на охоте с ловчими ястребами...

Абай всю ночь ворочался без сна, тяжко вздыхал, не находил себе места. Утро настало такое же пасмурное, тусклое, как и его душа в этот час. Ненастная погода словно хотела лишить человека всякой радости, подавляла его. Не оттого ли и хотелось Абаю уйти, перелететь совсем в другой мир, отогреть сердце у очага с иным огнем? Он вновь обратился к Пушкину, как всегда, ища у него поддержки и утешения.

Айгерим сидела близко к огню, и чистое лицо ее, отражавшее беглый свет пламени, разрумянилось, купаясь в его лучах. Полы ее шубки, из шкурок лисьих лапок, покрытой плотным черным шелком, были с подбоем из куньего меха. Роскошность шубы дополняли крупные розовые жемчуга, вкрапленные в витые серебряные пуговицы. Белая женская повязка-кимешек, устроенная на ее голове с особым изяществом, сияла чистотой. Дорогая, нарядная одежда подчеркивала безупречную красоту зрелой, немного располневшей Айгерим. Сидя у очага, она шила мужу зимний тымак из меха красной лисицы.

Занятый чтением, Абай изредка поднимал голову от книги и взглядывал в небо за шаныраком, наблюдая погоду. Дважды он справлялся у Злихи, заходившей в юрту со двора: не расходятся облака? Не проясняется ли небо?

После утренней трапезы, совершенной в молодом очаге, пришли в юрту Магаш и Акылбай с друзьями. Вслед за ними отдельной группой явились привычные в ауле Абая гости, свои люди: Ербол, Кокпай, певец и скрипач Мука, Баймагам-бет и другие. Это были гости самого Абая. Дармен же, Какитай и молодой сэре Алмагамбет были гостями дома Магавьи.

Когда Ербол занял свое привычное место на торе, возле Абая, хозяин и у него спросил о погоде:

- Как там, снаружи? Не проясняется?

Абай снял очки, закрыл и отложил книгу и осмотрел присутствующих в доме. Айгерим, с улыбкой глядя на него, заметила:

- Что-то вы, дорогой, уже с самого утра который раз справляетесь о погоде! Или на дворе - лютая стужа зимнего джута?

Абай с откровенным восхищением посмотрел на жену. Яркий румянец горел на ее щеках, выразительно подчеркивая нежную белизну лица, безмятежно веселого. Ее мелодичный смех, словно звон серебряного колокольчика, высоко вознесся над серой будничностью и унынием осеннего ненастья. Смех Айгерим напоминал непроизвольную радость майского утра. Надолго задерживая свой взгляд на пригожем лице жены, Абай говорил ласково:

- Айналайын, ты точно заметила, что я часто справляюсь о погоде. Вместо этого мне чаще следовало бы поглядывать на тебя, и ни о чем таком не спрашивать! Хоть снаружи и пасмурно, а в доме моем, оказывается, светит солнышко! Посмотри, Ербол, она ведь сияет как радуга! Ну какая там серая осень сможет затмить такой свет!

Смущенная Айгерим пунцово покраснела. И вновь прозвучал ее негромкий переливчатый смех. И все, глядя на нее, заулыбались. Она же обернулась к Злихе и велела подавать гостям кумысу. Быстро был расстелен новый синий дастархан. Начиная с Абая, служанка стала подавать в желтых чашечках кумыс, наливая его из большой чаши половником, затейливо украшенным узорами из чеканного серебра.

Густой, матово-белесый осенний кумыс сегодня был особенно хорош. Не успевший перебродить за одну прохладную ночь, еще не пенистый, он скорее был по вкусу как саумал, отстоявшееся кобылье молоко. С особенным удовольствием выпив по первой чашке, гости стали нахваливать: «Ай да кумыс! Какой вкус, аромат! Одно удовольствие!» В предвкушении варившегося на ярком огне мяса, попивая кумыс, гости пришли в хорошее расположение духа. Создалась самая непринужденная обстановка, дружеский сход в доме Абая обещал быть интересным и приятным.

Вчерашний разговор о печальной судьбе Енлик и Кебека заставил задуматься всех, каждого по-своему. Старшие, Кок-пай, Ербол, Мука и Баймагамбет, разговаривали об этом еще с утра, до прихода к Абаю, находясь в гостевой юрте. Историю Енлик - Кебека лучше других знал Ербол. Он толковал о жестоком приговоре бия Кенгирбая как о деле, без всякого сомнения, вынужденном, - ибо тобыктинцы были слабы и малочисленны, заступиться за своего, виновного, джигита они все равно бы не смогли. Толкование Ербола ни у кого из старших не вызвало ни сомнения, ни возражения. Событие было воспринято просто как предание старины.

У молодежи, в юрте Магаша, эта тема также горячо обсуждалась с самого раннего утра. Молодые акыны круга Абая -Акылбай и Магаш, его сыновья, а также Какитай и Дармен при обсуждении трагедии Енлик и Кебека пошли в том направлении, которое обозначилось вчера: сострадание, жалость к убитым юным возлюбленным и осуждение тех, кто обрек их на смерть. В молодом кругу было как раз много волнений, споров, страстных высказываний.

Камнем преткновения, который молодежь не смогла обойти, был довод Абая о необходимости «правды жизни» при создании поэтического произведения. Абай-ага наставлял: «Только найдя эту правду, ты придешь к настоящей поэзии». Дармен воспринял это наставление таким образом:

- «Правду» из уст Абая я понимаю как назидание нам. Это по поводу того, как воспринимать нам бия Кенгирбая. Потомкам не надо раболепствовать и возводить в божество своего предка: «был он светочем мира», «мы не достойны и праха с ног его». Об этом и предостерегает Абай-ага. Он указывает: ищи только правду, если были при жизни какие-то пороки у нашего святого предка, говори об этом смело, ничего не утаивай.

Из этих слов Дармена выходило, что в поэме, которую собирался написать, он мог и осудить Кенгирбая. Но тут ему возразил Магаш, стараясь сдерживать свое волнение:

- Прежде всего, надо понять, что есть правда, истина? Можно ли считать истиной все то, о чем твердят люди, повинуясь законам веры и старым обычаям? Если это так, то ничего не остается, как только молиться аруаху Кенгирбая, возжигая ночью на его могиле поминальные огни... и никто не может его осуждать. Но можно ли назвать правдой только то, что одобряется большинством? Вот еще один вопрос. Друзья, часто бывает, что это не так! Истина не совпадает с мнением толпы! Наоборот - истина как раз противостоит заблуждениям этого большинства, и только она способна вывести заблудившуюся толпу на правильный путь! Так что в нашем случае мы должны прежде всего выяснить, в чем правда!

Высказывался и Акылбай, - несмотря на то, что говорил он всегда не очень бойко, тяжеловато, произнося слова хрипловатым, как у его матери Дильды, низким голосом, - мысли простоватого с виду Акылбая всегда были основательны, хорошо выверены и глубоко продуманы.

- Я сейчас буду говорить не о Кебеке и не о Кенгирбае, - неожиданно для всех начал он, - а кое о чем другом. Вот, скажем, что означает понятие хакикат? Вы знаете - это высшая истина. Которая существует для всех времен, для всех людей, для всей вселенной. Но может ли быть такое? Вот и другие понятия - гадилет, справедливость, и шафкат, милосердие, зулмат, вечный мрак, - все они являются ли неизменными раз и навсегда? Одинаково ли понималось все это во все времена, джигиты?

Какитай, еще один любомудр, с удовольствием выслушал Акылбая.

- Аке, я понимаю ваш вопрос как повторение тех вопросов мудрецов, о которых писали они в своих книгах. Но каверзность вашего вопроса в том, что вы его подводите под готовый ответ: «нет хакиката для всех времен». А раз так, то и справедливость, и зло не понимались одинаково в разные времена. И тогда можно допустить, что во времена Кенгирбая убийство несчастных Кебека и Енлик вовсе не посчиталось злом! Гадилет того времени вполне оправдывал их жестокую казнь. Не так ли, брат? - высказался Какитай и выразительно посмотрел на Магаша...

Молодой круг Абая проводил в подобных диспутах много времени. Порой, в горячей состязательности, молодые умы забредали так далеко, что не в силах были сами выбраться из философских дебрей, - тогда они обращались за помощью и советом к своему учителю.

Бывало, как в противостоянии Акылбая и Какитая, что спорщики невольно выходили за пределы мусульманской книжности и начетничества, что и было явлено в иронических словах Какитая. Магаш ответил ему одобрительным взглядом и после некоторого молчания сказал:

- Какитай, ты лучше всех нас освоил русскую грамоту, потому и, наверное, твое толкование слов Акылбая похоже на высказывания некоторых русских мыслителей в их книгах. А у них часто бывают очень глубокие мысли. Но это - если смотреть с их точки зрения. А если посмотреть с мусульманских позиций. - и тут Магаш засмеялся, - вы оба делаете уверенные шаги к вероотступничеству и ереси.

Какитай сразу принял шутку Магаша, также засмеялся в ответ и произнес, нарочито понизив голос:

- Мне можешь говорить что угодно. Но не высказывай этого при Кокпае и Шубаре! Они ведь сразу же скиснут или начнут бушевать, когда толкования канонических книг явно выйдут за пределы дозволенных комментариев!

На Акылбая же произнесенное младшим братом Магашем слово «вероотступничество» произвело сильное впечатление. В отличие от Магаша и Какитая, немногословный Акыл-бай был ретивым исполнителем правоверного устава.

- Магаш, ты к чему меня подталкиваешь, говоря о вероотступничестве? - посуровевшим хрипловатым голосом прогудел он. - Я никогда, кажется, не оступался и не забывал обращаться лицом в сторону Мекки. Чего вздор мелешь?

Улыбнувшись, Магаш поддел брата еще заковыристей:

- Акылбай-ага, у меня нет никаких сомнений насчет того, что вы знаете, где Кааба. Но если то, что высказали вы совсем недавно, соответствует истинному вашему убеждению, то вы, брат мой, далеко в сторону ускакали от Каабы!

Все еще не совсем понимая, Акылбай продолжал молчать, ожидая конца речи Магаша. А тот говорил:

- Я запутался в ваших противоречиях, джигиты. Вы говорили: «разным временам сопутствовали разные истины». Значит, в разные времена справедливость также воспринималась по-разному. Зло тоже определялось по-разному. Но разве так сказано в Коране - в аятах, хадисах? Нам свойственна самоуверенность, наверное, когда говорим: да, мы идем по пути, указанному Пророком. Если истина, зло, справедливость видоизменяются в каждую эпоху, как вы утверждаете, то ведь и вера должна изменяться? А разве такое возможно? Разве может религия, создающая вечные каноны для верующих, видоизменяться? Из ваших слов вытекает, что может - это и является ересью! В таком случае, может статься, в иное время, в ином правоверном обществе и пророк не будет признан пророком! А его дядя Абужахил, язычник и упрямец, так и не принявший мусульманской веры, не будет причислен к язычникам. Вы уж не сердитесь, Акыл-ага, но что-то не получается по-вашему.

Какитай и Дармен защелкали языками от восхищения, пленившись остротой мысли Магаша. Однако неповоротливый, медлительный Акылбай, объединив все выдвинутые против него обвинения, смог против них выставить единый многомудрый ответ:

- У нас, в мусульманском мире, имеется такое понятие: меняются времена, приходит новая эпоха - появляется новый пророк. Появляется и новая великая книга. Так ведь и было: сначала были Талмуд, Ветхий Завет, потом Евангелие, затем Коран. Приходит новое время - несомненно меняется канон веры, но неизменным остается учение о вечном Едином Создателе!..

Дармен с любопытством и удивлением смотрел на Акыл-бая, тот с достоинством спокойно взирал на друзей. Нашел все-таки ответ старший сын Абая!

- Уа, нашего Акыла-ага голыми руками не возьмешь! А ведь казалось, что Магаш и Каке уже объехали его! - воскликнул Дармен.

Теперь Акылбай, приободрившись, позволил себе пошутить над младшим братом:

- Как видишь, айналайын, Магаш, не всегда это получается у вас с отцом: куда хочу, туда и заворочу. Воля ваша, но вам не надо пытаться всех впрячь в свою упряжку! - посмеиваясь, завершил Акылбай.

В голове Магаша было кое-что еще, что мог бы он выдвинуть в споре, например, мысль о том, что и после прихода самого Пророка время не остановилось, произошло в мире немало перемен в человечестве. Дитя человеческой истории все еще растет - так и по пришествии последнего пророка... Но, памятуя о том, что Кокпай, Шубар и Акылбай всегда выступают как ревностные мусульмане, Магаш не стал выставлять перед ними свою мысль. Ему было вольготно разговаривать с самим Абаем и с Какитаем, которым вовсе было не свойственно проявлять настоятельность правоверных книжников.

Разговаривать свободно, открыто о религии они могли, оставаясь только втроем - Абай, Какитай, Магаш, - поэтому он, ценя это духовное содружество, решил не испытывать судьбу и не задевать истовых правоверных чувств своего старшего брата. С другой стороны, горячность юного Дарме-на по поводу правды жизни в искусстве вызывала в Магаше сочувствие и понимание.

Для Дармена вопрос правды, поднятый им сегодня, был очень важен, поэтому он никак не мог отойти от него. Он чувствовал, что у остальных из круга Абая, получивших более основательное русское образование, а также и впитавших много из мусульманских книг, знаний намного больше. Но это не вызывало у Дармена ни зависти, ни ущемленности, наоборот, - круг молодых порождал в его сердце только чувства большого уважения и восхищения. С восторгом он думал: «Где я среди казахов мог бы услышать такие умные разговоры, как у Абая и его сыновей!»

Он был счастлив, что принят в круг Абая, что сам Абай-ага согрел его вниманием и заботой, словно родного сына. Однако его поручение - именно ему, Дармену, написать поэму о Кебеке и Енлик, внесло в сердце молодого акына великое беспокойство. Как же ему быть с условием правды жизни, что должна лежать в основе поэмы, - о чем говорил вчера Абай? Об этом он и попытался сказать друзьям в конце разговора:

- Ваши споры так глубоки и поучительны. Но как мне быть, - ведь на мои вопросы вы не дали ясного ответа, агатаи. Вопросы эти остались покинутыми, словно сироты. Не ответив на них, вы ускакали в бескрайнюю степь... Так на чьей стороне правда - на стороне Кебека или тех, которые обрекли его на смерть? И как все это должно соотноситься с хакикатом?

Словно считая неуместным вновь возвращаться к прошлому разговору, Какитай стал сводить все на шутливый лад.

- Е, вам не кажется, что мы загнали сами себя в горячее пекло и теперь топчемся на выжженном месте? - воскликнул он.

Все рассмеялись. Но Магаш бросил внимательный взгляд на Дармена и, заметив, как тот расстроился, не получив должного ответа, попытался накоротке успокоить его:

- Ты же видел, Дарменжан, как мы распинались перед тобой, пытаясь определить твою «правду». Но за самым правильным ответом придется, пожалуй, обратиться к самому учителю.

К этому часу вернулся молодой певец Алмагамбет, которого посылали посмотреть, что происходит в юрте Абая. Джигит доложил друзьям:

- Абай-ага попил чаю, читал книгу. В гостевой юрте закончили пить чай, и Ербол-ага с друзьями перешли теперь в очаг Айгерим. А там, в казане, на медленном огне, варится мясо жеребенка, в доме тепло, гости ведут хорошие разговоры, -так что самое время и нам присоединиться к ним.

И вскоре молодежь перешла в юрту Абая, послушать и принять участие в общем разговоре. За кумысом продолжился тот серьезный разговор, который начался в молодежной юрте и о котором вкратце поведал старшим Магаш. Абай выслушал его с большим вниманием, уставив взгляд своих черных ярких глаз на любимого сына. Когда Магаш уже заканчивал рассказ, снаружи послышался быстро приближающийся топот, смолк рядом с юртой, поднялся суматошный собачий гвалт, прозвучал мужской голос, прикрикнувший на псов, - и в юрту вошел, решительно откинув войлочный полог, рослый человек. Опережая его, в дом хлынул поток холодного воздуха. Всколыхнулось пламя в очаге, синеватый едкий дым разошелся по юрте, достигнув тора. Кто-то из гостей закашлял, кто-то прикрыл рукою заслезившиеся глаза. Путник, невольно нарушивший интересный разговор, был встречен всеобщим сдержанным молчанием.

Прибывший, аксакал с окладистой бородою, не стал первым произносить приветствие, а стоял и ждал, когда салем прозвучит от присутствующих в доме. Это был старый Жуман, сородич Абая, и все присутствующие, кроме хозяина очага, встали со своих мест и начали приветствовать нового гостя, уступая место ему на торе. Вслед за Жуманом вошел его сын, Мескара, коренастый, смуглый джигит, внешне совершенно не похожий на отца. Айгерим подошла к Жуману и учтивым поклоном приветствовала старшего шурина. Абай не стал скрывать своего недовольства тем, что бесцеремонный родич своим появлением нарушил ход интересной беседы. Тем более, что кайнага Жуман, старший родственник Абая, не вызывал у него особенно теплых чувств. Холодноватым взглядом он сопроводил незваного гостя, пока того усаживали на почетное место.

Известный по всей округе пустомеля и сплетник, Жуман не пользовался расположением Абая и приглашен в гости не был. Но, узнав о том, что в доме Абая будут забивать стригунка, родич заявился без всякого приглашения. Ибо ему в эту ненастную осеннюю пору до смерти хотелось попасть в чей-нибудь теплый благополучный дом, обогреться там, наесться горячего жирного мяса и вдоволь попить хорошего кумыса, - ибо всего этого он не мог позволить себе в своем убогом очаге. С собой Жуман привел сына, такого же пустомелю и болтуна, как и он сам. С утра он велел Мескаре сесть на коня и выехать со двора к чужому аулу, чтобы сынок издали проследил, когда появится дым над тундуком Абаевой юрты. И вот теперь оба пожаловали как раз к обеду.

Подобных незваных гостей в щедром доме Абая появлялось немало, - тех, что и зимой, и летом заявлялись без всякого приглашения, с единственной целью: со всем рвением разделить с хозяевами обеденную трапезу, откушать на славу, а потом, откинувшись на подушки, сделать вид, что слушают назидания Абая-ага. Порой, не произнеся ни слова в ответ, они бесцеремонно поднимались и уходили, довольные лишь тем, что животы их набиты мясом и там побулькивает дармовой кумыс.

У Абая отношение к таким гостям было одно: он не обращал на них внимания, если только они не мешали текущей интересной беседе среди достойных гостей. И в этот раз Жу-ман с его сыном, усердно принявшиеся за кумыс, были тотчас забыты Абаем, и он продолжил прерванный разговор о понятиях «хакикат» и «правда жизни». Так как тема эта больше других занимала юного Дармена, Абай, учитель молодых акынов, заговорил, обратив свой взор на него:

- Мы с вами говорили, что если акын берется сказать свое слово, то оно должно быть проникнуто правдой жизни. Что это значит? Об этом хорошо сказано у русских хакимов, ученых людей, мыслителей нового поколения. Они говорили, что поэтическое слово призвано не только освещать жизненные явления, но и объяснять. И обязательно оно должно давать свою оценку происходящих событий, - обличая или, наоборот, восславляя их. Мысль, как мне помнится, принадлежит хакиму Чернышевскому. Так что если вдруг кому-нибудь из вас придется упоминать о наставлениях Кенгирбая, то не надо без конца повторять о нем такие в общем-то бессодержательные, истертые слова, как «о, великий», «о, священное создание», какие весьма охотно употребляют многие нынешние акыны. Писать надо правду жизни той эпохи, в которой он жил, и не восхвалять его до небес, как делают теперь, но рассмотреть его деяния на уровне человеческих поступков. - Так говорил Абай, высказывая вслух перед своими учениками одну из самых важных своих мыслей.

По обсуждаемой теме Абай высказался предельно ясно: «Жестокое убийство Кебека и Енлик, привязанных к хвостам лошадей, произошло не потому, что другого выхода не было, а только из-за того, что Кенгирбай не пожалел бедняг, не заступился за них, а решил предать их смерти».

Этот разговор за кумысом увлек молодых акынов и друзей Абая. А прожорливый Жуман, вдоволь напившись кумысу, совершенно не слушал Абая и, насторожив глаза, следил только за Айгерим и Злихой, готовивших мясо в казане. Однако кое-что из слов хозяина доходило и до ушей Жумана, непонятностью своей сея тревогу и смуту в его душе. И тогда он, утомленный и подавленный недоступным для его ума разговором, причмокивал губами, широко зевал - и вдруг на какое-то время проваливался в глубокую, неодолимую дрему. В особенности тяжко пришлось бедняге, когда Абай перешел в разговоре с молодежью на тему хакиката, вечной истины. Ее старый Жуман уж не смог вынести. Он подал знак сыну, чтобы тот поднес ему подушку, прилег на бок и, укрывшись халатом-купи, на время отрешился от внешнего мира.

- Понятие это глубокое, очень важное, - говорил между тем Абай. - Хакикат толкуют по-разному. Ислам толкует это понятие в канонах имана, где сказано: «Вся правда в Коране, и это есть истина». Не стану прибегать к велеречивости, но прямо приступлю к тому, что сказал один мудрец прошлого, оспаривая писание Корана...

Кокпай беспокойно закашлял, поперхнувшись. Он с тревогой уставился на Абая-ага, словно ожидая: что-то сейчас скажет не то! А вся молодежь так и склонилась в едином порыве вперед, к Абаю, уставив свои нетерпеливые, горячие взоры на него.

- Этот философ говорит: «Допустим, мы поверим тому, что Слово Корана передано Всевышним, его истинным создателем, непосредственно своему последнему Пророку. Тогда это, и последнее по времени, Слово должно своей истинностью, глубиною превосходить мысли и открытия всех ученых мира. В Слове Всевышнего должны содержаться наука всех наук, правда всех правд, самая высшая мудрость. Однако получается ли так?»

Все присутствующие замерли, не сводя глаз с Абая.

- «Но почему эта книга последнего Пророка не превосходит книги гениев Древней Индии, мыслителей Древней Греции?» - спрашивает философ. И ответы на вопросы - что такое Вселенная? кто ее Создатель? что собою представляет душа человека? - ответы на эти вечные вопросы человечества Коран дает менее глубокие, чем сочинения мудрецов прошлого. В учении Шакья Муни, создателя религии буддизма, которую исповедуют и китайцы, и монголы, этим вопросам уделено гораздо большее внимание. А что касается научных сведений о мироздании, о космогонии и астрономии, а также сведений о строении человеческого тела, то в Коране они даны, к сожалению, в преломлении сказок, мифов и легенд, - что вызывает порой невольную улыбку... Так говорил один мудрец, хаким прошлого, - завершил Абай и с улыбкой оглядел лица слушателей.

Все сидели молча, лишь один Кокпай, прижав ладони к груди, прошептал - словно выдохнул:

- Астапыралла!

Дармен, Магаш и Какитай не смогли скрыть в выражении своих молодых лиц, насколько захватили и взволновали их слова Абая. Между тем он продолжал:

- В Коране иносказательно выражены образы зла - «бесовские силы», «чародейства», в которые трезвомыслящий человек никак поверить не может. Помните, из Корана? «Алем тарак айфа фаггала раббука би асхабиль филь...» - «посмотрите, как за грехи перед Всевышним был наказан народ филь», прилетели волшебные птицы с камнями в клювах, каждая бросила камень на голову грешника и убила его. Это сказка, в реальность которой поверить, конечно же, невозможно. А что мог сказать просвещенный человек про молитву, которую наш Кокпай читает по пять раз на дню во время намаза... - «Куль агузи би раббиль фалях...» - в ней раб божий просит Всевышнего защитить его от козней нечестивой старухи-колдуньи, которая может навести порчу. По словам философа, это ничем не отличается от камланий шаманов, заклинаний знахарей, которым в наши дни уже мало кто верит! Так некоторые вечные истины-хакикат в наши дни превращаются ни во что!

Самые молодые, а вместе с ними и Абай, весело рассмеялись, но Кокпай молча встал и, не сказав ни слова, покинул юрту. Дармен и Какитай засмеялись еще громче.

- Кокпай убежал, чтобы не усомниться в своей вере! - насмешливо молвил Магаш.

Какитай вторил ему:

- Абай-ага! А ведь Кокпай не мог не бежать. Слова вашего философа бьют прямо в глаз. После его беспощадной правды ничего не остается, как только сбежать куда подальше!

От громкого смеха Абая и его друзей проснулся Жуман, поднял с подушки голову. Он неодобрительно посмотрел на хозяина, поводил из стороны в сторону покрасневшими со сна глазами. Огонь под казаном уж давно, оказывается, прогорел, мясо сварилось, стало быть, - а хозяин не приглашает к трапезе и все еще продолжает свою болтовню!

Заметив, как сильно был расстроен Кокпай, Абай-ага задумчиво молвил:

- Если почитать сочинения многих других мудрых философов, то можно натолкнуться на еще более безутешную правду. Но нельзя же каждый раз срываться с места и бежать, как Кокпай! Имеешь твердую веру - стой за нее, научись выслушивать то, что о ней говорят. Защищай истину от клеветы, научись размышлять, взвешивать в уме, сопоставлять одно с другим.

После сказанного Абай вновь вернулся к начатому молодежью разговору о правде жизни в искусстве.

- Итак, вы хотели связать тему правды с творчеством акына. Но это как раз то, мои дорогие, о чем надо вам размышлять постоянно, что всегда должно быть в вашей памяти. И недавний наш разговор о хакикате связан с вашей темой. Несомненно, джигиты, что в разные эпохи, в различных обществах и правда выглядит по-разному. Посмотрите на прошлые религиозные мифы, вспомните о великих мыслителях, чьи откровения казались вечными и неизменными. Но проходит время - и все выглядит по-другому. За примером не надо далеко ходить: вспомните о вчерашнем случае, с чем столкнулись Дармен и Магаш! Разве сейчас зло и насилие не выглядит по-новому? Насилие и сегодня действует, доказывая свою правоту. Зло оправдывает себя своими «законными действиями».

Помрачневший Какитай вскинул голову и быстро заговорил:

- Ойбай! Вы что, думаете, - окружению Азимбая нужно чувство правоты? Да никогда! Кроме злодейства и насилия они ни на что не способны, ничего другого им и не нужно.

Абай со спокойной усмешкою посмотрел на него.

- Не ошибаешься ли, не судишь поверхностно, баурым? Правду в разные времена действительно представляли по-разному. Считают ли Азимбай, Такежан несправедливыми свои действия? Ни в коем случае! Они свою правоту выставляют вот в каком виде: «это мой кусок, моя доля, мой удел, потому что я из рода Иргизбай». Такова была правда и у деда Оскенбая, и у отца Кунанбая. Они считали, что, отойдя от нее, перестанут быть достойными потомками своих предков... Ну а какова правда у тех из бедных аулов, которых они угнетали? Этих правда была в том, чтобы сберечь свои головы. Тут есть над чем поразмышлять поэту. Пишите о прошлом, пишите о настоящем, - но все поверяйте правдой жизни, исходящей от простого народа! Здесь будьте тверды, верьте в справедливость народа и в прошлом, и в будущем! И если печаль обездоленных велит мне идти против такежанов, вступить с ними в схватку, то я открыто пойду на это. Все мои стихи и песни должны служить народу, так подсказывает мое сердце, к тому подвигает меня моя совесть.

Далее Абай в развитие своего разговора перешел на другую тему. Он заговорил о России.

- Какую правду мы должны сказать о России, о русском народе? Если взять среди нас, казахов, таких людей, как Ораз-бай, Жиренше и, тем более, Такежан, - они считают, что Россия - это белый царь, которого надо бояться, но от которого зависит, получат ли они должность волостного для себя или для своих детей. Или какое-нибудь другое выгодное место, чтобы умножить свое богатство, расправиться с недругами, вымогать взятки. В сущности, они - недруги России, той великой, настоящей России, которая несет казахскому народу свет своей культуры и искусства. Такая Россия - друг для казахского народа, это могучая страна с бесчисленными городами, в которых есть школы, библиотеки, больницы, величественные дворцы. Россия - это железные дороги, протянутые до Сибири, это пароходы на Иртыше, это заводы и фабрики, где работают умные машины, шьют одежды, изготавливают станки и различные приборы. Но самое главное для нас - это ее необъятная культура, великие знания и мысли просвещенных людей и прекрасное искусство. Знайте, джигиты, такова подлинная Россия, и никогда она не станет чураться нас, не оттолкнет, если мы обратимся к ней за ее великими знаниями, а наоборот - приветливо ответит: «Приходите, учитесь!» И все это правда, друзья мои, но эта правда - не для всяких там Оразбаев. - Так закончил свою речь Абай, сидя перед гостями на торе, широко разведя в стороны руки, ладонями на слушателей.

Глубоко вникнув в слова Абая, Ербол про себя отметил, что его друг сегодня высказал особенно ценные для себя, самые сокровенные мысли. Во всем поддерживая Абая и сочувствуя ему, Ербол в душе сокрушался, что не все из их поэтического круга разделяют взгляды Абая-ага. Кокпай, теперь отсутствующий, был одним из них. Любимый ученик акына-ага, Кокпай недавно высказался, беседуя наедине с Ерболом: «У Абая один недостаток - он сильно обрусел... Теперь что прикажете делать: покорно смотреть в рот русским, ждать их повелений?» Во время недавней речи Абая о России Ерболу вспомнился этот разговор с Кокпаем. Чем же отличается он от Оразбая, Жиренше и других, порицавших Абая за слишком тесное сближение с русскими?.. А ведь сегодняшние мысли его очень разумны и глубоки. Они вполне ложатся в завершение важного, значительного разговора...

К тому времени уж сняли казан с очага, - чего с таким нетерпением ждал старик Жуман. Люди стали готовиться к трапезе. Помыли руки, уселись кружком на торе. Жуман приступил к мясу, достав из ножен большой острый нож с рукояткой из желтой кости. Добравшись до еды, старик вновь обрел свою обычную словоохотливость. Все еще злясь на Абая, что тот своими длинными разговорами оттягивал время обеда, Жу-ман теперь захотел расквитаться с ним и, пользуясь правом старшего, решил позлословить над хозяином.

- Е-е, никак не могу понять наших казахов! Сами талдычат, не переставая, словно собаки брешут, а меня ругают за болтовню, даже наградили прозвищами: «Жуман-трепач», «Жуман-пустомеля». Это кто же из нас болтун и трепач, уважаемые мырзы? Если все люди, умеющие поговорить, считаются болтунами, то неужели и сам Кунанбай-ходжа, в бытность свою собиравший людей и говоривший перед ними целый день, мог быть назван болтуном? А взять нашего Абе-ке - сегодня он один говорил, и за все время, пока варилось мясо, никому не дал рта раскрыть - разве он не болтун? Не пустомеля? Так что не обзывайте меня больше трепачом, найдутся, как видите, похлеще меня!

Услышав это, Абай от души расхохотался, упираясь кулаком в бок. К нему присоединилась звонким, переливчатым смехом и Айгерим. Засмеялись и молодые гости.

- Уай, аксакал! - воскликнул Абай. - Ты меня развеселил от души! Но хочу тебе сказать, что не обязательно уж очень много болтать, чтобы пустомелей назвали! Достаточно сказать всего одну вещь: «Эй, жена! Какой я умный, что успел с утречка сбегать по-большому!»

Слова Абая вызвали в юрте громкий хохот, бурю веселья. Все знали эту байку. Прошлой зимой, выглянув в дверь и заметив, что быстро портится погода, наметает снег и усиливается ветер, Жуман подозвал свою старуху и с ликованием в голосе воскликнул: «Ты только погляди, жена! Как завьюжило! Апырай, какой я умный, что успел вовремя по.ть!»

Какитай и Дармен так смеялись, что не могли даже нарезать себе мяса, поданного на дастархан. Акылбай, сидевший рядом с отцом, ниже его, склонился к Айгерим и, с улыбкой на лице, зашептал ей в ухо:

- Женеше...

Акылбай, моложе отца всего на семнадцать лет, не называл Абая отцом, тем более, Айгерим - матерью. С детства он привык называть отца - Абай-ага, а к его молодой жене обращался как к старшей родственнице - женге, ласкательно - женеше. Себя считал, скорее, младшим сыном Кунанбая и Нурганым, в доме которых вырос, а к Абаю относился как к старшему брату. С улыбкой, прищурившись, он тихо говорил в ушко Айгерим:

- Женеше, ау, как же глуп этот наш кайнага! Не поймет даже, что помирает, когда смерть уже догонит его! Видели, как его Абай-ага выстегал? Бисмилла! Я бы не желал испытывать на себе такие шутки, пока мне мила жизнь!

Еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, Айгерим отворачивала лицо от старого шурина, Жумана, делая вид, что разговаривает со своей служанкой Злихой, сидевшей за ее плечом. А Жуман тем временем, уже не помня, что над ним посмеялись, усердно набивал брюхо нежным мясом жеребенка, отрезая от окорока изрядные куски. Наконец, насытившись, запив еду горячим бульоном из деревянной крашеной чаши, Жуман снова заговорил:

- Ну что, вдоволь потешились надо мной? А теперь я вам скажу такое, что вы перестанете смеяться! В последнее время я все не мог понять - отчего это так осмелел род Жигитек? Недавно ведь я жаловался тебе, Абай: «Один из их аулов, кочуя по долине Колькайнар, стравил своей скотине большой стог моего сена». Так вот, милые-дорогие, эти жигитеки, знаете ли, совсем обнаглели. Стали вторгаться на земли Иргизбая. Посмели пререкаться с самим Азимбаем, голодранцы нищие! Говорят, стали сбиваться в стадо и мычать, как коровы, напуганные волчьей стаей. Но если Азимбай - один из самых достойных людей рода Иргизбай, то кто такие они перед ним - эти оборванцы из Жигитека? С кем они собираются тягаться?

При этих словах Жумана молодой Дармен фыркнул и проговорил неторопливо, внимательно глядя на старика:

- Вот вам еще один пример того, какими могут быть разными истина, правда... Об этом и говорил Абай-ага.

На говорившего Дармена старик Жуман даже не обернулся. Он пытливым взором уставился на Абая. А тот самым откровенным образом отвернулся от Жумана и перестал обращать на него внимание. И тогда Жуман возвысил свой и без того излишне громкий голос:

- А теперь слушайте все! Да повнимательнее! Недавно на краю нашего аула спешился гонец, ехавший в сторону аулов Жигитека. Он чуть не лопался от радости, сообщая нам новость, и требовал суюнши! Этот гонец был жигитек из рода Тусипа - большеносый Мадияр. Как говорится, он скакал во всю прыть, надрывая глотку и на всю степь оглашая: суюнши! И сказал нам большеносый Мадияр: «Наконец-то и к нам пришел праздник! Кудай услышал нас, увидел слезы всего Жи-гитека. Наш защитник, опора наша, арыс наш возвращается! Базаралы сбежал с каторги и скоро будет с нами!»

Новость Жумана поразила всех в юрте. Абай вскричал: «Да это же замечательная весть!» Молодежь, вскинувшись вослед радости Абая, искренне радовалась.

- Апырау! Неужели он жив и здоров?

- Значит, уцелел наш Базеке!

- Появился вновь, словно на крыльях прилетел!

- Какая радость для родичей!

Жуман не был склонен к радости - его, как и многих ир-гизбаев, новость эта скорее огорчала и тревожила. Но мысли свои он не стал высказывать вслух, а ударился в предположения:

- Если акимами волостей были бы Такежан или Шубар, вряд ли он посмел заявиться в родных краях. А узнал, наверное, что во власти Кунту, услышал, должно быть, что должность ускользнула из рук сына хаджи Кунанбая, то и решился на побег, понадеявшись, что его не выдадут свои. Чему вы радуетесь? Думаете, он вам счастье принесет? Как бы не так! Вы еще почувствуете на себе, на что он способен, злодей! Запомните мои слова!

Тут Абай гневно прикрикнул на него:

- Довольно, аксакал! Перестань зря наговаривать. Если нет у тебя сорокалетней дружбы, не должно быть и сорокалетней вражды. Какую месть ты можешь иметь к Базаралы? Вернулся он живым - иншалла! Слава Всевышнему! Пусть ему сопутствует удача! - говорил Абай, сурово глядя на Жу-мана; затем обернулся к друзьям.

- Вражду и суровость оставим другим детям Кунанбая, а в этом ауле мы воспринимаем весть с радостью! Он всегда слыл славным джигитом в народе. Друзья мои, если вы разделяете мои чувства, то завтра же садитесь на коней и выезжайте в Семипалатинск, встретьте его! Это мое решение и моя воля. Передайте ему братский привет и добрые пожелания, - завершил Абай.